Грех.

      Еще несколько минут назад стены комнаты слушали симфонию из смеси стонов и шлепков, вздохов и проскальзывающих изредка всхлипов, когда на бледной коже бедер расцветали новые алые пятна, по форме смахивающих на ладонь. От неосторожных движений, заходящих за рамки молчаливо дозволенного, звучал недовольный тон: голос, приобретший достаточную хрипотцу, то и дело шептал проклятия, что словно наяву источают яд — уколешься о них и прощайся с жизнью. Его партнер, конечно, имел к нему иммунитет; тот лишь неприкрыто забавлялся, продолжая вести свою игру и не шибко заботясь о чужих желаниях. Знает, что та сторона, как бы не отбрыкивалась — а продолжит приходить по доброй воле в эту проклятую квартиру. Знает и то, что над этим телом, выгибающимся под ним от размеренных, лениво дразнящих толчков, он имеет власть.       Царящая атмосфера дурманит, оседая невесомым осадком на легких. Приглушенный свет парочки ламп и спокойного пламени свечей создают приятную глазам обстановку, привнося в эту ночь особых ощущений, коих нельзя было найти в другом месте, в другой компании.       Комната пропиталась пьянящим дымком благовоний, что так любит зажигать хозяин квартиры. Привыкший к ним нос легко разбирает их нотки: терпкий агар и специфичный пачули в удивительной гармонии переплелись меж собой, едва заметной серовато-белой вуалью накрывая помещение и погружая находящихся в нем в свое действие. Гость готов лично до тла сжечь эти чертовы палочки, лишь бы не чувствовать более этот запах, уже намертво въевшийся в самую кожу: он, кажется, уже на подсознательном уровне может уловить их аромат, даже если благовония еще не зажжены.       Изящные ладони в последний раз тошнотворно ласково проходятся по поврежденной коже, различая в некоторых местах легкие неровности от новых увечий, прежде чем позволить чужому телу устало обмякнуть на мятых ь столь желанному отдыху. Это было похоже на правило кнута и пряника — вот только и «пряник» в виде этих мимолётных нежных прикосновений выглядит более чем сомнительно. Оно заставляет лишь зажечься алый свет в сознании, предостерегающий от опасности и кричащий о том, что не стоит возвращаться в это место ради своего же блага.       Но Клейн вернется. Как грешник, из раза в раз приходящий на исповедь в церковь, так и он вновь придет к порогу этого злополучного дома, притаившегося на окраине города. Одна незначительная деталь: «исповедью» его будет упиваться до небывалого наслаждения такой же грешник — самопровозглашенный Бог, наслаждающийся каждым «молитвенным» вздохом своего безбожника, нежеланно последним признанного последователем.       Греховный поклонник и падший Небожитель — их обоих определенно отправят в ад, стоим им только переступить порог церковной обители.       Над измученной спиной склоняются неспешно; длинные волосы ниспадают на чужие плечи, собой почти скрывая лица двух людей под импровизированный темный занавес. Клейн морщится в простынь — волосы, отвратительно гладкие и мягкие, неприятно щекотали. Вот только если бы дискомфорт приносили только они, было бы пол беды. Хуже — ощущение зубов на своей коже в районе холки, сопровождающееся долгим поцелуем после. Плечи напряжены донельзя, даже учитывая бессилие их владельца, вызванное долгими часами их «встречи».       Спину покрывают еще парочка подобных укусов, что послужат новыми грязными печатями на теле Клейна, которые он вновь будет стараться спрятать под слоями одежды, после чего касание кончиков волос другого человека сходит на нет.       Хрустальный монокль, что служил скорее эксцентричным украшением, нежели инструментом коррекции зрения, ловко поправляют худые пальцы, прежде чем с края тумбочки подхватить пахитосу, напоминающую удлиненную тонкую палочку. С ее конца небрежно стряхивают крупицы пепла, позволяя струйке дыма изящно изгибаться, устремляясь к потолку. Небожитель делает длительную затяжку, позволяя табачному дыму проникнуть глубоко в легкие. Всепоглощающее чувство вязкого удовольствие обволакивает сознание; губы, что все еще влажно поблескивали от поцелуев, расплываются чуть более широкой улыбке от представшей перед ним картины.       Со стороны его вид создавал исключительно впечатление вопиющей, вызывающей элегантности, во всей красе описывая обычную романтизацию зависимости от курения. Могло показаться, что все это — лишь часть образа, но Клейн готов отдать голову на отсечение, что это самое искреннее поведение, что только можно увидеть. Уж он то может быть уверен в повадках этого отвратительного человека, похлеще всякого никотина вызывающего зависимость.       Признаться честно, Клейн даже понятия не имел, каково настоящее имя этого человека. Его личность всегда была окутана тайной, словно сероватым туманом — чуть плотнее того, что издают его лелеемые благовония и пахитосы: кажется, что, прищурясь, можно уловить неясные очертания истинной сути существа, но пробраться к ней невозможно, сколько ни пытайся. Попытки докопаться до того, что сокрыто за туманом, приведет лишь к полному падению в бездну греха, потому Клейн предпочел обойтись лишь тем, что предоставляли его взору. Между однажды предложенными, совершенно самовлюбленными «Достойный неба и земли» и «Небожитель», парень, конечно же, выбрал последний вариант, хотя и его до сих пор цедит сквозь зубы.       Уголки бледноватых губ довольно дергаются. Дым после затяжки неспешно выдыхают — умышленно в сторону Клейна, заставляя того моментально нахмуриться. Он тихо ругается, стараясь ладонью развеять образовавшееся вокруг него плотное облачко, как на зло не желающее растворяться полностью. Хрипловатый смех разбивает тишину; Небожитель прекрасно знает, что Клейн терпеть не может все, что связано с курением и этим едким запахом, от которого часто слезятся глаза — даже его любимые благовония переносят с ясной неприязнью и отвращением. Но наблюдать то, как парень морщится каждый раз от этой маленькой выходки, кидая на него осуждающие взгляды и клятвы не явиться сюда в следующий раз, было весьма забавно.       Настолько, что Небожитель был не в силах противостоять себе и своим желаниям в очередной раз удержать себя от совершения абсолютно безобидной шалости — конечно же, в его понимании понятия «безобидности».       Неаккуратно сложенную одежду вскоре стягивают с неподалеку стоящего кресла; сквозь стекло аксессуара за движениями Клейна внимательно наблюдали, продолжая делать ленивые затяжки. Цепкий взгляд темных глаз не отвлекался на окружение, с интересом следя за тем, как Клейн собирается, намереваясь как можно скорее покинуть это помещение.       — И снова сбегаешь столь быстро… Светлые же были времена, когда мы разделяли ночь целиком и полностью, — спустя несколько молчаливых минут тишину развеял голос Небожителя. Звучал он неизменно уважительно и совсем малость надменно; именно от такого голоса обычно кожа покрывается мурашками, если он звучит где-то над ухом в сладком полушёпоте.       Рука дрогнула над дверной ручкой, задерживаясь над ней на мгновения, перед тем, как с немым вздохом опуститься на нее.       — Я не приду завтра, — карие глаза сталкиваются с бездонными омутами. За пеленой, что чернее черного, плескалось заинтересованное ожидание, отражаясь холодным блеском стекла монокля от короткого кивка. — Встреча. У меня уже запланирована встреча на следующую ночь, — Клейн без понятия, для чего объясняется перед этим человеком — того все равно мало волнует его личная жизнь. А вот сам парень чувствует укол вины от собственных слов, неприятное чувство презрения к самому себе от которого растекается противной тяжестью, скапливаясь где-то в груди.       — Встреча… — Небожитель смакует слово, совершая очередную показательную затяжку и по-лисьи прищуриваясь. Он выглядит задумчиво, будто размышляя над значением этого слова впервые, пока неожиданно усмешка не слетает с его губ: — Признаюсь, мне даже жаль того молодого человека. Похоже, он искренне старается ради Вас, — его слова звучат шуткой, что ему совершенно безразлична, в то время как стоящий на выходе человек от той внутренне напрягся. Небожитель удовлетворённо рассматривает эти изменения во внешнем виде Клейна и легко меняет тему разговора: — У нас нет определенного «графика», но, позволь узнать, когда в следующий раз изволишь появиться здесь? — пахитосой мягко покачивают, переведя на нее взгляд и созерцая теперь изгибы дыма. — Я сегодня зажег свои последние благовония. Нужно купить новые, прежде чем наша новая встреча состоится.       Погрузившийся в собственные эмоции, Клейн не сразу отвечает. Он молчит до тех пор, пока бесшумно не открывает дверь, переступая через ее порог.       И только перед тем, как скрыться за ним, молодой человек бросает бесчувственное «через две ночи».       — Две ночи… — Небожитель довольно смеется, когда раздается дверной хлопок. Подождав с минуту, он откладывает пахитосу обратно на тумбу, а сам, поднявшись с места, босыми ногами проходит к широким окнам, закрытым шелковыми шторами. Легким движением отодвинув последние, быстро различил под холодным светом фонарей темную фигуру, спешно шагающую прочь.       Он наблюдает за ней, дожидаясь, пока та не покинет его поле зрения, а после всматривается в чернеющую темноту улицы, на которой больше нет ни души.       «Буду ждать тебя здесь вновь, мистер Моретти» — поправив аксессуар на правом глазу, шторы вернули в исходное состояние.       Осталось лишь с нетерпением ждать очередной исповеди двух грешников, что никогда не достигнут своего искупления.

* * * * * *

      Щелчок входной двери раздается непривычно звонко в ночной тиши, эхом отражаясь от стен подъезда. Уличная прохлада отрезвляла сознание, а легкий ветерок стремился унести за собой шлейф травяного аромата; над этим же старается и горячий душ, заставляя тело вновь ощутить всю усталость, а ушибы и мелкие ранки заныть. Клейн с усилием растирает едва покрасневшую кожу, намереваясь начисто избавиться даже от еле уловимых ноток ненавистного табака, смешанного с доминирующей терпкостью агара над легким пачули. Ароматы давно не слышатся, перебитые химозным гелем, однако Клейн выходит из душа лишь через двадцать давящих минут, все еще не уверенный, удалось ли ему очиститься от них полностью. Те ощущаются у кончика носа почти что фантомно, отпечатавшись в рецепторах намертво.       Короткая стрелка часов указывает на пространство между тремя и четырьмя часами утра, а средняя с глухим тиком сместилась к двадцати пяти минутам ровно в тот момент, когда экран телефона зажегся от пришедшего сообщения.       Клейн из-за стоящего на уведомлениях беззвучного режима и не заметил бы его, если бы не держал гаджет в руках, собираясь отбросить его на край кровати.       Застыв на мгновение, парень сам падает на чистую кровать, аккуратно заправленную с утра. Он хотел лишь из строки уведомлений прочитать то, что ему прислали, однако звучит досадный вздох — Клейн случайно задел сообщение, открыв тем самым диалог.       Почти сразу прошлое окошко добавляется еще одним, более коротким: «оу? ты зашел в сеть. не думал что ты тоже сейчас не спишь. неужто и на тебя напала бессонница?»       Пальцы медленно тянутся к глабелле, задумчиво постукивая по ней в некой неловкости, пока Клейн раздумывал над ответом. Теперь у него нет выхода, и прямо сейчас ему придется впутаться в очередную ложь, точно паутинкой, угрожающе нависшей над ним, сковать себя словно ее путами. И ему требуется около десяти секунд, чтобы начать спешно набирать в ответ глупую историю, пришедшую ему на ум:

«Не совсем. Я только недавно проснулся от кошмара. Он ощущался достаточно реальным… Не по себе немного.»

      — Нельзя это назвать полностью ложью… В определённой степени, прошедшие несколько часов и правда походят на повторяющийся из раза в раз кошмар… — пальцы поправляют воротник ночной рубашки, пытаясь освободить немного шею: край ткани неприятно натирал темные пятна, свидетельствующие о его неверности. Клейн не мог не высмеять себя, что по собственной воле возвращался в этот «кошмар», вновь и вновь маневрируя на кривой дорожке риска быть пойманным на бессовестном вранье.       Чувство вины, сопровождающее его, дало себе знать очередной мысленной пощечиной. «ох, мне жаль. но, хей, это был всего лишь сон, и он уже закончился. не стоит о нем переживать. лучше постарайся снова уснуть. если будут проблемы с этим, то утром перед работой я могу занести тебе успокаивающую настойку — она часто помогает мне в такие моменты»       Ответ не заставил себя долго ждать, и Клейн может только пристыженно улыбнуться уголком губ, поражаясь заботливости своего дорогого поэта. Он не знал, чем заслужил — да и заслужил ли? — такого человека рядом с собой, и часто задумывался над этим, так и не находя ответ на этот вопрос.

«Не стоит беспокоиться, правда. Пожалуй, я и правда пойду попробую снова уснуть. Доброй тебе ночи.»

«хорошо, раз ты так говоришь. и тебе сладких снов. надеюсь, кошмары больше не потревожат тебя сегодня»       Телефон, наконец, по первоначальной задумке отправляется на край кровати; одеяло накрывает тело по самую голову, впитывая в себя тягостный выдох.       «Мне жаль, Леонард», — мелькает последняя мысль перед тем, как Клейну провалиться в сон. Сон, в котором его встретит только вязкая тьма и оглушающая тишина.