Boy crying

      - Кто он тебе?       Сиын слышит прохладный голос и медленно поднимает голову от книги. В темном больничном коридоре только они вдвоем, Сиын не слышал, как он подошел. Несправедливо высокий, Сонджэ ходил на удивление бесшумно. Парень со злой улыбкой, сейчас выглядел любопытным, засунув руки в карманы ветровки, и Сиын не мог не почувствовать угрозу. Он сжимает пальцы на мягкой обложке, изнутри поднимается дрожь. Этот урод следил за ним? Что он знает? Нервно облизывает губы, когда кидает взгляд в сторону палаты Сухо, прежде чем спросить:       - Что ты здесь делаешь?       Им нельзя драться в больнице. Если кто-то вызовет полицию, путь ему сюда будет заказан. Он чувствует сожаление, а еще горький привкус вины. Он опять подверг Сухо опасности, приведя за собой эту псину, севшую на хвост.       - Просто стало интересно, - Сонджэ непринужденно пожимает плечами, медленно прогуливаясь до Сиына. Останавливается напротив и взгляд приходится поднять, - на кого ты захотел потратить хороший вечер. Это ты его так?       - Ты, ублюдок, - начинает Сиын, чувствуя, как зубы непроизвольно сжимаются, еще чуть-чуть и услышишь хруст.       Его перебивают:       - Думаю, что не ты. Кто он? Ты так и не ответил, - Сонджэ сверкает глазами, спрашивая заискивающе, будто хочет разделить с ним один секрет, голос понижается до игривого шепота. - Твой парень?       Сиын выдыхает, успокаивая себя. Он ничего не знает, хорошо. Этот вопрос ощущался пощечиной наотмашь. Сухо не был его парнем. Ему нравился Сухо, и Сиын знал, что нравился ему в ответ, но они никогда не обсуждали то, что было между ними.       Не было нужды. Они были друг у друга, больше, чем друзья и больше, чем любовники, Сухо был солнцем, а он был луной. Им не нужны были титулы. Но теперь Сиын жалеет каждый день. Что он даже не успел нормально объясниться перед Сухо, не сказал, как он ему нравится, как он сильно им дорожит. Раньше он редко боялся. А сейчас все его естество дрожит от страха, но не за себя. За другого.       Он отвечает тихо, коридор пуст, но он все еще не может говорить про Сухо во весь голос. Горло сжимается.       - Не твое дело.       Сонджэ улыбается, спрашивая с жестоким детским любопытством, и этот вопрос откликается в Сиыне тупой болью:       - Зачем он тебе? Ты в курсе, что чем дольше человек лежит в коме, тем меньше шанс, что он очнется?       Дыхание резко спирает.       Он знает про кому все. Прочел еще в первые дни после того, что произошло. Сиын знает, что в коме можно лежать годами. Что естественная кома намного опаснее искусственной. Что даже если очнешься, вернуться к нормальной жизни будет сложно. Сиын все это знает. Так какого черта этот ублюдок…       - Заткнись.       Он не знает, какое выражение у него на лице прямо сейчас. Но что-то в Сонджэ неуловимо меняется, когда он нависает над ним с едва нахмуренными бровями, улыбка стерлась, будто её никогда и не было. Сиын не ожидает того, что ему скажут:       - А глаза у тебя грустные.       Он не успевает придумать ответ, настолько это сбивает его с толку, как Сонджэ уже уходит, расслабленно, как будто не он сказал человеку, которого так сильно хочет избить, слова, пропитанные непонятной, нежеланной нежностью.       Сиын почти возненавидел себя в тот момент, когда у него загорелись щеки. Потом он будет говорить себе, что эта была злость.

***

      Легкая ткань занавесок слабо колышется от прохладного ветра. Класс, затопленный бледным утренним светом, потонул в тишине. Сиын хочет остаться в этом моменте навсегда, настолько любил его в прошлом. Шаги его мягкие, он боится нарушить то спокойствие, что царит в аудитории. Он проходит мимо деревянных парт, едва дыша, пока не доходит до последней. Темные волосы ощущаются под подушечками пальцев мягким шелком, когда он проводит по ним.       - Хэй, - шепот его едва слышный, но он знает, что этого хватит. Он услышит.       - Сиын-а, - лицо, на секунду растерянное, озаряется слабой улыбкой. - доброе утро.       - Ты хорошо спал?       Он присаживается на краешек стола, не имея возможности убрать руки с чужих волос. Он боится, что как только прервет прикосновение, все исчезнет. Ему страшно. Смотрят на него немного потерянно, но руку не убирают.       - Лучше всех, - отвечают ему. Большие сонные глаза впиваются в его лицо. - А ты как? Что-то случилось? Выглядишь расстроенным.       Чужая забота даже здесь трогает его. Горло сжимается, но Сиын промаргивается, произносит задушено:       - Сухо-я. Я…       Он резко садится на кровати, судорожно дыша. Он хватается за футболку на груди, так быстро бьется его сердце. Опять этот сон. И он опять не успел сказать, что хотел.       Я скучаю       Ты мне- дорог       Я люблю тебя       Я так тебя люблю, что можно умереть.       Мне жаль, мне так жаль.

***

      Он Сонджэ никогда не улыбался. Не смеялся с его шуток, и на сообщения почти не отвечал. Номер, выведанный(выбитый) из старосты класса Сиына, почти не использовался. Сонджэ нравилось находить его самому.       Чтобы увидеть почти неразличимую растерянность в глазах, которая сразу сменялась на раздражение. Сонджэ нравилось, так нравилось его злить. Но еще больше ему нравилось видеть его расслабленным. В редкие моменты, когда вокруг нет людей, полусонный и мягкий, он мог просто растечься по жесткому стулу перед комбини и прикрыть глаза, словно котенок. Тогда Сонджэ замирал с почти недоверчивой улыбкой, а потом затыкался и просто смотрел.       Укладывал голову на сложенные руки, допивал редбул и укрывал его своей ветровкой. Провожал домой и целовал в недовольно сжатые губы, прощался и шел к себе. Улыбка после таких вечеров у него обычно еще долго не сходила, он чувствовал, будто нашел нечто ценное. Оставалось только надеяться, что ублюдок в больничной палате больше никогда не придет в себя.

***

      Он в него по уши. С момента, как тот избил их одноклассника до кровавых соплей. Как он пытался ударить его стулом. Как посмотрел на него, будто на полное ничтожество при его попытке заговорить. «Зачем драться в классе?», спросил тогда он. А потом как-то встал, обмотал голову того придурка занавеской и бил до тех пор, пока она не стала красной. И тогда Сухо понял, что хочет его себе. Насовсем.       Когда ты в первый раз по настоящему замечаешь человека, ты начинаешь видеть его везде.       В классе, когда поднимаешь голову, тяжелую ото сна. В окне автобуса, когда останавливаешь скутер на светофоре. В чужих лицах, скучающих и задумчивых, в голосе, пассивном, с легким оттенком осуждения. В глазах, раздраженных, но мягких, в них хочется смотреть, в них хочется потонуть, как в океанской воде. Эта ловушка смертельно опасна. Он не знает, как сбежать от этого наваждения. И он не хочет.       Ему снились сны. Всегда разные. Он жил в них жизнями, о которых никогда и не задумывался раньше. Он был актером, был кассиром в круглосуточном магазине, был богатым старшеклассником, не знавшим лишений. Сюжеты всегда были разными. И только один человек был постоянной переменной.       Коллега, снимавшийся вместе с ним, с заразительной улыбкой, не способный посмотреть ему прямо в глаза без застенчивого смеха. Покупатель, всегда заходящий перед самым закрытием, покупающий всегда только банановое молоко и кимбап по уценке. Одноклассник, всегда раздраженно цокающий, но все равно улыбающийся, когда Сухо делает очередную злую глупость.       Сны были мутными, полуреальными и затянутыми, каждый, как двадцатиминутный ролик со скоростью 0,5x.       Сухо знает, он прекрасно знает, что Сиын ненавидит внимание. Но Сухо не может ничего поделать, когда каждый раз, в каждой жизни и каждом сне он смотрит только на него.       Первая любовь была так сладка, ему не говорили нет. Пробежки ранним утром, поздние доставки, караоке, Сиын шел на это только с ним. И потеря всего этого перетекла в оглушающий удар, и когда он упал, больше не имея возможности подняться, в последнюю секунду перед тем, как потерять сознание, он подумал только: «блять» и «он будет волноваться».       Когда он проснулся, был почти на сто процентов убежден, что это было на самом деле, пока не пришел в себя окончательно, обретая ясность в голове. Он видел Сиына так часто, что почти даже и не беспокоился, пока ему не сказали, что он спал полтора года. Лишь потом ударило осознание, беспокойство, «как он жил все это время?». Нормально ли он питался, регулярно ли спал, или опять забил на все ради учебы?       А потом увидел его в парке на территории больницы, такого красивого и такого болезненно одинокого, спросил: «Как у тебя дела?». А секундой позже заметил, как в паре метров от Сиына остановился какой-то пацан в очках. В открытой позе и с враждебностью во взгляде. И тогда осознание ударило по нему. Насколько сильно все изменилось.