Том мысли

Беда в том, что я всегда был слишком любопытен. А ведь сколько себя помню, душа моя искала покоя. Это разум жаждал знаний. И видится мне, одна судьба человеческая не может вместить оба этих стремления. Теперь я знаю — муки мои не окончатся и со смертью. Ах, как хотел бы я забыть о своей участи, провести последние часы в горячечном бреду неведения… Шепот по ту сторону двери не позволит мне даже этого. Всё чаще она приходит ко мне. Ногти её скребут по дереву. В голосе, ранее неразличимом, я слышу теперь слова. Хотя мне и хочется думать, что всё это — вой ветра и игра воображения. Потому что от слов её кровь стынет в жилах. Я ослаб за эти дни и знаю — время моё заканчивается. Я должен, однако, изложить свою историю — во всех необходимых подробностях. Надеюсь, мертвец, из рук которого ты вырвешь этот том, не нанесёт тебе серьёзных ран — теперь я понимаю, что и при жизни совершил достаточно зла. На страницах этого сочинения ты найдёшь магические формулы, которые будут тебе эффективной защитой от морока, от наведённого страха, сковывающего плоть. Таков результат моих многолетних изысканий — надеюсь, он будет тебе полезен. Сей текст, предваряющий формулы — не читай, если не уверен в крепости собственной веры. Я намереваюсь пролить на эти страницы яд запретного знания, который не могу удержать уже в себе. Остерегайся его, ибо он лишает покоя. Я рос сиротой, и долгое время происхождение моё было мне неизвестно. Родителей я помнил смутно. И знал о них только то, что в Империи они были чужаками. Настоятельнице приюта рано открылось, что хорошего послушника из меня не выйдет. Уже в детстве я был склонен к свободомыслию, а значит — слаб в вере. Кроме того, ещё тогда, в отрочестве, проявились мои склонности к магическому искусству. Обычно спонтанное проявление дара случается лишь у наследных волшебников из сильных династий. Но, по понятным причинам, пусть и редко, в сиротские приюты тоже бьёт молния. Не буду распространяться здесь о том, как обучался магическому ремеслу. Отмечу только, что другие волшебники меня сторонились. Возможно, причина была в моём таланте (отбросив скромность признаю, искусство давалось мне легко), а может — в более тёмной, чем у прочих учащихся, коже. Последнее я связывал с тем, что часто выбирался в город, где легко терялся в толпе загорелой имперской бедноты. А вот в академии, среди бледных от излишнего усердия учеников, я выделялся. Уже тогда я понял, что знания содержатся не только в библиотеках и искал их повсюду. Об одном эпизоде моей учёбы рассказать всё же стоит. Магистр Винфрид относился ко мне лучше прочих. Думаю, старый волшебник разглядел во мне неуёмную жажду познания, которой был заражён и сам. В ту ночь он нашёл меня в библиотеке академии. Я просматривал архивные подшивки новостных листков, пытаясь найти информацию о своих родителях. По правде, меня не слишком интересовала их судьба. Я уже научился не жить прошлым. Но особый сорт интуиции, которым бывают наделены только учёные, подсказывал — история моего рода может помочь в тех изысканиях, которые я считал делом своей жизни, и которые успели зайти в тупик. В ту ночь, тёмную и безлунную, магистр Винфрид явился в архив всклокоченным, полным смятения. Он был зол и весел. Сказал, что в этой библиотеке без него не нашлось бы и одного по-настоящему стоящего сочинения. Книги, представляющие хоть какую-то ценность гниют в архивах инквизиции. Впрочем, как он сказал, всегда находятся исключения. Магистр прошёл вглубь зала и, применив искусство, снял с одной из полок тяжелый, даже на вид, том. Винфрид сказал тогда со смехом, что и эта книга скоро присоединится к прочим ценным. А может — и он сам составит ей компанию. Забегая вперёд отмечу — опасения магистра были не беспочвенны. Инквизиторы схватили Винфрида тем же утром, дальнейшая его судьба мне неизвестна. Искатели ереси давно уже интересовались магистром, выспрашивая про Винфрида у учащихся. Я знаю, потому что и сам перекинулся парой слов с молодым инквизитором. Не далее, чем за неделю до исчезновения учителя. Не думаю, что мог рассказать что-либо порочащее его, или что-либо, о чём агент службы не узнал бы без меня. Всем известно, что с людьми из инквизиции стоит сохранять спокойствие и бдительность. В ту ночь, накануне своего исчезновения, магистр Винфрид показал мне книгу — жуткого вида том, переплетённый в кожу, источник которой я боюсь предположить. Заглавие было выполнено алкмаарской вязью. Я уже мог её читать, хотя и с трудом. Символы, однако, не складывались в знакомые мне слова. Я попробовал ещё раз — шепча себе под нос, словно первогодка. Когда я понял, что именно произношу, меня прошиб холодный пот. «Механисмум долорис» — слова запретной речи бетрезенова племени. Вся книга оказалась написана этой странной смесью языков — алкмаарской транслитерацией демонической слов. Винфрид сказал, что текст был составлен задолго до прорыва легионов в надземный мир и был плодом провидения безумного алкмаарского учёного. Он сказал, что автор текста вряд ли сам понимал смысл сочинения — не зная языка, не проявившегося тогда ещё в Невендааре, он записывал на слух. Настоящим же автором трактата являлось, по словам Винфрида, одно из порождений Бетрезена, отвернувшееся от своего создателя. У меня была всего пара часов, прежде чем Винфрид забрал том и покинул библиотеку. Чтение давалось мне тяжело — слишком непривычными были и письменность, и язык. Я осилил лишь короткий фрагмент в начале книги — на него указал мне мастер. По понятным причинам, я не делал записи. Тебе же я не советую даже произносить название проклятой книги вслух. Информаторы Инквизиции есть всюду. В те годы я не верил в изложенную Винфридом историю происхождения трактата, считая весь этот текст занятной мистификацией и не более того. Позже, мнение моё изменилось. Фрагмент трактата, будучи прочитанным всего раз, поселился в моём разуме. Я и сейчас помню его с пугающей точностью. Более того — мне нестерпимо хочется излить этот текст на бумагу. В последние дни, просыпаясь после своих обычных кошмаров и желая заглушить шёпот той, что стоит за дверь, я выкрикиваю слова и целые фразы из того трактата. Собственный голос пугает меня — так похож он на крик демона. Но он же приносит успокоение — словно трактату тесно в моём разуме, словно он рад вырваться на волю. Подозреваю, что и Винфрид был одержим им точно так же — потому и показал мне ту книгу. Надеюсь, будучи переведённым, проклятый текст потеряет часть своей силы. Вот этот фрагмент: «В начале сотворил Он тьму — пустоту, вечную и неизменную. Затем создал Он свет — чтобы было, чем питаться тьме. Затем создал Он жизнь — потому, как тоже хотел пищи. И увидел Он, что живое может страдать и страдания те хороши на вкус. Тогда создал Он инструмент себе и нарёк его Бетрезеном. И сказал Бетрезену строить механизм, что произведёт из жизни много страдания. Ибо был ненасытен и всегда хотел пищи. Бетрезен строил как велено, а закончив — погрузил себя в сердце механизма, чтобы источать боль, приводя шестерни в движение. Ведь таков был уговор меж ними. И был механизм тот назван Невендааром. И сотворял механизм страдания из вселённой в него жизни. Но страданий тех было мало Ему. И создал Он другой инструмент, и нарёк его смертью — чтобы жизнь и свет знали свою чуждость извечной тьме и Ему, свою обречённость. И сеяла жизнь. И смерть собирала жатву. И жизнь прерывала жизнь — и в войнах содрогался Невендаар, и в экстазе содрогался Он, один во тьме и вечный как тьма». Отмечу ещё раз — тогда я не поверил ни написанному, ни легенде о создании книги. От «Механисмум долорис» веяло злом. Но это не делало его истинным. Трактат мог оказаться искусной ложью, сотканной лишь для того, чтобы подтачивать души последователей Небесного Отца. Книга повлияла на меня другим образом. Читая её, я усвоил, что в мире не существует абсолютных истин, любое знание допускает трактовки. Должен признать — это освободило мой разум. Обратив своё внимание на те области знания, которые многие посчитают недостойными последователя Небесного Отца, я с новой силой занялся изысканиями — надолго забыв и о Винфриде, и неразгаданных тайнах своего происхождения. Дальнейшие годы я провёл в работе и поисках. Это было спокойное время, пусть Империю и накрыла удушливая вуаль скорби. Демостин горевал по утерянному сыну — и от того не затевал новые войны. Такова ирония нашего мира — нередко, мёртвые приносят куда больше пользы, чем живые. Стоит остановиться подробнее на предмете моих изысканий. Ещё в детстве назначил я смерть главным своим врагом и страхом. Особенно тревожила меня проклятая чума Мортис. Современники падения Алкмаара описывали эту болезнь как мучительную, тягучую и неотвратимую. Поразив человека, она неделями прорастала в нём, подменяя живую плоть мёртвой. Волшебники Империи знали заклятие, защищавшее от этой хвори. Однако магия требовала постоянной энергетической подпитки волей Небесного Отца и усилия колдующего. Всё потому, что формула заклятия не была воплощена в символах. Волшебникам ведь известны замкнутые построения, эффективно защищавшие, допустим, от огненной магии — будучи один раз записанными на листах и переплетёнными в единый том, они не требовали более приложения силы. Я задался амбициозной целью — собрать такую книгу, что защитила бы меня от самой смерти. Поначалу мне казалось, что больших усилий эта работа не потребует. Нужное заклинание было мне известно — оставалось разобрать его формулу на составляющие и преобразовать в замкнутые построения, питавшие сами себя. А затем — снова связать воедино всю последовательность построений. Казалось, цель эта не достигнута ещё лишь потому, что ни один волшебник не счёл важным заняться ей. Оказалось, впрочем, что каждый из этапов на моём пути являл задачу бесконечно сложную. В сочинениях магов прошлого я находил кое-какие подсказки — но и только. Кажется, никто из них не смог даже подступиться к решению интересовавшей меня задачи. Я вновь оказался в тупике. И, в то же время, другое направление моих изысканий дало неожиданные плоды. Я выяснил, что мой отец владел поместьем, расположенным на берегах Торгового Моря, далеко на востоке от тех мест, где проходила моя учёба. Ныне заброшенное, поместье могло до сих пор хранить важные записи. Дагот (а именно так звали моего отца) был волшебником — сильным, но не благонадёжным по мнению имперских чиновников. Он не сделал карьеры в Империи, а его интересы не раз привлекали внимание инквизиции. Впрочем, сталкиваясь с искателями ереси, Дагот каждый раз выходил сухим из воды. Его последние годы жизни и обстоятельства смерть были загадочными — ровно настолько, чтобы наша родственная связь стала неочевидной для руководства академии. В противном случае, думаю, меня бы не взяли на обучение. Из куцых заметок новостных листков, из докладных академических записок выходило, что Дагот, как и я, интересовался вопросами смерти и её преодоления. Учитывая алкмаарские корни волшебника, не удивительно, что многим такой интерес виделся подозрительным. Я хотел немедленно отправиться в поместье, владеть которым было суждено мне по праву рождения. Однако, судьба рассудила иначе. Как раз в то время по городам поползли слухи о возвращении Утера — и Империя пришла в движение. Как волшебник, я был обязан заступить на воинскую службу. Случай берёг меня от участия в крупных сражениях. Более того, медленно и неровно, подчиняясь лишь логике войны, мой отряд дрейфовал на восток, в нужном мне направлении. Одни слухи сменились другими — и вот уже люди шептались о возвращении Галлеана. Что ж… некоторым мёртвым стоит такими и оставаться. Единожды начатая, война не думала теперь прекращаться. Вскоре мне всё-таки представился случай достичь родового поместья. Но какие же скверные обстоятельства сопровождали тот случай… В лесах, южнее крепости Норт, мы подверглись нападению Горных Кланов. Эти вероломные, неблагодарные карлики направили против нас свои топоры и, видит Небесный Отец, соотношение сил тем утром было не в нашу пользу. Дальнейшее я помню с пугающей точностью. Чему, впрочем, есть простое объяснение. Мои сны. Кошмары преследуют меня с тех пор — один и тот же кровавый сюжет, снова и снова. Сэр Конрад, сброшенный с пегаса ударом ледяного великана. Его доспех был распорот и вывороченная сталь зияла кривыми зубьями. Кровь текла у рыцаря из раны, заливая траву. Сезария шептала молитву об исцелении — но было ясно, что она не успеет. Да и искусством она владела слабо — ранам Конрада требовался храмовник куда более опытный. Гном уже занёс секиру над рыцарем. Мои пальцы щипали набиравшие силу молнии боевой магии. А сам я… я чувствовал на себе взгляд — кого-то чуждого нашему миру. Взгляд жуткий. Кто-то неведомый и страшный взирал на меня с небес. На этом месте я и просыпался в холодном поту. До недавнего времени я не знал, чей взгляд так пугал меня в удушливом кошмаре сна. И предпочёл бы не знать впредь. Дальнейшие воспоминания — о нашем с Сезарией побеге, напротив, отличаются редкой зыбкостью. В том бою я был ранен. Не так тяжело, как Сэр Конрад. Меня подстрелил гномский лучник. Только вместо лука у него была стальная труба, изрыгавшая целую тучу стрел и всполохи пламени. Серьёзных ран они не нанесли, но кровью балахон я залил знатно. И чувствовал я себя отвратительно. Следующие несколько дней скрыл туман горячки. Я помню, как Сезария говорила, что нам, убийцам и клятвопреступникам, не будет спасения. Я же, насколько мог, пытался объяснить ей, что мои изыскания важнее отдельных жизней. Говорил, что судьбой мне предначертано усмирить саму смерть. Казалось, она поняла и успокоилась. Сезария молилась о моём выздоровлении и хотя, повторюсь, большим талантом девушка не отличалась, через несколько дней мне и правда стало легче. Хотя полностью от тех ран я так и не оправился. Дальнейший наш путь представляется мне занятным переплетением удач с невзгодами. Я легко нашёл провожатого — следопыта в сером, потрёпанным временем плаще. Более того — казалось, он сам поджидал нас в том трактире. Этот прекрасный человек не только отлично знал интересующие меня места, но, по собственному признанию, когда-то служил при отцовском поместье. Что, конечно, не казалось мне правдоподобным. По моим прикидкам, поместье простояло заброшенным не менее сорока лет. Разве что, следопыт работал на моего отца с самого детства. В любом случае, я не стал спорить с провожатым. В противовес удачной встрече, не оправдались мои надежды провести ту ночь в тепле. Трактирщик отказался предоставить моему маленькому отряду место для ночлега — хотя я и выгреб из карманов почти всё золото. Ко всему прочему, владелец заведения отличался взрывным характером и, после короткой перепалки со мной, позвал ополченцев — крепких детин, вооруженных алебардами. В итоге, нам пришлось заночевать в лесу. Наш провожатый, однако, смог раздобыть где-то провизии на всё моё золото — внушительный запас, которого нам хватило на всю дорогу и даже больше. В дальнейшем, мы сторонились поселений и крупных дорог. Пока мы шли, земля под ногами превращалась в болото. Сказывалась близость моря и Алкмаара. Несмотря на старания молодой Сезарии, я всё ещё был слаб — среди болотной сырости мне сделалось хуже. Тогда и начались эти тяжелые головные боли, что мучают меня по сей день. Несколько раз на нас нападали гоблины, но мой провожатый так легко расправлялся с ними, что и молний моих не требовалось. Это было хорошо — магия, казалось, уже не была мне так послушна. Заклятия требовали сосредоточенности — так, что попытки колдовать лишь усиливали боль в висках. В день, когда мы добрались до поместья, распогодилось. Мне и самому будто бы сделалось легче. Поместье было каменным, крепким на вид. Небольшое, оно походило скорее на забытый храм или крошечный форт, а не на жилище. Словно отец или его предок держали здесь оборону от кого-то. Я, впрочем, не предал этому значения. Лёгкий ветерок доносил до нас соль торгового моря. Он трепал мою бороду — в то время уже седую. А сам я — верил, что вот-вот найду недостающие фрагменты знания и завершу этот том, над которым работал всю жизнь. Я даже начал насвистывать какой-то весёлый марш. Именно в этот момент невесть откуда взявшийся человек-ящер снёс голову нашего провожатого. Призванный мной разряд молнии отбросил врага, но лишь после вспышки вернулось зрение, я увидел ящеров и медуз во множестве. Против такой толпы шансов у нас не было. Я силой потащил Сезарию вглубь поместья и, применив всю магию, на которую был способен, обрушил вход, замуровав нас внутри. Это обстоятельство привело Сезарию в ярость, совершенно несвойственную, как мне казалось, служительницам церкви. Девушка выла, она бросалась на стены. Как мог, я постарался успокоить её и объяснил, что выбора не было, что ящеры наверняка убили бы нас. Сказал, что пытаться разгрести завал — опасно. Напомнил, как важна моя работа, насколько ценен составляемый мной том. Рассуждая вслух, я предположил (хотя и не очень верил), что рано или поздно нас найдёт какой-нибудь имперский отряд. Казалось, мои слова успокоили девушку. По крайней мере, она затихла тогда и была молчалива ещё много дней. Я был благодарен Сезарии за то, что она не мешала мне работать. Приходила только когда я звал — и врачевала мои раны, которые почему-то всё никак не хотели затягиваться полностью. Но, как я узнал позднее, в сердце Сезарии все те дни, на первый взгляд спокойные, прорастала злоба. Как и в моём собственном. Здесь, в каменных катакомбах провёл я недели, разбираясь в записях отца. Со временем я стал понимать, что он, как и прочие, совсем не приблизился к победе над чумой Мортис. Он рано признал поражение и, в дальнейшем, направил свои усилия на то, чтобы защитить свой разум, в сохранности которого, казалось, начал сомневаться. Как и меня, его преследовали мрачные сны. Я пошёл по проторенной Даготом тропинке — день за днём сводил начатые и брошенные им построения. Догадки моего отца были поразительны — часто им не хватало лишь тех формальных знаний, что я приобрёл в академии. Работа шла быстро, но не была лёгкой. Я с готовностью тратил на неё все силы. Когда головная боль становилась невыносимой и уже не позволяла сосредоточиться, я звал Сезарию и она покорно молилась о моём выздоровлении. Делалось легче, пусть и не надолго. В один из дней, однако, она не откликнулась на зов. Я пробовал продолжить работу, но из-за болей не мог сосредоточиться на формулах. Я злился на эгоистичную послушницу — и вскоре не мог уже думать ни о ком, кроме неё. Нужно было разобраться, почему именно сегодня, когда я уже так близок к решению, Сезария отказывалась мне помочь. Я не пытаюсь оправдать то, что сделал в тот день, потеряв контроль. Просто хочу, чтобы обстоятельства моих действий были ясны. Превозмогая боль, мне пришлось самому идти в глубины катакомб, искать ленивую храмовницу. Она обнаружилась в одной из заброшенных спален, среди истлевшей ткани каких-то балдахинов. По заплаканным глазам Сезарии было видно, что недавно девушка пережила сильная нервное напряжение. Подозреваю, она и тогда ещё находилась в аффекте. Она сказала, что больше не может меня лечить, что, якобы, утратила веру. Она говорила и говорила — и каждое её слово было пропитано злым обманом. Почему-то, послушница вдруг решила, будто это я убил сэра Конрада, обрушив на него свою магию, предав прямо во время боя. Глупости! Я ведь помнил, как всё было на самом деле. Помнил, как сама Сезария просила спасти её, увести с поля боя. А сейчас она говорила, что пошла за мной только из страха. Что, будто бы, я угрожал ей своими молниями, обещал испепелить, если ослушается. Она говорила, что нанятый мной следопыт был слугой Мортис. И что от него, как и от меня, разило смертью. Согласен, ветхий плащ следопыта нуждался в ремонте или замене. Ткань ощутимо пахла плесенью. Но я хорошо помнил взгляд нашего провожатого — внимательный и цепкий. Разве такими были бы глаза мертвеца? К чести своей скажу, что ни на мгновение не испытал соблазна использовать на Сезарии своё искусство. Однако, мне было нужно как-то её угомонить. И всё из-за проклятой головной боли! Сезария могла легко унять её своей молитвой. Но, вместо этого, лишь делала сильнее. Её голос, когда-то казавшийся мне мелодичным, теперь лишь раздражал. А несправедливые слова ранили самую мою душу. Я ударил Сезарию по лицу. Она закричала, сделав нашу с ней ситуацию только хуже. В тот момент во мне кипела злоба. Я ударил ещё — и бил до тех пор, пока на нас обоих не обрушилась тишина. Ярость моя тотчас схлынула. Я замер, присматриваясь к Сезарии. Девушка лежала без движения. Я попросил извинить меня за эту вспышку раздражительности. Сезария не ответила — и я решил оставить её, дать бедняжке немного времени прийти в себя. Извинившись за несдержанность ещё раз, я вышел. Я выбрал лучшее, что мог сделать в тот момент — вернулся к работе. Хотя беспокоившая меня боль не утихла, дело было слишком важным, чтобы терпеть промедление. Я всё так же не мог сосредоточиться на построениях, но приложил всё доступное мне старание. Сезария пришла ко мне позже. Она укрыла своё лицо истлевшей вуалью. Пыталась ли она так скрыть побои? Не знаю. По правде, я не переживал на этот счёт, считая, что уж для самолечения клирику веры всегда хватит. Тогда я решил, что всё к лучшему — после совершённого, мне не хотелось видеть лицо Сезарии. Впервые её молитва совсем не подействовала на меня. Отравленная болезнью кровь всё так же пульсировала в висках, причиняла боль. Чары Сезарии подарили успокоение другого толка. Я впал в странное оцепенение — словно на какое-то время утратил интерес к собственным страданиям. В таком состоянии я мог работать, даже чувствуя эту проклятую боль. В тот день я подумал, что Сезария и правда утратила связь с нашим Богом. А может — это я сам не заслуживал больше благосклонности Небесного Отца. Оба этих предположения развеселили меня. Хотя сейчас я понимаю, что, придя ко мне в тот злополучный день, Сезария была уже мертва. В ту же ночь мне было явлено, чей взгляд чувствовал я на себе во снах. Я снова прошёл полный круг моих обычных мучений. Видел умирающего от ран и молнии Конрада. Видел перекошенное злой гримасой лицо карлика-воина. Чувствовал, как тело моё рвёт на части рой стрел из хитроумной машины гномского стрелка. Видел испуганную Сезарию — упиравшуюся, не желавшую идти с мной. Я снова чувствовал на себе этот взгляд. И, о ужас — там, во сне, я нашёл в себе силы поднять глаза к небу. Из тьмы на меня смотрела Мортис. О нет, она не была истлевшим скелетом, какой рисуют в гримуарах и на запретных иконах. На меня смотрела воплощённая неизбежность, раскинувшая щупальца агонизирующей пустоты, обвившая ими саму жизнь. Боюсь, мне не хватает слов, чтобы описать ужас, что явился мне тогда. И являлся ещё много ночей после. Мортис обратилась ко мне — не словами, а знанием. Она открыла, что Дагот задолжал меня ей, что Ашган задолжал меня ей, что все беглые дети Алкмаара вернутся в её объятия. Я кричал, я молил оставить меня — и не мог проснуться. И знал ещё — знание это жило теперь ровно там, где пульсировала отравленная кровь в моих висках — что прямо сейчас подо мной проворачивается зубчатое колесо жуткой машины. Утром, страшась возвращения изменившейся — теперь я понимал это — Сезарии, я забаррикадировал дверь. Все необходимые записи уже были у меня. Я знал, что смогу собрать теперь том. Пусть он и не защитит меня от магии Мортис, по крайней мере он может оказаться полезен против некоторых из её дочерей. С тех пор, Сезария приходит ко мне каждый день. Она скребётся в мою дверь, она кричит — но я не могу разобрать слов. Ни разу я не открыл ей. Хотя запасы провизии остались с той стороны. Я слабел без еды… Но знал, что мне хватит времени и сил завершить том. Иногда судьба посылала мне крыс. Я убивал их молнией — и ел так, наполовину сгоревших, наполовину сырых. Слабость разжимала свои холодные пальцы — и в те дни я записывал страницу или две построений. Хорошие дни. Хотя, боюсь, нечистое это мясо питало не только меня, но и убивающий меня яд. Я знаю — мне осталось уже совсем немного. Всегда, всю свою жизнь я страшился смерти. Но сейчас принял бы её с лёгким сердцем. Дело моё завершено, я ищу лишь покоя. Одно только пугает меня — как сон может смениться лишь наполненной кошмарами явью, так и жизнь — только путь к ужасу куда большему, чем человек способен вынести. Я знаю, что ждёт за смертельной чертой. Ветер воет в пустых коридорах моей гробницы. О, как же он воет… В его гуле мне слышится голос. Небесный Отец не спасёт мою душу, уж к моим молитвам он точно останется глух. Ведь голос, который я слышу, принадлежит Мортис.