Tavo akys

Тихо. Чертовски тихо. Так тихо, как не бывает ни одной спокойной ночью. Так, как если бы не было ничего живого, если бы никто не дышал рвано, пытаясь выровнять дыхание после очередной истерики. От неё звенит в ушах, от нее трясутся руки, из-за слез режет глаза, а за кривым дыханием всё равно не слышно ничего. Будто всё мертво. Будто мёртв и он сам. Будто сам сгорел, сам заледенел, сам подставился под удар. Будто у самого инстинкты и приказы, а не здравый смысл. А сейчас лишь чувства, что режут и ломают. И боль от них сильнее, чем от сломанных ребер, синяков и ожогов, что остались не вылеченными на теле. Он лежит на кровати. Глаза открывать страшно, даже страшнее чем тогда, когда вокруг сновала смерть. Глаза ледяные, несмотря на горячие пролитые слезы, на которые уже не осталось сил. Несмотря на то, что эти самые глаза терли пальцами резко, чуть ли не вырывая влажные ресницы. Зачем ему глаза, если они могут видеть, но им не на кого смотреть? Зачем ему руки, если оружие в них бесполезно? Руки сейчас обнимают тело, но не согревают. Самого себя согреть невозможно, даже если в пальцах когда-то искрился огонь. Огонь угас. Его потушили, не дав времени разгореться и захватить собой право на жизнь. Больно. В груди болит, давит, тянет и разрывает. Рвёт каждый сосуд, что идёт и уходит от сердца. Сердце стучит так быстро, будто заряд адреналина не прошёл ещё несколько часов назад. Или дней. Откуда ему знать сколько времени прошло? Дверь заперта им самим изнутри, шторы плотно закрыты, а кровать лишь изредка скрипит под его телом. Он не позволяет никому входить, не позволяет никому видеть себя таким. Раздавленным, убитым, никчёмным и провалившимся в пропасть тогда, когда была возможность не делать шаг ей на встречу. Усталость в очередной раз берет верх и хочется отдаться ей. Вновь уснуть, так и не открыв глаза от предыдущего сна. Но головная боль не позволяет. Расплывается далеко за пределы черепушки, мучая всё тело. Думает против воли крохотных мыслей, что умоляют заткнуться. Думает о том, о чем проще не думать, о том, что невозможно забыть. О том, что он погубил. Что погубило себя ради него. Мысли ползут по обратной стороне кожи противными ящерицами, спутывая свои хвосты. Хочется сбежать, но некуда. Именно ему придётся жить. Хотя бы из благодарности, из обязанности. Ведь раз его спасли, пожертвовав собственной жизнью, наверное, его жизнь стоит больше? Сергей так не считает сейчас и не считал так до этого, всегда лишь преданно восхищаясь, будто служил он, а не ему. Его пугали до посиневших кончиков пальцев и дрожащих коленей, до заиканий и страха существовать. На него дышали холодом, что собой мог унести тысячи жизней, на него смотрели глазами, в которых не понятно когда бушевали океанские волны, а когда застывали вечными статуями льды пустоши. Смотрели так холодно, что Сергей мог бы спутать Владимира с мертвецом, если бы эти глаза, несмотря на лёд, не были бы живыми. Бушевали, успокаивались, но смотрели так ярко, будто светились в темноте ещё парой лун. Чужие глаза были единственным способом попытаться угадать эмоции, что никогда не проскальзывали на лице дива. Он всегда прекрасно контролировал себя, каждое свое действие и каждое слово. Но не глаза. Сергей, признаться честно, несмотря на окутавший его в первую секунду их встречи страх, не мог оторвать взгляда от глаз дива. Как бы не было страшно заглядывать диву в глаза, как бы не было страшно вообще смотреть на существо, что этими самыми глазами уже успел сожрать его, они настойчиво затягивали в свою глубину, заставляя тонуть в океане так ненависной дивам воды. В их первую встречу Владимир смотрел на него с нескрываемой насмешкой и вёл себя с явным превосходством над только что отданым ему колдуом. Эту эмоцию на его лице Мончинский запомнил первой и долго не могу выкинуть из головы, злясь то на него, то на себя за слабость, что не даёт перетянуть власть на свою сторону. Будто бы он пытался это сделать. Подумать о том, что у него бы получилось добиться власти над таким дивом - глупость. Он и не думал. Лишь надеялся, что его попытки хотя бы не выглядеть на фоне дива жалким имели успех. Надеялся получить хоть каплю уважения от того, кто над ним нагло издевается, высмеивая у всех на виду. А потом льды начали таять, а штормы успокаиваться. На него смотрели со спокойствием. Не с холодной сдержанностью, а со спокойствием, от которого почему то несло теплом. Как волны выбрасываются на песчаный берег, нагретый солнцем. И это спокойствие передавалось и ему. Сергей переставал украдкой заглядывать в холод глаз, чтобы обжечься, но на секунду залюбоваться. С сомнением позволял себе задерживать взгляд, смотреть глаза в глаза и искать в них ответ. Ответ на вопрос почему всё изменилось? Неужели он заслужил уважения? Неужели чего-то большего? Владимир сам всё больше разглядывал колдуна, но делал это незаметно, чтобы тот не вздрагивал каждый раз, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Всё больше обращал внимание на его небрежные каштановые кудри, что вечно прядями лезли в лицо, закрывая медово-карие глаза. Сергей всегда прятал лицо в волосах, смахивая челку на глаза, что бегали по кабинету, желая зацепиться хоть за что-то, кроме Владимира. Веснушки, разбросанные по его лицу звёздами, вместе с глазами блестели янтарем на солнце. Улыбка завораживала, заставляла на секунду потерять над телом контроль и сужать зрачки. Владимир совершенно не понимал человеческие чувства и отрицал их существование у дивов. У них нет чувств, только инстинкты, что вопили набросится и сожрать. Поглотить, забрать себе воспоминания и разглядывать их под лупой, будто самостоятельно проживая, будто чувствуя. Владимир бы никогда не признал, что есть что-то ещё, кроме связи, что сильнее, чем кажется. Что она сплетает их в безумный комок без единого шанса распутаться и разойтись. Что она позволяет ощущать чужие эмоции. Спокойствие по утрам, усталость на работе и приятную радость от возращения домой. Домой. У Владимира теперь тоже есть дом, своя комната и своя кровать. Есть кофе по утрам на двоих и янтарные глаза, что разглядывают иногда нагую спину. Его дом в этих самых глазах. И чувства в них же. Владимир не понимал до последнего. Не понимал, потому что отрицал, потому что противоречит принципам и стандартным пониманиям о дивах. Потому что опасно тянуться не из желания сожрать, а из желания просто коснуться. Касаться просто так, случайно встречаясь пальцами, оказалось на удивление приятно. Его трогали лишь для того, чтобы наказать. Ради того, чтобы встрепать светлые пряди, погладить по щеке и случайно схватить за руку - никогда. Владимир был уверен, что почти все касания, которые Сергей выдаёт за случайные совершенно таковыми не являются. И Владимиру нравилось. Нравилось чувствовать чужое тепло на своих ладонях, нравилось смотреть в карие глаза, нравилось в ответ запускать руку в непослушные пряди волос. Ему нравился Сергей. Как колдун, как человек, как просто что-то живое и тёплое. Мончинский искрился жизнью и детским наивным счастьем, что Владимиру невольно чудились слезы на собственных глазах. Сергея не хотелось сожрать. С ним хотелось быть ближе, так, чтобы не осталось свободного пространства, так, чтобы стать одним целым. Хотелось не просто защищать, как того требуют приоритеты, хотелось оберегать. Держать в крепких объятиях своих рук и не выпускать никогда. Хотелось любить. И обязательно об этом сказать как-то небрежно и случайно, искренне. Но вот Сергей лежит на кровати, всё же открыв глаза и рассматривая крохотные трещины на потолке. Такими же трещинами рассыпались в глазах разорванные сосуды и так же криво по вискам текли тёплые слезы. Руки, до этого сжимавшие пижаму на теле, тянутся к глазам, отчаянно их трут, пытаясь забыть слезы. Пытаясь сделать хоть что-то, хоть как то избавится от этой пытки. Что-то делать нужно было раньше, когда была возможность спасти, а не ошарашенно наблюдать как голубые глаза тонут в собственной воде. У Сергея не было шансов. Их не было ни у кого из присутствующих там. Но винил себя лишь он сам, лишь он страдал от потери. Лишь для него Владимир не государственный див. Владимир для него и вовсе не див. Человек. Сколько бы тот не отрицал, отмахиваясь рукой, человечность по грошам заполняла его и он, кажется, был совершенно не против. Сергей всхлипывает громче чем обычно, пугается самого себя. Пугается этого звука прервавшего тишину. Пугается того, что он - единственное, что может её прервать. Что никто больше не встанет за спиной у кровати, дольше положенного думая спит ли хозяин. Никто не ляжет рядом, кладя руку на бок. Никто не вдохнет запах каштановых волос. Никто не научится любить, чтобы любить лишь его. Фундамент, что они так долго и кропотливо строили вместе, становясь ближе шаг за шагом, рушится. Дом, крепко на нем стоявший, сгорает в огненных кольцах, что неуправляемо вылетают из дрожащих пальцев. Из глаз, что без света солнца не светятся янтарем, льются слезы, путаясь с сильным ливнем, что отчаянно тушит огонь и пытается скрыть неизбежное. Глаза чувствуют чужую боль, видят её в глубине лун, позабыв о сломанных ребрах и ожогах, что оставляет собственное оружие. Почему просто нельзя было спасти его? Его, что был для него всем. Что был миром, маленьким, но таким же огромным как пустынные пустоши. Был тем, кто согревал в объятиях, несмотря на ледяные глаза. Тем, что научился чувствовать ради него. Тем, кто, не сводя последнего своего взгляда с Сергея, все же пустил слезу. Увидеть слезы в глазах Владимира - дурость. И Сергей не сомневался, что те показались ему лишь потому, что собственные глаза застелила пелена отчаяния. Владимир плакал лишь единожды. Лишь в его снах, что он не покидает, будто те - единственный мир, куда ему ещё не закрыли вход. Громко. Сердце шумит в бешеном танце, из глаз ливнем текут слезы. А голубизна океана лишь смотрит в ответ, улыбается тепло и просит не бояться.