лилии

Проблема — а у тебя, Нечаева, любой день непременно должен начинаться с проблемы — заключалась в том, что зайчатки, птенчики и прочий зоопарк очень быстро взрослеют. Сегодня хлопают круглыми глазами без искры понимания и заглядывают в рот, а завтра, стуча каблучками тоньше её нервов и поблёскивая стёклами очков-нулёвок, убегают в соседнее министерство. Или, того хуже, забирают должность и кабинет непосредственного начальства и отгораживаются ещё одной стеклянной стеной. Потому что любить Нечаеву — без давления на жалость, просто объективный факт — можно только на безопасном расстоянии: допустим, глядя слишком снизу слишком вверх. Только чуть поднимешься, и всё — в её катакомбах слишком низкий потолок, никому не улыбается раз за разом набивать шишки. Взять, к примеру, Скворцову. Хотя смотря как взять. В штат её уже официально оформили, официально же назначили на место Дударя, официально прикрепили табличку с фамилией на новый кабинет. А если взять и разложить на тихомировском столе — почему не на своём? так его удобнее, — то это превышение должностных полномочий. Впрочем, кому не плевать. Так вот, взять Скворцову. Неровный голос, пушистые ресницы, бесповоротно влюблённый взгляд. Казалось, скажешь ей спрыгнуть с крыши, а она только спросит: Ксения Борисовна, а как лучше — разбежаться или так шагать? И ресницами захлопает. Ебучий затонувший остров и красные лакированные туфли — ей шли невероятно, к слову, ноги в них только и закидывать себе на плечи — стали её «слишком близко». Сразу началось «Ах, Ксения Борисовна, я так не могу, я не знаю, когда вы доброе слово молвите, а когда с воплями погоните, я же всё ради вас, а вы…». В пизду. Пусть сидит за стеклом и дуется. И казалось бы — ну в чём проблема, Нечаева? Взгляды зелёных практиканточек — это, конечно, лестно, и недолюбленного внутреннего ребёнка кормят почти досыта, но заводило её, когда с кем-то было хоть немного на равных. И вот, зайчонок-малышка-птенчик перестала разевать рот и куда-то зашагала вверх по ступенькам; волком смотрит? — так это поправимо. Будь у Нечаевой время в этом набирающем скорость адском колесе, будь у неё силы выломаться из изматывающей свистопляски рутины и проломиться через небрежно выстроенное отчуждение, будь у неё, наконец, желание, она бы вновь зацепила издёрганную Скворцову за тоскливо застёгнутую верхнюю пуговку блузки. А откуда взяться желанию, когда, заглядывая в чужое лицо, видишь своё отражение в кривом зеркале? Пиджачок на пару размеров больше нужного, прилипшую к пальцам парилку, маску уверенности в словах и действиях, нервозность, показной цинизм и наигранную наглость в обтирании столов задницей. Можно перечислять дальше, но к чему, да и противно как-то. Вся туфта про самопринятие рассыпается, когда кто-то, как шерсть с овцы, ощипывает с тебя худшие черты и гордо приклеивает к себе невпопад. Это как со сраными лилиями. По пути домой в круглосуточном цветочном берёшь себе пахучий букет белых лилий и оставляешь его на кухне. Наутро твой толстый рыжий кот блюёт лепестками, но тебе некогда с этим разбираться. К ночи всё в порядке, а на следующее утро ты везёшь недвижное, но ещё тёплое пушистое тельце в ветеринарку и не успеваешь. Не, аналогия с лилиями хреновая, но у Нечаевой никогда не было с ними хорошо. То ли она лилия, то ли переполошившая её распланированную жизнь Скворцова, то ли вовсе министерство. И всё же ядовитые лепестки стопками отпечатанных документов разлетались по коридорам. И блевать тянуло, оттого, что случайным утром голову забивали не Площадь с Набережной, не поехавший Викентьев и даже не блаженный Тихомиров, а экс-зайчонок, зачем-то снова влезшая в красные туфли. А потом впервые за чёрт знает сколько времени стало смешно. Прям истерически. Потому что на очередное — тупое, спору нет — предложение Тихомирова на летучке Скворцова вдруг, покраснев, как в старые добрые, выдала: — Но это же несправедливо! И захлопала синющими глазами, косясь на откровенно ржущую Нечаеву. — Не-не, ты не обращай внимания, — фыркнула она, утирая выступившие слёзы. — Оставайся оплотом справедливости, а мы решим всё остальное. Затянувшись, добродушно выпустила пар под смешки баб. Скворцова, раскрасневшись ещё сильнее, принялась что-то доказывать, но Нечаева, отключив слух, просто любовалась. Такой блажи у неё никогда не водилось, заскок по справедливости был исконно сонин, дурацкий абсолютно, но на такой не грех и залипнуть. Заодно пусть потом, между заёбом по отчётам и суицидальной бухгалтерией, явится в нечаевский кабинет, пылая праведным гневом и желанием что-то изменить. И даже солнце сквозь пыльные жалюзи засветит на пару люменов ярче.