Меж двух сердец

Утренний свет лился в переднюю, проникая сквозь высокие окна тонкими лучами, что танцевали по отполированному, словно хрупкое стекло, полу. Воздух, прохладный и бодрящий, нёс едва уловимый, уютный аромат воска и льна, а за окном вечная тишь снега плотно прижималась к каменным стенам. Кастория вошла с нарочитой грацией, мягкий стук её каблуков приглушался пушистым ковром. Перчатки были застёгнуты туго, а волосы уложены с точностью отточенного клинка — невидимая броня против мира. Но под безмятежной внешностью бурлило знакомое раздражение — буря, которую она давно научилась скрывать. Леди Аглая ждала её среди волн бледного муслина и молчаливого общества безликих манекенов. Плащ Золотой Ткачихи был аккуратно сложен на стуле, а руки её уверенно поправляли булавки на недошитом платье. Когда Кастория приблизилась, взгляд Аглаи рефлекторно последовал за ней, и она, с той же невыносимой невозмутимостью, склонилась и коснулась губами перчатки Святой Девы. Импульс оттолкнуть её был мгновенным — острым, как ледяной порыв, но Кастория, не позволяя себе слабости, сжала челюсть и с выверенной элегантностью высвободила руку. — Вы удивительно настойчивы, — её голос прозвучал тихо, но в нём звенела холодная сталь. Улыбка Аглаи была загадкой, лёгкая тень насмешки промелькнула в её взгляде. — Я уже не раз совершала этот жест, Ваше Высочество. Кажется, ничего не происходит. Быть может, ваш дар куда разборчивее, чем твердят слухи. Глаза Кастории сузились, но она не удостоила это ответом. Вместо слов она шагнула на низкий помост, позволив рукам Аглаи ловко расправить муслин на плечах. Ткань была холодна и почти невесома — хрупкий заслон между ними, тонкая граница, которую так легко было бы нарушить. Примерка проходила в напряжённой тишине, нарушаемой лишь шелестом ткани и редким, едва слышным щелчком булавок. Прикосновения Аглаи были уверенными, отточенными; взгляд её всегда скользил чуть ниже лица Кастории, не позволяя прочесть ни одной лишней мысли. Разница в их росте теперь ощущалась особенно остро — фигура швеи возвышалась за спиной Кастории, словно безмолвная, неумолимая стена, а воздух между ними становился всё плотнее от невысказанных слов и скрытого напряжения. Кастория неотрывно наблюдала за руками Золотой Ткачихи — за точностью каждого движения, за тем, как она покоряет ткань, заставляя её ложиться идеально по фигуре. Вновь и вновь в голове Святой Девы всплывал один и тот же вопрос: какому человеку дано так бесстрашно переступать границы, что для других неприкосновенны? Какой тайной защитой обладает Аглая, если может коснуться её перчатки губами и остаться невредимой? И тогда, почти вопреки себе, Кастория тихо спросила, с оттенком искреннего любопытства: — Где Вы научились так шить? Руки Аглаи замерли — в её взгляде промелькнуло удивление. — Везде и нигде, Ваше Высочество. Первым стежкам меня учила мать, а всему остальному — сам мир. Я училась, наблюдая, слушая, погружаясь в мысли и доверяясь собственному воображению. Губы Кастории сжались в тонкую линию, но взгляда она не отводила. — Вы переносите в ткань свои мысли? — Истории, — мягко ответила Аглая, разглаживая складку муслина. — Истории людей. То, что они выставляют напоказ, и то, что прячут глубоко внутри. Молчание опустилось между ними вновь, словно плотный занавес, окутывающий пространство. Примерка продолжалась, и муслиновое платье постепенно обретало форму на её фигуре — каждая булавка, каждое движение становились безмолвным торгом, наполненным близостью и скрытыми намерениями. Кастория стояла неподвижно, чувствуя лёгкое прикосновение ткани к ключицам, тепло рук Аглаи сквозь тонкий материал и нарастающую тишину, которая сгущалась всякий раз, когда Золотая Ткачиха склонялась ближе. Наконец швея отступила, её взгляд задержался на только что очерченной линии плеча. Она молчала, осматривая Касторию своим осторожным, косым взглядом, словно пытаясь прочесть в её реакциях что-то большее, чем слова могли бы передать. Затем, почти шёпотом, она спросила: — Вам нравится? Кастория провела пальцами по муслину, ощущая тонкие швы и точный изгиб рукава. Платье было безупречно — изящно, словно создано для неё задолго до того, как она могла о нём мечтать. Она искала изъян, хоть малейший повод для упрёка, но ткань не давала ни единой зацепки. И всё же внутри что-то кололо, тревожное и непонятное. Сохраняя холодное достоинство и гордо поднятый подбородок, она произнесла, опережая собственные мысли: — Мне не нравится. Повисла тишина — мягкая и неуверенная. Взгляд Аглаи наконец скользнул по лицу Кастории, тщетно ища хоть малейший признак сомнения или уступки, но та оставалась непроницаемой. Однако под внешним холодом внутри скрывалось нечто тёплое и тревожное, что не желало утихать. — Понимаю, — тихо сказала Аглая. — Значит, мы будем переделывать, пока Вам не понравится. Кастория подняла взгляд и встретилась с непроницаемыми голубовато-зелёными глазами. — Вас, кажется, не смутило моё недовольство. Швея одарила её загадочной улыбкой. — Я усвоила, что терпение является порой самой искренней формой настойчивости. В уголке губ Кастории промелькнула едва заметная тень ответной улыбки. — И всё же ваша дерзость не знает границ. — Иные вещи того стоят, — просто ответила Аглая, сокращая расстояние между ними. Кастория медленно вдохнула, прохлада комнаты смешалась с внезапным, незнакомым теплом. — Вы умеете превращать даже малейший жест в вызов. Глаза Аглаи на миг опустились ниже, затем вновь встретились с её взглядом — спокойные, уверенные. — Вы же знаете, дело не в самом жесте, а в том, что за ним скрыто. Тишина растянулась, наполненная невысказанным. Кастория сошла с помоста, и муслин тихо зашуршал у её ног. Она не сказала Аглае ни слова благодарности, но задержалась чуть дольше, чем нужно, проводя пальцами по ткани, словно стараясь запомнить её вес. Наконец она отвернулась, её голос прозвучал тихо, но решительно: — У меня много дел. Аглая слегка склонила голову, в её глазах мелькнуло тихое обещание: — Значит, мне отстаётся ждать. Кастория покинула комнату с высоко поднятой головой. Шаги её были размеренны, но мысли остались позади — сплелись с мягким шелестом ткани и тихой уверенностью в том, что, по какой-то неясной причине, ей вовсе не хотелось, чтобы работа Золотой Ткачихи была завершена слишком скоро.