Сказки на ночь не для детей

За день до Хлипкие ножки хрустального столика не выдерживают, когда Элисон со всего маху запускает в него вазу. Стекло разлетается в мелкое крошево и утопает в её любимом насыщенно-синем ковре с длинным ворсом. Такой же, только чёрный, расстелен возле кровати в их спальне. Его спальне, теперь только его. Её не рады там видеть уже очень давно. Она — ходячее болезненное напоминание и корень всех проблем. Её импульсивность всё разрушила: эмоции подожгли пороховую почку, на которой они ютились вдвоём долгие годы. Смятый лист можно разгладить, но следы от заломов не исчезнут никогда, — Элисон никогда не сможет исправить свои ошибки. *** За десять лет до Смесь из запахов парфюма и игристого соблазнительно щекочет ноздри, Элисон бы с огромным удовольствием расслабилась вместе с растёкшейся по залу толпой. Выпила бы шипящее вино из флюте, полюбовалась фейерверками, стоя на балконе поместья. Если бы это не был пир в честь помолвки юного принца. В честь помолвки её принца. Её Сета. «Я люблю тебя, ведьмочка, но это политика, ты должна понимать». «Мы всё так же будем вместе, ничего не изменится». «Ведьма не может быть королевой наших земель, Совет этого не одобрит, обычный народ тем более». «Всё будет как раньше». Как раньше, только теперь он будет спать с другой женщиной. Как раньше, но придётся съехать подальше из дворца. Как раньше, но теперь их связь будет скрыта за семью печатями, как что-то постыдное. Как раньше. Всё будет как раньше. Элисон откидывает тщательно уложенные локоны, стараясь занять руки хоть чем-то. Обидно, что принцесса прибудет в столицу только через месяц, она с радостью сейчас расцарапала бы ей лицо, — что, вероятно, сняло стресс. Приходится мысленно напоминать себе, что вина лежит исключительно на плечах Сета. Это он её ни во что не ставит. Это он плевать хотел на её чувства. Это он не видит в этом длительном акте унижения ничего предосудительного. Элисон приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы случайно не выпустить наружу гримасу ярости. Её лицу подобное не идёт. Глаза поверхностно пробегаются по собравшимся: придворные дамы в пышных платьях, статные мужчины в смокингах; Элисон ничем не выделяется, но всё равно чувствует себя белой вороной. С укладкой, переливающимся сапфирами корсетом и расшитой блёстками многослойной юбкой она прекрасно вписывается в это место. Она словно нарядная ëлка в центре комнаты на чьих-то поминках. Их лица светятся. Лучатся радостью и счастьем за судьбу своего драгоценного правителя. Или они просто преисполнены гордостью за то, что их сюда пригласили? Или вино ударяет в голову настолько сильно, что губы вылепливают улыбку? Элисон ловит насмешливые взгляды. Раньше они полыхали завистью и подпитывали уверенность, а сейчас топят. Топят и топят в зловонной пучине разбитых надежд, посыпая сверху пеплом из её сожжённого агонией сердца. Они всё знают. Знают, в каких отношениях она с принцем, знают, что теперь её положение во дворце изменится. Знают и не убирают с лиц ликующие улыбки. Издевательские, точно направленные в её сторону. Элисон почти слышит в голове их голоса. Сопоставимые с металлическим скрежетом, они звучат рвано и слишком оглушительно. Они кричат ей, что она не достойна короны, не достойна любви, не достойна жить счастливо. Она — ведьма и должна сгнить где-нибудь в лесной глуши, подальше от цивилизации. Это всё только в её голове, но долбит по вискам так отчётливо, что ноги всё-таки несут в сторону балкона. Подальше ото всех и от себя самой. Оголённые плечи приятно обдувает тёплый ветер, унося стремительным потоком навязчивые мысли. Элисон опирается на парапет локтями. Там, внизу, город гудит, светится огненными вспышками и взрывается оглушающими криками. Люди, кажется, решают выбиться из привычного графика и гулять всю ночь, — ещё бы, настолько грандиозный повод выпадает не так часто, какой тут сон? Эта толпа не такая показательно обольстительная и спокойная, как в дворцовом зале, нет, это — стихия, танцующая, извивающаяся в конвульсиях, сметающая щедрые царские подношения с прилавков, неуправляемая. Элисон понимает, что не может не восхищаться, не может оторвать взгляд: это пляски на её переломанных костях, но такие экспрессивные и безумные, что завораживают. Они бы смели её подобно буре, если бы замуж за Сета выходила она? Сожгли бы ведьму на костре? Элисон вздрагивает, когда чувствует чужое прикосновение к плечу. Почти полный флюте выскальзывает из пальцев и летит вниз, вдоль дворцовой стены, наверняка разбиваясь вдребезги — с такого расстояния точно не разглядеть. — Ваше Высочество. Разворот. Глубокий реверанс. Почтительно склоненная голова. Сет закатывает глаза в ответ на явную издевку. — Прекрати. Элисон равнодушно пожимает плечами. У неё же получается равнодушно? Потому что внутри что-то напряжённо замирает и медленно тянет куда-то вниз. А потом всё резко обрывается, вышибая из лёгких весь воздух, когда Элисон ощущает тепло на щеке. Но Сет всего лишь убирает с лица выбившуюся прядь, аккуратно заправляя её за ухо. Как будто она — фарфоровая кукла, к которой он опасается лишний раз прикоснуться. И Элисон сама почти начинает в это верить. Потому что какого чёрта она так реагирует? Почему крутит в голове разъедающие мысли, почему чувствует себя пережёванной и выплюнутой на смятую салфетку? Почему она не может взять себя в руки, укутать в подол юбки последние остатки гордости, развернуться и просто уйти? — Ты сегодня особенно прекрасна. Вот почему. Этот взгляд. Так он раз за разом доказывает ей, что Элисон чего-то стоит, так он смотрит на неё, когда они наедине, так моментально излечивает всё, даже самые страшные, давно загноившиеся раны. Рядом с ним она чувствует себя равной, настоящей принцессой, достойной того, чтобы стоять, не опустив стыдливо голову. Сет единственный не видит в ней ведьму, не считает её паразитирующей на окружающих злобной тварью, не думает, что она настолько скверное существо в самой своей сути, что её душу ничем нельзя очистить. Этот взгляд гипнотизирует, сносит крышу похлеще игристого и отваров из полевых трав. Элисон под ним застывает. Где-то позади, среди невысоких жилых домов, раздаются хлопки фейерверков, крики и восторженные детские визги. Это помогает прийти в себя. — Думаю, вашей будущей жене не понравится, если кто-то ей донесёт, что мы находились здесь наедине глубокой ночью, удалившись вдвоём с праздничного бала. Так что вынуждена вас покинуть. Реверанс. Лёгкий наклон головы, глаза в пол. По-другому она не выдержит, а выставлять напоказ истерики и душевные метания будет чем-то ещё более унизительным. Не сейчас, не здесь, не тогда, когда подрагивают кончики пальцев. — Мы же уже обговорили это. Всего лишь политический союз, ничего более. Я не могу по-другому, ты же понимаешь. Сет смотрит на неё как на несмышленого ребёнка. Говорит слишком ласково и снисходительно. И улыбается он так, будто Элисон младенец или психопатка с ножом в руке. Мягко, заискивающе. Сету стоит научиться разбираться в том, как работает человеческая психика. Потому что нормальная реакция на просьбы успокоиться — удар по лицу. А на подобный тон и взгляд — открытая агрессия. И Элисон сдержалась бы, особенно в данный момент, когда буквально за стеной вертятся и изгибаются в танцах отборные сливки местного высшего общества. Сдержалась бы, если самостоятельно не успела довести себя до состояния, близкого к последнему шагу вниз, в бездну. Кончики пальцев всё так же дрожат. Но теперь не от едва сдерживаемой истерики, а от пульсирующей на них магии. Древней, пожирающей, чёрной, как глубинные недра земли. Такой родной и такой неконтролируемой. — Понимаю? С губ срывается короткий смешок. Она почти им давится, воздуха в лёгких внезапно совершенно не хватает. — Знаешь, что я понимаю, Сет? Что ты трусливая псина, трясущаяся над своим драгоценным положением. У тебя колени дрожат, когда ты думаешь о мнении этих лицемерных приближенных крыс, о мнении того мужика, работающего в поле, который видел тебя пару раз в жизни издалека, о мнении ребёнка, который слышал о тебе лишь из разговоров взрослых. Или нет? Может быть тебе просто удобно? Использовать меня как куклу для удовлетворения низменных потребностей. А что? Вставил, вытащил и пошёл дальше купаться в лучах обожания всех подряд. Ты ведь даже не скрываешь, это, наверно, добавляет несколько очков к твоему сиятельному образу. Привязал к себе злобную ведьму, не испугался, наигрался и вышвырнул за ненадобностью. Наверно, это почётно, у остальных на такое духу не хватит, только у тебя, твоё сучье высочество. Элисон задыхается. Она теряет смысл собственных слов, не понимает, как они складываются в предложения. Сама себя долбит наотмашь по лицу каждой фразой, каждой язвительной нотой в интонации. Потому что на самом деле так думает? Это внезапное озарение? Она не говорит ни капли лжи, но каждая буква ощущается грязной, ядовитой и оседает мерзким послевкусием на языке. Истинная личина правды? Слишком откровенно и ничем не прикрыто. Слишком мерзко и больно. — Ты же на самом деле так не думаешь? Сет звучит как прогулка босиком по битому стеклу. Как опущенная рука в кипящую воду. Как самое невыносимое, что Элисон слышала за всю свою жизнь. Он тянется к ней, — и этот жест настолько открытый, что выбивает почву из под ног. Элисон пытается от него отказаться, преодолеть тягу и сохранить от себя хотя бы жалкие остатки, но он тянет, хочет забрать целиком и полностью, хочет, чтобы она окончательно в нём растворилась. — Не подходи ко мне, Сет. Ещё один шаг, и я убью тебя. Скорее себя. Взгляд мечется между балконной дверью, каменной дворцовой стеной и тёмными массивными портьерами. Выбор не сильно богатый, но главное не смотреть на него. На востоке от дворца, в лесной глуши, стоит её поместье. И если бы Элисон не оказалась такой дурой, сейчас сидела бы на крыльце, попивая лучшее вино из собственной обширной коллекции. Если бы Элисон располагала хоть крупицей разума, она бы сюда не приехала. Она бы не осталась. Не позволила бы вывернуть себя наизнанку. Глаза выхватывают в кромешной темноте очертания верхушки деревьев. Они слишком далеко, но Элисон кажется, будто улавливает умиротворяющий шорох где-то позади, достаточно протянуть руку. Она почти протягивает, но натыкается на чужое обжигающее тело. Сет плюёт на запреты. Очевидно. Не вслушивается в предупреждения. Кто бы сомневался. Игнорирует просьбы. Как и всегда. Он притягивает её к себе за талию, окольцовывая руками, вжимаясь так сильно, что становится нечем дышать уже не метафорически. Элисон чувствует биение его сердца в грудной клетке, улавливает тихое дыхание и слышит обволакивающий шепот леса в ушах. Который проникает куда-то слишком глубоко, под самую кожу. Опустошает полностью, высасывает абсолютно всё, превращая в безвольный мешок с костями. Ей становится почти всё равно. Она чувствует себя бессильно распятой на Голгофе, пригвождённой к телу рядом всеми конечностями, не по своей воле и явно за какие-то страшные, просто непростительные грехи. — Ты — чудовище. Самый настоящий безжалостный монстр. Но ты же не понимаешь этого, да? И ближайшие лет десять не поймёшь, что делаешь со своей жизнью не так и почему от тебя уходят люди, которые на самом деле тебя любят, а рядом остаются вот такие, как в зале за стеной. Обездвиживающий холод цепляется за сердце когтями так внезапно, что Элисон сначала не признаёт в нём собственную магию. А когда приходит осознание, накатывает ужас. Паника, злость на себя, а после моментальное спокойствие. Сет отстраняется всего на несколько сантиметров, но этого наверняка хватает, чтобы заметить в её глазах полыхающую радужку. Элисон всё так же на него не смотрит, но примерно представляет, что именно сейчас застывает у него на лице. Страх. Слишком привычно и предсказуемо. — У тебя есть десять лет. Десять лет, чтобы доказать, что такого монстра, как ты, возможно полюбить. Что ты можешь любить. Взаимная любовь, Сет. Чистая, искренняя, не за деньги, не за секс, не за статус. Такое прекрасное чувство, не так ли? Уже в следующее мгновение Сет корчится на бетонном покрытии, выгибаясь, всхлипывая и, кажется, ломая себе все кости. Ей должна приносить удовольствие картина сладкой мести обидчику, но почему так гадко и противно? Почему магия чувствуется как липкий, склизкий слой чего-то инородного на коже? Что она наделала? Руки тянутся к мучительно скученному в конвульсиях телу в попытке сделать хоть что-то. Облегчить страдания хотя бы минимально. Она не изучала лечебное колдовство, но может попробовать перетянуть на себя часть боли, лишь бы не видеть, как любимое лицо искажается в агонии, преображается во что-то чужое, пугающее. Она не хотела. Хотела не этого. Сет приоткрывает глаза на секунду и отшатывается, пытаясь отползти как можно дальше. Приподнимает руку и с ужасом наблюдает, как пальцы вытягиваются в массивные звериные когти. Смотрит так, будто не верит, что это с ним сделала Элисон. Смотрит так, будто у него внезапно открылись глаза. Будто боится. Есть за что. Она сама себя теперь боится. Но ненавидит всё-таки больше. Этой ночью Элисон сбегает с балкона, из дворца, от Сета, от своей огромной ошибки, от места, где по-настоящему счастлива. Но мысленно она ещё там, истекает кровью на бетонном холодном полу рядом с сгорающей в агонии фигурой. *** За месяц до Она прекрасна. Длинные каштановые локоны, робкая улыбка и наивный взгляд. Она успевает перечитать десятки книг в дворцовой библиотеке и покорить сердца всех обитателей проклятого места. Она идеально вписывается. И подходит под условия. Сет сдувает с этого создания пылинки и пытается быть милым. Посмешище. Элисон не верит ни единому актёру этой постановки, но глазами цепляется за малейшее проявление эмоций на его лице. Правда лицом нынешний облик Сета сложно назвать, и в этом виновата она. В том, что из дворца вынесли каждое зеркало тоже виновата она. И в том, что между ними не осталось ничего, кроме пожирающей глухой ненависти, тоже. Хотя и ненавистью это затруднительно прозвать, в сторону Элисон даже не смотрят. Не гонят подальше, закидывая камнями, не говорят ни единого слова, когда она возвращается в спальню в восточном крыле. Но и близко Сет не подпускает, избегая визави встреч и игнорируя её попытки завести диалог и извиниться. Больно, но заслуженно. Элисон сама не знает, почему остаётся здесь. Наблюдает за тем, как Сет пытается. Отчаянно цепляется за любую возможность выкарабкаться, отыскать выход. Влечет за собой этих несчастных сюда, производит впечатление, ищет к каждой индивидуальный подход, тратит силы, время, терпение и нервы только для того, чтобы ещё одна попытка разбилась об острые скалы реальности. Чтобы в очередной раз наглядно продемонстрировать и доказать, что любят глазами. Что его облик вызывает отторжение на инстинктивном уровне. Что он ничего не может сделать. А Сет всё пытается. Элисон смотрит на это почти десять лет и понятия не имеет, что здесь делает. Медленная попытка в самоумерщвление? Наблюдать из тени за чужими страданиями, подпитываться ими, умирать, улавливая в очередной раз потухший взгляд, когда новая жертва сбегает, не оглядываясь. Она не может помочь, но всё равно остаётся рядом. Она не может помочь, но и уйти не в состоянии. — Нравится? Элисон оборачивается. И никого не видит. Внизу, посреди сада, очередная прекрасная попытка Сета вернуть в прежний облик аккуратно срезает кустовые розы. Такие же белоснежные как её кожа. Картина будто срисована с полотен великих художников, переняв оттуда всё самое чистое и неземное. Она — ангел, летевший мимо по своим делам и не удержавшийся от спуска в королевский розарий. Но разговаривает с Элисон явно не она: с такого ракурса балкон даже не видно. Глаза пробегаются по ткани портьер, скользят по стенам, — пусто, ни единой души. — Если вас не затруднит, взгляните чуть ниже. Элисон машинально опускает взгляд и на мгновение теряется. Ей ещё ни разу не приходилось контактировать со собственноручно заколдованными обитателями дворца. Те шугались Элисон, как чумы, скрывались моментально, как только замечали на горизонте её фигуру. С ходу сложно определиться, как стоит себя с ними вести. Она и не предполагала, что кто-то рискнёт даже мимо пройти, не то что заговорить. — Ответите на вопрос? Трудно серьёзно задумываться, когда к ней обращается табуретка, но Элисон честно предпринимает попытку. Это именно она породила происходящий вокруг сюр, поэтому искра веселья в мыслях гаснет так же быстро, как загорается. — Конечно нравится. Идеальная партия, с какой стороны не посмотреть. К чему эти расспросы? Табуретка замирает, как неживая, и Элисон начинает подумывать над тем, что на жаре у неё возникают абсурдные галлюцинации, — как тут собеседник вздыхает. Слишком тяжело, слишком человечно. Выглядит жутко, и этот образ снова мягко щекочет неутихающее в груди чувство вины. — Вы проявляете к ней излишний интерес, мадам, вот мы и подумали, что эта девушка, кажется, та самая, которую господин всё это время искал. Мне приказали прислуживать и не отходить от вас ни на шаг. Ему следует поучиться навыкам переговоров: выкладывает всё слишком охотно, не приходится даже расспрашивать. Интересно, его послал Сет или просто слуги сплотились? А если Сет, то для удобства, чтобы облегчить ей жизнь или потому, что она угроза намечающемуся счастью? — Разве у меня настолько высокий статус, чтобы ходить с личной слугой? К тому же, я здесь не совсем желанная гостья. И ты правда готов для меня что-то сделать, а не просто следить из-за угла? Ножка табуретки стучит о пол, словно возмущаясь необоснованным обвинениям в слежке. Ах да, за ней наблюдали не из-за угла, а, поправочка, буквально из-за спины. — Как бы мне ни хотелось, но, конечно же, я всегда рад услужить вам, мадам. Он понимает, насколько абсурдна его фраза? И чем он полезен? Вряд ли многое можно сделать четырьмя неповоротливыми деревянными ножками. У табуреток, вроде как, одна единственная функция. — И что, я могу сесть? Элисон еле сдерживается от того, чтобы не ударить себя по лицу. Из-за неё невинный человек последние десять лет передвигается в облике не самой привлекательной мебели, а она наотмашь бьёт по самому больному. Гореть ей в аду за все свои выходки. Но собеседник, кажется, нисколько не смущается. Сложно определить эмоции, учитывая, что мимика отсутствует в принципе, но в голосе слышна нескрываемая насмешка: — Негоже прекрасной леди садиться на лицо простолюдину, вас не поймут. Нет, он точно над ней глумится, просто издевается. Элисон чувствует, как из груди вырывается истерический смешок. Она откидывается спиной назад, опираясь о парапет и не заботясь о сохранении прямой осанки. Кому нужны манеры, когда во дворце происходит неконтролируемый хаос? Кому нужны приличия, этикет и светские разговоры? Теперь пустые формальности покрыты слоем пыли, теперь словесно опустить может даже слуга, и тебе всё так же будет плевать, потому что ничего больше не имеет смысла. — Никакая я не леди, но ты ведь прекрасно это знаешь? Конечно знает. Её бедные обглоданные местными стервятниками косточки перемывали не единожды во всех уголках дворца. Влюбиться в принца было ошибкой. Верить в то, что их крепкие, взаимные, безумные чувства выдержат всё, что угодно, было ошибкой. Появляться в городе, покидать пределы родного леса было ошибкой. На ошибках учатся, набивают шишки, допускают их, чтобы никогда больше не повторять. Элисон, кажется, свою совершила, чтобы сломать надежду на лучшее будущее, чтобы открыть самой себе глаза и убедиться, что мать была права. Подобных ей не понимают, не принимают, не смиряются с их существованием и в конечном счёте сжигают на кострах под улюлюканье толпы. Об этом говорила мать ещё несколько десятков лет назад. Эти незыблемые постулаты, кажется, передаются у ведьм из поколения в поколение, но Элисон умудряется проигнорировать даже базовые знания об окружающем мире, заложенные в её черепную коробку в раннем детстве. Люди — интересные. Они отличаются: проблемами, видением мира, нормами морали, мыслями. Такие разнообразные. Но все схожи в одном мнении: таких, как она, не должно существовать. По-видимому, теперь так думает даже Сет. Единственный человек, выделяющийся своим безразличием к её сущности. Единственный, кто её не боялся и кому она, в конце концов, испортила жизнь. Выполнила своё тёмное предназначение разрушать человеческие судьбы? Покойная мать ликовала бы. Её покойная мать разодрала бы ногтями кожу на её лице, если бы узнала, что Элисон бросила несмышлёного младшего брата, Кевина, и сбежала во дворец. Не оставила на её теле ни единого живого места, если бы увидела, как Элисон доверчиво открывает шею человеческому принцу. Как стелется возле его ног побитой псиной. Как молча проглатывает раздающиеся в спину смешки. Как разрушается изнутри, долгие годы наблюдая со стороны, как Сет пытается занять её место рядом с собой более подходящей кандидатурой. Да, мать бы подобного унижения ей не простила. — Конечно я знаю, кто вы. Но в нынешних реалиях как-то устарело опираться на статусы и историю происхождения. Элисон вздрагивает. За последние годы она настолько свыкается со своим одиночеством и с постоянными ленивыми прогулками по закоулкам мыслей, что присутствие постороннего рядом ощущается странно. А то, что у этого постороннего отсутствует лицо в привычном понимании этого слова, обескураживает ещё сильнее. Ощущение, будто она медленно сходит с ума. — Мне жаль, что ваша привычная картина мира затрещала по швам из-за меня. Я метила только в одного человека и даже по нему не собиралась бить настолько сильно. Её мать бы перевернулась в могиле, если бы услышала, как Элисон извиняется перед обычным смертным. Перевернулась бы дважды, если бы уловила в этих словах искренность. Элисон никогда не была примерным ребёнком, не планирует становиться им и сейчас. — Не буду утверждать, что моментально вам поверил. Но, кажется, эти слова должны быть адресованы не мне. Со мной вы можете обсудить, в какой из залов мы пойдём пить чай. Провожая задумчивым взглядом деревянные ножки табуретки, звонко постукивающие по кирпичному полу балкона, Элисон прикидывает в голове, кем он мог быть при дворе до перевоплощения в нынешний облик. Пока что на одной чаше весов должность придворного шута, на противоположной — что-то связанное с дипломатией. Может, это вообще какой-нибудь местный известный портной: ей несколько раз чудился придирчивый взгляд на рукавах своего платья. — Ты умеешь пить чай? Рано или поздно Элисон точно сожгут на костре. *** За две недели до Нет, пить чай он не умеет. Зато умеет доводить болтовней до головной боли, преследовать по всему дворцу и ничего не смыслит о личных границах. Она жаловалась на длительное одиночество? Забудьте. Сейчас Элисон мечтает остаться наедине хотя бы на один день. Заварить чашку ароматного жасмина, забраться с ногами на подоконник в гостиной, мысленно привычно пожалеть Сета, себя, обитателей дворца, закопаться в это с головой. Вы не начнёте по настоящему ценить одиночество, пока не напоритесь всем нутром на существо-репейник. На существо-я-буду-с-тобой-каждую-минуту. На существо-задохнись-моим-присутствием-и-сдохни-от-нехватки-кислорода. На такое же одинокое, брошенное всеми, жаждущее общения и чьего-либо общества существо. Элисон не переносит его первые несколько дней. Пытается избавиться от чужого присутствия всеми приходящими в голову способами. Прячется, запирается в дальнем крыле или кутается в плед на заднем дворе за плотной стеной разросшихся кустов. Её находят. Из раза в раз. Все попытки заранее обречены на провал, кажется, её пытаются выставить из дворца не самым очевидным способом. Но постепенно она смиряется. Табуретку раньше звали Карлосом, и нет, он не был придворным шутом. Всего лишь числился в королевской гвардии, а на судьбоносной помолвке оказался совершенно случайно. У табуретки была семья, которая осталась в городе, за пределами дворца. Табуретка — настоящий, живой мужчина, у которого отняли абсолютно всё вместе с человеческим обликом. Но Элисон после того раза больше не извинялась. Бессмысленно. — Снова предаётесь жалости? Элисон настолько погружается в себя, что голос звучит отдалённо, будто сквозь плотную тягучую дымку кто-то пытается выдернуть из глубокого сна. Она лениво поворачивает голову, пробегая глазами по пространству между стеллажами. В библиотеке даже в знойный и безоблачный летний день темно, прохладно и спокойно. Окна загораживают полки с книгами, тянущиеся по помещению тропами-лабиринтами. Свечи, расставленные по редким столам и полкам освещают пространство лишь на расстоянии вытянутой руки, поэтому Элисон видит табуретку не сразу. Карлос выглядит как обычно, вернее, Элисон думает, что как обычно, — место, где он останавливается освещается лишь тусклыми бликами, но что может поменяться в его облике? А вот раздражение и даже некая враждебность в голосе чувствуются очень отчётливо. — А чем здесь ещё можно заняться? Лишь наслаждаться видом древних развалин, читать, вдыхать аромат садовых цветов и вариться в жалости к самой себе. Карлос ничего не отвечает, не подходит ближе, не закидывает её уши тонной бесполезного шума, чем занимается ежедневно. Он сливается с интерьером, и, если бы Элисон не слышала, как он заговорил с ней минуту назад, то подумала бы, что это просто обыкновенная мебель, та, которая раскидана по всем уголкам замка. — В чём дело? Воздух в комнате тяжелеет с каждой секундой, возможно она надумывает, но обычно ведьмы подобное напряжение ощущают особенно остро. Что-то случилось, но что можно произойти в изолированном проклятом месте, где каждый последующий день почти точная копия предыдущего? — Это ваших рук дело? Это был наш последний шанс на спасение, последняя ниточка, и всё шло просто идеально, почему вы снова всё испортили? Если до сих пор так сильно ненавидите принца, то могли не губить ещё сотню человек сверху, они-то что сделали? В вас правда нет ничего от людей, совершенно ничего человеческого. Элисон чувствует, как леденеют кончики пальцев, как застывает на лице нечитаемая маска, как тело прошибает озноб, будто она не похоронена в кресле под несколькими шерстяными пледами. — Что случилось? Если бы не звенящая в чужом голосе ненависть, она бы пропустила мимо ушей поток оскорблений. Если бы не эта чистая, ничем неприкрытая агрессия, Элисон бы ответила на каждую претензию по пунктам. Но её просто выбивают из равновесия, словно бьют наотмашь по лицу спросонья, заставая врасплох. Она просто понятия не имеет, какую реакцию правильнее из себя выдавить, поэтому не реагирует никак. — Как будто вы не в курсе, что последняя надежда на спасение сбежала из дворца сегодня на рассвете. Как будто не знаете, что осталось всего две недели. Две недели до вашей безоговорочной победы. Пригласите на празднование на наших костях? Могу помочь подобрать музыку и составить меню. От ярости в голосе не остаётся и следа. Элисон хочется исчезнуть, потому что Карлос, кажется, вот-вот сорвётся и зарыдает, а она не умеет подбирать слова корректно, к тому же будучи в его глазах виновницей слёз. А в следующую секунду её настигает осознание. Всё кончено. Она действительно стала той самой тёмной ведьмой, уничтожающей всё, к чему прикасается, которой мечтала видеть мать. Всё испорчено, окончательно и бесповоротно. Карлос никогда не вернётся к семье, как и все невольные пленники проклятого замка, Сет никогда не сядет на трон и не прославится блестящим правлением. Никто и никогда здесь не будет счастлив. Элисон душит желание распластаться на холодном полу библиотеки и попытаться пальнуть в себя магией. Она оставит это на самый последний день: возможно, смерть носителя — единственный ключ к снятию заклинания, а возможно, она действительно настолько идиотка, чтобы на подобное решиться. А сейчас необходимо узнать, почему и куда ускользнула последняя надежда Сета и возможно ли добровольно вернуть беглянку. Или Элисон придётся ей угрожать, прежде обыскав всю империю по клочкам? Небось, с помощью магии получится внушить любовь… Кого она обманывает, даже если бы она была способна на что-то помимо разрушений, проклятье никогда не примет искусственные чувства. Элисон усмиряет порыв сжечь библиотеку дотла, пока Карлос в подробностях рассказывает, что вечером накануне принц рискнул и предпринял попытку поцеловать прекрасную гостью. А та в ужасе отшатнулась, стремительно скрылась в спальне, после незаметно сбежав под покровом ночи. Что принц так глупо поторопил события, а нужно было всего-то выждать ещё пару дней, немного сблизиться да узнать друг друга получше. Элисон давится желанием поднять замок на воздух, а после с силой опрокинуть о землю. Потому что нет, у Сета не было никаких с шансов с самого начала. Какая слепая дура, помимо неё, смогла бы полюбить монстра? Поцеловать, приблизиться к нему настолько, чтобы между телами не оставалось и миллиметра, залезть к нему в штаны, понятия не имея, что он представляет из себя внутри, видя перед глазами лишь уродливую оболочку. Они, к сожалению, не в волшебной сказке со счастливым финалом, — Сет был обречён с самого начала. Элисон всё-таки срывается и разрывает стол взмахом руки в мелкие щепки. *** В тот самый день — Наслаждаешься? Элисон вздрагивает. Но взгляд от алой розы в стеклянной колбе не отводит. Та выглядит слишком болезненно и жалко; одно случайное покачивание столика, — и последний лепесток сорвётся, опустится на дно, ставя точку в этой череде страданий, смешанных с пустыми надеждами. Она чувствует, как Сет садится рядом, почти прижимаясь к боку. Становится ощутимо теплее. — Раньше она была намного красивее, нечем наслаждаться. Что она несёт? Этот цветок с первого дня своего появления вселял в неё лишь чувство всепоглощающего ужаса. Как может быть красивым кричащий предвестник, нависающий над головой тёмной вуалью, отвратной концовки? Нет, этот цветок с самого начала уродлив. — А как же сладкая месть, длиною в десять лет? Ты разве не должна прыгать от счастья? Главный виновник всех твоих страданий получит по заслугам. Хочется рассмеяться от абсурдности фразы. Главный виновник всех её страданий — она сама. — Сет, я… могу извиниться ещё раз, еще очень много раз, если хочешь. Но не думаю, что тебе станет от этого легче и, тем более, это ничего уже не исправит. Они сидят слишком близко, и Элисон каждой клеточкой тела чувствует его ровное дыхание. Чувствует, как Сет поворачивает голову в её сторону, кажется окидывая скептическим взглядом. Или недоверчивым. Или насмешливым. Элисон не смотрит в ответ, её глаза всё ещё прикованы к слабому свечению колбы с чёртовым цветком. С тем, что от него осталось. С тем, что готово оборваться в любую секунду, принеся вместе с собой ощущение конца. Несчастливого. Не такого, как в сказках, не такого, о которых пишут в книгах. Она ощущает шёпот Сета совсем близко: его горячее дыхание касается мочки уха. По телу пробегают холодящие душу мурашки. — Не поверю, что ты всё это время оставалась здесь и наблюдала только из-за чувства вины. Признайся, что тебе это просто доставляет извращённое удовольствие. Смотреть, как они все уходят. Как я ничего не могу сделать. Как теряю раз за разом абсолютно всё, что имею. Снова и снова. Ты тоже уйдёшь, когда это закончится? Каждое слово — удар кинжалом под рёбра. Плевок в лицо, полностью заслуженный. Его голос из-за проклятия звучит намного грубее, чем десять лет назад, но Элисон всё равно слышит знакомые нотки. Это всё ещё Сет, ничего не изменилось и не изменится. За обезображенным фасадом, разрушенным руками вандалов, всё ещё скрывается прекрасный особняк. Величественный, богато обставленный, но давно всеми покинутый. Это всё ещё Сет, поэтому слышать горечь в его словах до сих пор больно, просто невыносимо. — Почему я должна уйти? Куда ей идти? И зачем, если вся её жизнь давно сосредоточена здесь? — Смотреть будет уже не на что, шоу подходит к логическому завершению. Элисон слышит усмешку в голосе и не выдерживает. Отрывает взгляд от поникшего стебля за стеклом и поворачивает голову к обезображенному лицу. Помнит ли она, как выглядит настоящее? Сможет ли ещё хоть раз его увидеть? Оно было симпатичным, с правильными чертами и такой пленительной улыбкой, возникающей слишком часто и заставляющей колени подкашиваться. Именно оно когда-то её привлекло, именно от него она не могла оторвать глаз каждое утро, любуясь складкой меж нахмуренных во сне бровей и строя в голове воздушные замки из их дальнейшего безоблачного будущего. Да, Сет был красив. Но полюбила она не за внешность. Упала в адский котёл не из-за очаровательного личика, хоть оно и послужило первой ступенькой. Она не видела его уже десять лет, но даже без него это всё ещё Сет. Он всё так же насмешливо приподнимает уголок губ, когда она поворачивает к нему голову. Его брови всё так же вопросительно взлетают, когда она смотрит слишком долго и пристально. Он точно так же, как и раньше, нервно выдыхает, когда она касается его огромной руки кончиками пальцев. — Кажется, я уже говорила, что готова смотреть на тебя сколько угодно. Тёмная шерсть, плотным слоем покрывающая его лицо, на ощупь оказывается очень мягкой. Внутри Элисон всё замирает, когда она прикладывает ладонь к его щеке. От неловкости или с непривычки, но собственный жест ощущается странно, а голова за секунду пустеет, не предполагая дальнейшей цепочки действий. Но Сет кажется истолковывает её заминку по-своему. — Не надо. Он отшатывается, и Элисон вздрагивает от комбинации этой картины и дрожащего голоса. — Не смотри. Она не может. Сет поспешно встает, пятится с выражением ужаса на лице, и ей внезапно становится слишком холодно. Неожиданно на плечи тяжёлыми гирями сваливается осознание, что это их первый адекватный диалог за последние несколько лет, и так не хочется, чтобы он заканчивался. Элисон чувствует себя оголодавшим бродягой, которого после кинутой в лицо жалкой крохи хлеба ещё невыносимее начинает мучать голод. Она тянется к Сету каждой клеточкой тела, ей просто необходимо оплести его всеми конечностями, обездвижить, никогда не отпускать. Тело само поднимается на ноги, само делает шаг, потом ещё один. Сет больше не отходит, но выглядит так, будто хочет исчезнуть, оказаться сейчас где угодно, лишь бы подальше от её взгляда. Элисон слышит хриплый шёпот, когда расстояние между ними сокращается до нескольких сантиметров: — Ведьмочка, не заставляй себя. Я прекрасно понимаю твоё отвращение, сам бы не смог терпеть такого монстра рядом на твоём месте, поэтому не пытайся переступить через себя. Элисон сокращает последние разделяющие их крохи пространства и прижимается к его груди. Её талию так привычно оплетают чужие руки, что больше всего на свете сейчас не хочется отстраняться. Больше всего на свете хочется простоять вот так подольше, уткнувшись носом в мягкую ткань чужой рубашки. От Сета всё так же пахнет хвойным лесом и дождём — этот запах всегда вызывает ассоциации с родным домом, и сейчас почти сбивает с ног оглушительным ударом по голове. В горле застревает ком. — Не называй себя монстром. Монстр здесь исключительно тот, кто сделал тебя таким. Элисон чувствует вибрацию, когда грудь Сета вздымается от сдавленного смеха. Она почти видит перед глазами его улыбку — это отдаётся приливом тепла внутри, но спину прожигает неприятным спазмом, ощущением липкого взгляда, присосавшегося к лопаткам. Элисон поворачивает голову, чтобы убедиться, что они всё ещё одни. И еле сдерживает себя от болезненного вскрика. Последний лепесток, словно резко потяжелевший под мимолётным взглядом, срывается со стебля и камнем несётся вниз. Элисон срывается с места, подлетает к столику за мгновение, падает на колени и впивается пальцами в стекло. Но что она может сделать? Кажется, она что-то кричит, за шумом долбящей по вискам крови ничего не слышно. За гулом в черепной коробке ничего не слышно. За подобием визгов из преисподней, крутящихся у неё в мыслях, увы, ничего не слышно. В горле першит. Оказывается, вот так выглядит конец. Не выстрел в голову, не петля на шее, не клинок в сердце, всего лишь один жалкий лепесток под стеклом. Одно мгновение — и ничего нет. Короткий поцелуй Сета в плечо она чувствует с опозданием. Слишком сложно сейчас воспринимать окружающую реальность, когда весь мир только что рухнул на твоих глазах. — Не плачь. С самого начала было понятно, что это навсегда и иного финала быть просто не может. Элисон внезапно ощущает, как из глаз вытекает всё её разочарование, вся концентрированная ненависть к самой себе, всё скопившееся сожаление, не оставляя внутри ничего. Лишь зияющую дыру и чувство опустошения. — Почему с самого начала? Ты же пытался всё исправить, выполнить условия. У тебя почти получилось. — Ничего не получилось. Я отдал сердце тебе ещё десять лет назад, а второе отрастить как-то не вышло. В условии говорилось про взаимную любовь, а любил я только тебя и никого другого. Сражение изначально было проиграно, несмотря на все эти жалкие попытки не принимать действительность. Элисон кажется, что у неё снова звенит в ушах. Все звуки смешиваются в неразличимое месиво, путаются между собой, миксуясь с фоновым гулом. Она точно правильно слышит? Может, по условиям проклятья, она должна была в конце умереть, и сейчас ей чудятся лишь предсмертные иллюзии. — И я тебя люблю. Удар под дых. И Элисон прибивает к полу чем-то сильным, могущественным и невидимым. Словно вспышка боли, направленная по всем участкам тела сразу. Так ощущается древняя магия, дикая, первобытная, величественная в своей непокорности. Она заставляет колени трястись, а сердце замирать с каждым новым энергетическим всплеском. Пахнет лесом и прелой землёй, запах забивается в ноздри и кружит голову похлеще самого крепкого вина. У Элисон ощущение, будто все кости в один миг перемалывают в труху и лишают возможности шевелиться; тело Сета с силой подбрасывает в воздух, но она не может даже закричать или пальцем пошевелить. Его ноги, талию, руки, а потом и всю фигуру окутывает золотое свечение; Элисон тянет к нему руки, однако они всё так же не отрываются от поверхности пола. Она делает попытку призвать магию, но кажется, что её колдовство — это и есть то самое, что сейчас целиком и полностью пожирает Сета и не давится. Нет, нет, нет и ещё раз нет. С ним ничего не должно было случиться, просто заключение в облике монстра навсегда, не более, ни ещё большие страдания, ни, тем более, смерть. Оно не может так просто отобрать его жизнь. Проклятье не направлено на это, — она никогда не желала ему подобной участи, так почему сейчас не может ничего контролировать? Нечеловеческие крики в абсолютной тишине оглушающие, Элисон кажется, что из ушей стекает что-то горячее, обжигающее, похожее на кровь. Комната окрашивается в багровые тона, она чувствует резкий удушливый смрад, отдающий металлическими нотками на кончике языка, к горлу подкатывает тошнота. Элисон срывает голос, но не слышит своих криков. Агония длится несколько секунд, но, по ощущениям, она варится в ней бесконечность. Вот так выглядит её личный котёл в преисподней? Ослепительное свечение испаряется так же быстро, как возникает. Перед глазами мелькают цветные вспышки, комната плывёт, тело чувствуется ватным, но хотя бы ощущается. Колени дрожат, готовые обессиленно разъехаться в стороны, когда Элисон ползком пробирается ближе к размытому силуэту. Туда, где только что магия издевательски измывалась над Сетом. Туда, откуда теперь доносятся слабые стоны. Первое, что бросается в глаза, это откинутая и неестественно скрюченная рука. Человеческая, с бледной кожей и длинными пальцами. Элисон на секунду кажется, что глаза её предают, такого просто не может быть. Но вот тело Сета слабо шевелится, и она переводит взгляд на его лицо, внезапно чувствуя влагу на щеках, — в какой момент она успевает заплакать? Когда на плечи обрушивается неконтролируемый магический всплеск или в момент понимания, что проклятье спало? Она завороженно смотрит на родное, любимое, самое прекрасное лицо, с которым мысленно давно попрощалась. Это Сет. Её Сет. Не жуткое чудовище, которое она сотворила собственноручно, а настоящий. В голове проносится формулировка проклятья. Взаимная любовь, чистая, искренняя, не за деньги, не за статус, это то, что происходит между ними? Это правда настоящая любовь? Кто бы мог подумать, что такие как они и правда умеют любить. Элисон смотрит на то, как мелко подрагивают ресницы Сета, когда он открывает глаза и улыбается сквозь болезненную гримасу. Может это и не любовь в привычном понимании, но точно что-то крепкое и искреннее. Мать бы за подобные чувства задушила бы её самолично, а значит они точно настоящие.