Аномалии

Конечно, они все замечали знаки. Иногда из кухни пропадали остатки еды. Пропадали, как правило, ночью — так что на утро каждый из них мог подумать, что кто-то другой доел все поздним вечером. В такой большой семье, как у них, невозможно сосчитать все порции — никто и не пытался. Иногда пропадали предметы. Однажды исчезло старое одеяло Джульетты — она как раз собиралась починить несколько дыр в нем. Что ж, тем меньше работы — хотя они никогда не бывали расточительны и не избавлялись от вещей так просто. И все же никто не придал этому особенного значения. И Долорес, конечно же, слышала время от времени странные звуки. Возможно, она не смогла понять их, потому что слышала слишком много и научилась отличать важное от неважного — а вернее сказать, как раз совсем наоборот — не научилась, ведь это было важно, очень важно. Но также возможно, что она просто убеждала себя в этом: ничего особенного, просто Касита уже немолода, у нее скрипят полы, и крысы бегают по углам. Это в самом деле так: полы скрипят, когда Бруно осторожно ступает по ним, скрытый в ходах между стенами, и крысы иногда приносят ему объедки со стола. Но этих объедков недостаточно. Недостаточно и того, что время от времени пытается утащить сам Бруно. Он никогда не был даже сколько-нибудь плотным, но сейчас ему кажется, что он может сам у себя нащупать все составляющие скелета. Не нужно быть провидцем, чтобы знать, чем это может закончиться — и сколько еще ему осталось. К тому же, тайные ходы Бруно становятся все холоднее. Должно быть, в Касите все больше трещин, которые он не успевает вовремя залатать — нет сил. Все больше времени он проводит в недвижимости, пытаясь скрыться от холода, а гуляющие сквозняки шевелят ему волосы и иногда — кажется — гладят его по голове, как прикосновение материнской руки. Бруно старается забыть о том, кто именно запретил ему возвращаться. Он старается забыть обо всем. Иногда кажется, что это очень легко: сознание словно само уплывает от него, прошлое наслаивается на настоящее и неслучившееся будущее, которое он мог бы увидеть — но не увидел, потому что, наверное, вообще не умел видеть хорошее. В этом и были все его беды. Причина всеобщей нелюбви. Если бы только он предсказывал счастье… тогда наверняка он был бы дорогим сыном, лучшим братом, отличным дядей — вместо семейного проклятия, которое так хочется спрятать в самый дальний угол подальше от чужих — да и своих — глаз. Бруно закрывает глаза и дремлет, теряя ощущение времени; ему чудится, что он всю жизнь прожил в этих тайных ходах — и наверняка умрет здесь, потому что у него, похоже, нет другого выбора. Он думает так, пока этот момент не подходит слишком близко. А потом… что-то случается с ним. Страшно колотится сердце, словно боясь — и вполне справедливо — что может скоро остановиться; Бруно поднимается на ноги, хватаясь за стены, и куда-то бредет — наверное, к спасению, но стены кажутся нескончаемыми. Он сам не знает, на что надеется. Что скажут остальные, когда увидят его? И как вообще он выглядит сейчас? Он не видел зеркала уже очень давно. Несколько раз у него так резко подкашиваются ноги, что он не падает только чудом... но все-таки падает, и сам не знает, где. Он даже не уверен, что все еще находится дома. Может быть, ему лишь приснились эти игры в прятки. К тому же, быть в доме и быть дома совсем не одно и то же. Мирабель плохо спит уже которую ночь. Ей то душно, то хочется пить, то снятся кошмары о том, что Касита рушится, и потолок падает ей на голову. Так плохо она спала только очень давно — сразу после неудавшегося обряда. Но с годами она примирилась с этим, и вот… Вновь что-то мешает ей заснуть. Она свешивает с кровати ноги, цепляет на нос очки и бредет сама не зная куда. Наверное, ей стоит подышать свежим воздухом. Звезды на небе всегда успокаивали ее мысли. В полутьме привычное кажется незнакомым, и она осторожно обходит чей-то повешенный плащ, похожий на огромную птицу, перевернутый стул, хищно расставивший свои ножки, и едва не спотыкается обо что-то, напоминающее лежащее человеческое тело. Мирабель щурится, чтобы разглядеть, что это на самом деле. Это человеческое тело. Вправду. По-настоящему. И, оставаясь просто девушкой, Мирабель взвизгивает так, что, наверное, поднимает весь дом. И это очень кстати, потому что следом за минутой слабости к ней приходит решимость, и она обходит лежащего человека, чтобы заглянуть ему в лицо. И, конечно, всем им просто необходимо побыстрее собраться, потому что это… — Дядя Бруно, — шепчет Мирабель. Потом к ней возвращается голос: — Дядя Бруно!.. — это крики наверняка тоже слышны всем, кроме самого Бруно. Мирабель даже не уверена, что тот дышит в эту самую минуту, и его рука такая холодная, что можно замерзнуть от прикосновения к ней, но все же она чувствует пульс. А потом — еще одна знакомая рука ложится ей на плечо и как бы просит посторониться. Это Джульетта, и в этот миг кажется, что все будет в порядке. Что стоит Джульетте просто дать Бруно откусить кусочек приготовленной ею пищи, и он тут же встанет на ноги. Но она почему-то не торопится достать откуда-нибудь крошку еды и положить ее Бруно в рот. Вместо этого она гладит его по лбу, убирает прилипшие к коже пряди грязных волос и вздыхает едва слышно: — О, нет… — и Мирабель пугается этих слов, потому что ее мама не из тех, кто отчаивается легко. Вообще-то, все из семейства Мадригаль не отчаиваются легко, но сейчас… — О, нет, — это говорит Пепа, словно они сговорились. Где-то за окном уже начинают клубиться тучи, и пронзительный ветер бьет в окна. Феликс успокаивающе гладит Пепу по локтю, а потом сзади снова раздаются шаги — это Альма. Она не говорит: «О, нет». Она молчит и смотрит очень задумчиво, как будто пытается узнать сына; но все это только кажется долгим, а на деле длится мгновения. — Давайте отнесем его в мою комнату, — предлагает Джульетта, и никто не возражает — в конце концов, в ее комнате время от времени оказывается какой-нибудь страждущий, ожидающий заветного излечение с горсткой простой еды. Агустин и Феликс оба хватают Бруно за плечи и ноги и несут с такой легкостью, что кажется, справился бы и один из них; что даже сама Мирабель без труда смогла бы утащить собственного дядю сейчас. Голова Бруно странно откидывается, и шея кажется очень длинной и очень тонкой, почти готовой сломаться. Его лицо покрыто серыми пятнами, словно пылью — как поверхность давно забытой вещи, и только кое-где потеками виднеются следы слез. Мирабель смотрит на них, не готовая поверить в то, что видит. Это, конечно, касается всего — вообще всего, и неужели все это не сон? Может быть, она до сих пор в своей постели? Ведь такого не случается в их доме. Какие бы ни были трудности, они оставались живы, и здоровы, и… вместе? Но ведь так не было уже очень давно, верно? С тех пор, как Бруно покинул их… но покидал ли? Мирабель кажется, что она уже знает ответ. Хоть ей и не хочется в это верить. Она смотрит на Долорес и догадывается по ее взгляду. Догадывается, что та кое-что слышала. Но это все еще ничего не значило. Все еще оставался шанс, что Бруно был где-то очень далеко и просто вернулся домой в отчаянии, пробрался посреди ночи и упал, сделав лишь пару шагов. Это было бы лучше всего, но только Бруно не выглядит, как человек, который проделал долгий путь. Он выглядит, как человек, который медленно умирал, не видя солнечного света. Это становится еще очевиднее, когда с него снимают пончо и рубашку. Поначалу Мирабель вообще не понимает, что именно она видит, что это тело взрослого человека, ее родного дяди — с торчащими ребрами и ключицами, сухой желтоватой кожей. Джульетта кидается к своим запасам и достает что-то, похожее на тонкую лепешку, отщипывает маленький кусочек и торопливо кладет Бруно в рот, опуская податливую нижнюю челюсть, заставляет глотнуть, и так несколько раз, но ничего не происходит. — Мам?.. — спрашивает Мирабель. Та тяжело вздыхает: — Ты вряд ли помнишь, но за несколько лет до того, как Бруно… исчез, он простудился и долго был болен. — Я помню, — кивает она — и тут же догадывается. — Теперь ты понимаешь, почему он столько времени лечился? По какой-то неясной причине на него не действует мой дар. Я перепробовала столько разных блюд, даже заставляла его есть, но ничего не помогало. Мы так и не сумели понять, почему. Какая-то… аномалия. Может быть, это как-то связано с его собственным даром. Это слово больно отзывается Мирабель. Аномалия — наверное, она и сама тоже, лишенная магического дара. Но сейчас речь шла не о ней, а о дяде Бруно, который предсказал слишком многое и сам же за это поплатился. Который тоже наверняка считал себя аномалией, недостойной жить в их семье. И судьба которого вдруг самым неожиданным образом повисла на волоске. А ведь еще минуту назад Мирабель была уверена, что очень скоро тот придет в чувство, и все наладится само собой. Как странно, что даже она, не имеющая дара, так привыкла полагаться на магическую силу других. — Что ж, — говорит Джульетта, не теряя силы духа. Конечно, это очень похоже на нее. Кроме приготовления волшебной еды, она умела еще многое, многое другое. — Будем действовать своими силами. Агустин, дорогой, освободи спальню для гостей, ту, что возле нашей комнаты. Нужно расположить его поудобнее. Спальню для гостей. А ведь у Бруно была собственная комната в этом доме. Мирабель даже видела ее своими глазами совсем недавно — и она прекрасно знает, как та далеко и как трудно до нее добраться. И она уж точно не подходит для того, за кем нужен будет уход. Слышен грохот — должно быть, это Луиза под присмотром Агустина переставляет в комнате мебель. Очень быстро в ней разжигают огонь и заправляют кровать, и Бруно почти исчезает в ней, как младенец в колыбели не по размеру. — Где, вы думаете, он был все это время? — со страхом спрашивает Пепа — это страх правды, которую они все уже знают, но пока не хотят признавать. Ближе подбирается Антонио. — Я немного поговорил с крысами, — тихо говорит он. — Они показали место, где жил дядя Бруно. Прямо здесь рядом… Если пройти в чулан и выйти там через потайную дверь… Что ж, это больше не просто страх. Ветер за окном усиливается, подстегиваемый горем Пепы. Где-то вдалеке сверкает молния и гремит гром. Когда Феликс снова гладит Пепу по плечу, та тихо огрызается: — Не успокаивай меня, — а потом добавляет в сердцах: — Это я виновата. — Феликс качает головой, но Пепа только отмахивается: — Я повела себя глупо, когда он был на нашей свадьбе. После этого все пошло наперекосяк. И я не вступилась за него потом. Скорее уж наоборот, подлила масла в огонь. — Я слышала иногда, — тихо произносит Долорес. — Я слышала… что-то, что не могла объяснить. Или не хотела объяснять. Я должна была сказать кому-то еще, я должна была… наверное, должна была сама узнать, в чем было дело. Но я боялась… — она не продолжает, как будто все еще боится. — Ты слышала? — тоже негромко, но довольно сердито переспрашивает Исабела. — И что именно ты слышала? Почему ничего не сказала? — Никто из вас во всем этом не виноват, — Мирабель даже не понимает сначала, кто это говорит. Альма все это время молчала, стоя за их спинами; но стоило ей только начать, все расступаются, и даже Джульетта, склонившаяся над братом, делает крошечный шаг в сторону. Даже Бруно, кажется, делает глубокий вздох, словно чувствуя ее приближение. И словно опасаясь его. Альма останавливается и кладет руку ему на лоб, как если бы могла исцелить прикосновением. Но ничего не происходит. И одновременно кажется, что все меняется, что даже сама Касита замирает в ожидании — что же случится? Нужно ли ей будет еще раз показывать блудному сыну тайный ход в чулан? Но никакая река на входит дважды в одно русло. Скорее всего, в это самое время кто-то уже ходит по этим тайным ходам — Антонио, Камило — и находят следы того, как много времени Бруно провел здесь же, буквально в родных стенах, невидимый для других. Может быть, они даже отыщут щели, через которые время от времени Бруно смотрел на свою семью. И некоторые предметы, которые считались потерянными: кружка с отколотой ручкой и старая миска, чтобы Бруно все еще мог есть, не теряя достоинства. Несколько зачитанных до дыр книг. Даже старый кулон кого-то из сестер. Чего они не обнаружат — это объедков, потому что Бруно вылизывал все до крошки, а то, что оставалось случайно, немедленно съедали крысы. Джульетта тем временем громко зовет на помощь, требует разжечь огонь, принести одеял, горячей воды для ванны. Бруно, очевидно, как-то следил за собой — пытался, во всяком случае, но кое-где его волосы спутались так, что было уже не расчесать. Несколько глубоких царапин на ладонях давно загноились. Пепа вздыхает и изо всех сил старается помочь. Она все еще останавливается время от времени, чтобы трагично заломить руки, но кое-как дело движется — во многом благодаря Касите, которая даже кажется теперь чуть шире, светлее и расторопнее. Бруно впервые шевелится, только когда уже опускаются сумерки. Джульетта даже не замечает слабое движение его пальцев, занятая какими-то приготовлениями, и только Мирабель, наблюдающая уже немного сонно, но неотрывно, — предупреждает ее: — Мама, смотри, дядя Бруно!.. — что-то негромко выпадает у Джульетты из рук, хотя такого практически никогда не случалось за ее работой. Впрочем, почти никогда не случалось такого, чтобы она не вылечила кого-то своей волшебной едой. И никогда не случалось того, чтобы ее брат исчез, а потом так неожиданно вернулся. — Не двигайся, — Джульетта быстро подходит ближе. — Мы позаботимся о тебе, — Бруно медленно моргает, будто не до конца понимает, кто перед ним. Или просто не может в это поверить. Мирабель не удерживается и, подобрав юбку, садится на край его постели. — Все будет хорошо, дядя Бруно, — говорит она нарочито весело. — Ты в надежных руках. Все это звучит странно, учитывая, что именно произошло — вернее, происходило долгое время. — О, нет-нет, я не хотел, — бормочет тот и, кажется, пытается осмотреться, но едва может поднять голову. — Я не собирался… Это вышло случайно. Случайно… — Это случилось очень вовремя, — мягко говорит Джульетта. — Если бы ты потерял сознание один, то… — она не продолжает, но, очевидно, собиралась сказать, что он мог больше никогда не прийти в себя. У Мирабель мурашки бегут по спине. Одна мысль о том, что дядя Бруно мог умереть за стенами их собственного дома… но ведь Касита не допустила бы этого, верно? Но тогда почему она вообще допустила то, что случилось? Почему прятала Бруно так долго? Почему позволяла ему мерзнуть и голодать? Или же все было совсем иначе? Может быть, напротив, она прятала его от собственной же семьи, которая так быстро отреклась от него? Создавала ему удобные ходы и тайные щели, через которые он мог продолжать наблюдать за тем, как в его родном доме как ни в чем не бывало продолжалась жизнь? Чтобы уберечь его до тех пор, пока все не примирятся с его даром и не готовы будут его простить — или не поймут наконец, что его не за чем было прощать? И когда он совсем ослабел, она вытолкнула его наружу, навстречу сестрам, племянницам и племянникам, навстречу родной матери. Альма снова надолго замолчала. Это было странно. Мирабель всегда помнила свою Абуэлу строгой, но она никогда не была жестокой. Они все никогда не были жестоки, но одновременно они поступили именно так. — Я не знал, куда мне идти, — говорит Бруно, когда его первое смятение немного проходит. — Я бы ушел, если бы только знал, куда. Но мне не пришел в голову никто, кто готов был меня приютить, — он смотрит в сторону. Не только семья Мадригаль относилась к его предсказаниям с предубеждением. Так было и со многими, многими другими семьями. Пару раз — Мирабель помнила — Феликс и Агустин даже спасали его от соседей, рассерженных очередным не слишком благоприятным прогнозом. К большому сожалению, они стали ничем не лучше их. Пусть даже каждый по отдельности не уронил с его головы ни одного волоска. — Мирабель, Джульетта, — никто не заметил, как Альма успела подойти ближе. — Вы не оставите нас одних?.. Никто никогда не спорит с Абуэлой. Ни когда она просит удалиться из комнаты. Ни когда она просит навсегда удалиться из дома. — Долорес, о чем они разговаривают? — громко шепчет Камило, когда дверь мягко закрывается перед ними. Долорес тычет его локтем в живот, но тут же наседает Исабела: — Скажи, в этом нет ничего такого. Мы просто… просто волнуемся, — тут же громко всхлипывает Луиза. Кто-то шипит на нее. Луиза всхлипывает громче прежнего. — Абуэла говорит, ей жаль, что она позволила дяде Бруно так долго быть одному, — говорит Долорес, и все мгновенно умолкают, слушая. — И что она не должна была допустить, чтобы все это время от страдал так близко от нас. Что она должна была почувствовать это и найти его гораздо раньше. И что больше она никуда его не отпустит. Что он останется здесь, с нами, потому что мы любим его. — Ого, — почти удивленно протягивает Исабела. — Ты правда все это слышишь? — Нет, — вдруг признается Долорес. — Я почему-то не слышу ничего из того, что происходит внутри. Словно Касита не дает мне подслушивать. Наверное, очередная аномалия, — похоже, она совершенно серьезна, но потом добавляет еще серьезнее: — Но я уверена, именно это Абуэла и произносит в эту самую минуту. Никто с этим не спорит. Потом вдруг появляется Антонио и заявляет, задыхаясь от возбуждения: — Тайный ход только что закрылся!.. Я хотел провести вас туда и показать... Потом снова вернулся кое-что проверить, и он исчез, совсем исчез!.. Пока все шепчутся в легком смятении, Джульетта тихо отходит в сторону и что-то варит, помешивая, потом снимает с огня и бережно дует на поверхность, чтобы остудить. И чуть позже, когда Альма выходит из комнаты, она первая занимает ее место. И появляется снова всего через пару минут. — Сработало, — говорит она.