In Bloom/В цвету

Му Цинфан чувствует себя непривычно неловко, когда сообщает эту новость. “Ты беременен”. — Беременен, — эхом повторяет Шан Цинхуа. Он смотрит на мужчину, и на его лице явно читается скептицизм. — Беременен? — Беременен, — снова повторяет Му Цинфан. Это уже перестаёт звучать как настоящее слово. Если бы атмосфера не была такой тяжёлой и неловкой, Шан Цинхуа посмеялся бы над этой странной и неуместной шуткой, но его шиди, как он уже упоминал, в этот момент ведёт себя непривычно неловко. Он смотрит, как мужчина снимает очки, чтобы с явным беспокойством потереть переносицу, и чувствует, как что-то сжимается у него в животе. Его желудок. Шан Цинхуа кладёт руку на то место, где кожа едва заметно выпирает. Совсем чуть-чуть. Ничто в его нынешнем образе жизни не могло заставить его поверить в то, что внутри него растёт ребёнок. Последние несколько месяцев он просто чувствовал себя немного не в своей тарелке: ему не нравилась еда, которую он обычно любил, иногда по утрам его тошнило. Шан Цинхуа пришёл к выводу, что у него, должно быть, какая-то серьёзная аллергическая реакция, длительное нарушение циркуляции ци или даже какой-нибудь проклятый ленточный червь. Он сказал себе, что не может больше игнорировать признаки плохого самочувствия, сообщил своему королю, что отправляется навестить Му Цинфана, а затем пришёл к своему шиди за лекарством от своего недуга. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на то место, где его рука теперь лежит на животе. — Ну, — бормочет он. — Не такого паразита я ожидал увидеть. “Прошу прощения?” — Ничего, — говорит Шан Цинхуа, отмахиваясь от него. Он продолжает прокручивать это слово в голове, положив руку на свой плоский живот. Всё такой же мягкий, всё такой же податливый, всё такой же неизменный. Даже зная этот безумный мир, в котором он живёт, он повторяет: «Беременен? Ты уверен? У меня не совсем те части тела, чтобы…» — Я уверен, — перебивает его Му Цинфан. — Я так долго возился, потому что постоянно проверял твои меридианы. Поэтому я и настоял на анализе мочи. Ты каким-то образом беременен. — Тогда где же он растёт? — спрашивает Шан Цинхуа, чувствуя, как в его голосе появляется первая нотка истерики. Му Цинфан неловко переминается с ноги на ногу. «Шан-шисюн, несмотря на отсутствие влагалища, каким-то образом обзавелся маткой». Шан Цинхуа смотрит на него. В кабинете воцаряется напряжённая тишина. Шан Цинхуа чувствует, хм. Это сложно описать. Лучшее, что он может сказать, — «не очень хорошо». Он беременен, и у него каким-то образом выросла матка. Он пытается вспомнить, как вообще это произошло, и смутно припоминает ритуалы плодородия, которые были частью их с Мобэй-цзюнем свадьбы в прошлом году. Несмотря на то, что они оба были мужчинами, старейшины настояли, чтобы Шан Цинхуа занял место «невесты» и прошёл через все ритуальные купания, молитвы и кровопускания, которые должна была пройти любая женщина-демон, выходящая замуж за члена клана Мобэй. Это единственная причина, по которой он может предположить, что у него каким-то образом появилась полноценная матка. Либо так, либо у Мобей-Цзюня волшебный член, что является ужасающей мыслью. Шан Цинхуа никогда особо не задумывался о том, чтобы завести детей, ни в одной из своих жизней. Перед свадьбой он немного беспокоился, но в основном потому, что Мобэй-цзюню нужен наследник, чтобы продолжить королевский род, а Шан Цинхуа не настолько жалок, чтобы позволить загнать себя в гарем. Его король фыркнул, когда он заговорил об этом, сказал, что любой может поглотить силу, если у него есть какая-то кровная связь, а затем добавил, что, когда придёт время передавать силу, он, вероятно, выберет того из своих кузенов, которого ненавидит меньше всего. Значит, так оно и было. Но теперь есть вот это. — Я должен спросить, — тихо говорит Шан Цинхуа. — Не захочет ли Шиди… не захочет ли Му-Шиди избавиться от него? Му Цинфан внимательно смотрит на него. Его глаза очень добрые — они всегда были такими, даже после того, как Шан Цинхуа стал известен как предатель, и даже после того, как он вернулся в секту после почти месячного отсутствия. — Этот шиди мог бы… Но я должен извиниться, шисюн. Вы на довольно большом сроке беременности, аборт на этой стадии может быть довольно опасным. — Уже далеко зашло? Да, я немного приболел, но я... «Я видел, как это происходило с несколькими ученицами. Это не так уж часто, но в некоторых случаях у них не было традиционных симптомов беременности, или они не обращали на них внимания по другим причинам, связанным со здоровьем. Был даже один такой случай, когда молодая ученица не осознавала, что беременна, пока у неё не начались роды. Случай Шан-шисюна похож на эти; я бы сказал, что у вас уже 30 недель». Шан Цинхуа чувствует себя очень слабым. Он так долго был в положении и только сейчас понял это?! «Если шисюн уверен, что не хочет вынашивать ребёнка, он может вернуться в мой кабинет, и я помогу ему, но я должен подчеркнуть, что процедура будет опасной. Пожалуйста, подумайте о своём здоровье. Как бы вы ни решили поступить, я буду здесь, если вам понадобится с кем-то поговорить». — Тебе нужно время, чтобы отдохнуть и подумать. Это было… настоящим открытием для нас обоих, — добавляет он устало. Это особый тон голоса, который Шан Цинхуа чаще всего слышит, когда разговаривает либо с ним, либо с Шэнь Цинцю. Он не уверен, что Му Цинфан вообще знает, что он использует особый тон голоса в разговоре с двумя переселенцами. — С-спасибо, шиди, — с трудом выговаривает Шан Цинхуа слегка охрипшим голосом. Сейчас он чувствует себя не в своей тарелке. По боли в горле он понимает, что, оставшись один, может расплакаться. — Я не хочу давить на тебя, ты мне очень помог, но если ты не сможешь промолчать… Му Цинфан уверенно кладёт руку ему на плечо. «Ничто не покинет пределы моего кабинета, даю тебе слово, шисюн». — Спасибо, — выдавливает из себя Шан Цинхуа, смущённо запинаясь. Затем он, спотыкаясь, выходит из кабинета и продолжает идти, пока каким-то образом не оказывается на своём пике. — Ребёнок, — бормочет он себе под нос, стоя перед зеркалом, в расправленном халате, с подтянутой вверх и заправленной под мышки тонкой внутренней рубашкой. Даже зная, что у него одна из тех загадочных беременностей, он всё равно пытается найти признаки. Если он прищуривается и наклоняет голову, то кажется, что живот выпирает немного сильнее, но, возможно, он просто обманывает себя. Он уже перепроверил, что его яйца никуда не делись и грудь тоже не болит. Всё в нём осталось таким же, как и всегда. Вот только у него внутри растёт ребёнок. — Я мог бы стать отцом, — говорит он. Когда он произносит это слово, в его груди возникает тёплое чувство, и он прикусывает губу. Он никогда по-настоящему не задумывался о детях. До недавнего времени это вообще не казалось ему возможным, и, если не считать заверений в том, что он никогда не заведёт себе другую любовницу, они с Мобэй-Цзюном никогда толком не говорили о детях. А могли бы они вообще? Ни у одного из них нет большого опыта общения с семьёй. У Мобэй-Цзюня много дальних родственников, и он даже встречался с некоторыми из них и их маленькими отпрысками на собраниях клана, но Мобэй-Цзюнь никогда не проявлял к ним особой благосклонности, никогда не демонстрировал каких-либо особенно отцовских инстинктов или поведения. Шан Цинхуа тоже не особо-то и старался. Все его ученики — подростки или уже взрослые, потому что на Ан Дине действительно нет дела до неумелых и бестолковых детей. В своей прошлой жизни он пару раз присматривал за несколькими двоюродными братьями и сёстрами и даже за сводными братьями и сёстрами, и хотя это было не так уж плохо, ему это не особо нравилось. Он действительно помнит, как думал, что самое лучшее в детях — это то, что он может отдать их кому-то другому, когда они перестанут быть милыми и начнут рвать и гадить повсюду, как это обычно делают дети. Всё было бы по-другому, если бы это был его ребёнок. Если бы это был ребёнок Мобей-Цзюня, если бы это был их ребёнок. Он не может перестать представлять себе писклявого, плаксивого малыша с тёмными волосами, как у его короля, но, может быть, с кончиками, завивающимися, как у него самого. Ребёнка с кожей цвета яичной скорлупы, который улыбается при виде него, потому что он ассоциируется у него с едой, теплом, безопасностью и домом. Будет ли это девочка? Или мальчик? Хочет ли он быть кем-то из них? Как бы они его назвали? Шан Цинхуа мог бы сочинять колыбельные и сказки на ночь, используя свои литературные навыки, которые он не применял почти сто лет, а Мобэй-цзюнь мог бы брать его с собой на охоту, когда он станет достаточно взрослым. Шан Цинхуа тоже ходил бы с ним, просто из чувства беспокойства, а ещё для того, чтобы увидеть пухлого и весёлого малыша, закутанного в толстые меха. Он думает о глазах, которые так похожи на глаза его короля, о его любимом голубом цвете и о тихом детском голоске, который произносит: «Папочка!» «Мне нужно поговорить с Мобэй-Цзюнем», — говорит себе Шан Цинхуа, но в глубине души он уже знает, что принял решение. Ему требуется несколько дней, чтобы набраться смелости и ещё несколько раз расспросить Му Цинфана о том, как должны выглядеть последние недели беременности, прежде чем он сможет сесть рядом со своим королём и сообщить ему новость, всё это время дрожа от нервного напряжения. — Беременен, — говорит Мобэй-Цзюнь, и Шан Цинхуа охватывает сильное чувство дежавю. Шан Цинхуа энергично кивает, потому что у него пересохло во рту, но потом понимает, что сейчас действительно важно говорить, и запинаясь произносит: «Д-да, беременен. Я беременен твоим — нашим — ребёнком. Думаю, это из-за ритуала плодородия, который провели в рамках нашей свадьбы». — Наш ребёнок, — говорит Мобэй-Цзюнь. — Да. Я и сам с трудом в это верю. Ты знал, что ритуалы могут так влиять на человека? Это немного пугает, магия твоего клана, ха-ха. Ребёнок! Наш ребёнок! Мобеи-Цзюнь не сводил глаз с его живота с тех пор, как он неуклюже начал разговор, выпаливая: «Я беременен твоим ребёнком!» прямо посреди ужина. Его король спросил, не была ли это одна из его странных шуток, которые часто не доходили до него, поэтому Шан Цинхуа практически перелетел на другую сторону стола, положил его большую когтистую руку себе на живот и направил свою ци, чтобы почувствовать, как внутри него пульсирует маленькая жизнь. С тех пор он практически не выходит из ступора. Чтобы скрыть свой ужас от такой реакции, Шан Цинхуа не перестаёт говорить. — Я, э-э, узнал только на прошлой неделе. Я хотел как можно скорее сказать об этом тебе, потому что, ну, я говорил с Му Цинфаном, и срок уже довольно большой. Я спрашивал его об, ну, знаешь. Об аборте. Но я подумал, что это не только опасно в данный момент, но и я, ну... — Аборт, — повторяет Мобэй-Цзюнь. Он словно заведённая пластинка. — Я хочу оставить ребёнка. Я хочу быть отцом, и я хочу, чтобы мой муж был отцом вместе со мной. В столовой царит пугающая тишина. Шан Цинхуа может только затаить дыхание. Ему очень жаль, что они не поговорили как следует о детях до того, как поженились. Он не совсем уверен, как отреагирует, если его король скажет, что не хочет оставлять ребёнка. Он действительно не хочет оставлять своего короля, но сделает это, если придётся; он не позволит ребёнку вырасти таким, как он сам. — Мобэй-Цзюнь, — тихо говорит он, осторожно протягивая руку, чтобы взять ту, что всё ещё лежит на его животе, когти втянуты, а прикосновение бережное и внимательное к хрупкому телу Шан Цинхуа. — Пожалуйста… Ты меня пугаешь. “... Я возьму ответственность на себя”. Что ж, это не совсем та реакция, на которую он рассчитывал. Он моргает, глядя на ледяного демона. — Я возьму на себя ответственность, — повторяет Мобэй-Цзюнь под пристальным взглядом Шан Цинхуа. Когда культиватор хмурится и немного отступает, не убеждённый его словами, его рука следует за ним, оставаясь там, где она лежит на его животе. Мобэй-Цзюнь поднимает другую руку и осторожно кладёт её на пояс. — Верно, — медленно произносит Шан Цинхуа. — Простите меня, мой король, но я не совсем понимаю. Я, ну, я понимаю, что это шок, но мой король, кажется, не очень-то… доволен этой беременностью. Я хочу этого ребёнка, но если мой король не… — Я не знаю, что чувствую, — тихо говорит Мобэй-Цзюнь, обнимая его за талию, чтобы успокоить. — Я никогда не думал о детях. Я никогда не хотел думать о детях. Я никогда не задумывался о том, чтобы стать отцом. — Ну, я тоже, если честно. «Я не хочу быть похожим на своего отца, — с горечью говорит Мобэй-Цзюнь. — И я бы не хотел, чтобы мой ребёнок стал таким, как мой дядя». Ах, да. Им действительно следовало поговорить о детях раньше. Намного раньше. — Я не позволю этому случиться, мой король, — тихо говорит Шан Цинхуа, неловко улыбаясь. Стоя на коленях, он тянется к нему, чтобы нежно поцеловать в лоб, и губы ощущают прилив холода, когда они касаются демонической печати. Его щеки горят от такого сентиментального, слащавого проявления чувств, как и всегда, но оно того стоит, потому что глаза его мужа внезапно расслабляются, как и всегда. — Ты тоже не позволишь этому случиться. Мы будем заботиться друг о друге, как всегда. И мы сможем научиться заботиться и о ребёнке тоже. Его тянут на колени к королю, и ледяной демон прижимается к нему, пряча лицо между его шеей и плечом. Шан Цинхуа с растущим удивлением и нежностью замечает, что его руки не отпускают его живот, и теперь он понимает, что это выглядит как проявление приличия и заботы. — ...а если бы этот король сказал, что не хочет ещё одного ребёнка? Что он считает, что одного ребёнка достаточно? Что бы подумал муж? Я не хочу быть похожим на своего отца. Я бы не хотел, чтобы мой ребёнок стал таким же, как мой дядя. — Всё в порядке, мой король, — шепчет Шан Цинхуа, перебирая пальцами пряди шелковистых чёрных волос и заплетая их в небольшую косичку. Он чувствует нежный поцелуй на своём плече. — Я тоже не очень хорошо ладил со своими братьями и сёстрами. Я бы не хотел, чтобы это случилось с нашим ребёнком. “И еще”, - добавляет он. “Я не думаю, что хочу снова забеременеть. Я думаю, что вырезать его из себя будет достаточно страшно”. Мобэй-Цзюнь отстраняется и хмуро смотрит на него. — Вырезать? Шан Цинхуа дарит ему слабую улыбку. «Возможно, ритуал дал мне матку и способность забеременеть, но у меня нет нужных органов, чтобы родить. Му Цинфан говорит, что потребуется операция». Мобеи-Цзюнь некоторое время молча смотрит на него, сверкая глазами. Затем он просто произносит: «Одного будет достаточно». Шан Цинхуа издает удивленный смешок. — Да, мой король. Одного достаточно. Эта мысль закрепляется в его сознании, когда несколько недель спустя Шан Цинхуа безуспешно пытается не смотреть, как Му Цинфан и несколько его лучших учеников разрезают ему живот и вытаскивают окровавленного, плачущего ребёнка. — Ты странно выглядишь, — тихо говорит Шан Цинхуа, когда Му Цинфан протягивает ему крошечного, извивающегося маленького полудемона и радостным, но усталым голосом сообщает, что девочка Шан Цинхуа в невероятно хорошем состоянии. Как бы он ни был благодарен своему шиди за его усердную работу, Шан Цинхуа, кажется, вообще не может отвести глаз от ребёнка. Он машинально берёт бутылочку у ученика, который протягивает её ему, и протягивает малышке, открыв рот от изумления. Мобэй-Цзюнь, который наблюдал за всей операцией с напряжённым, убийственным выражением лица, тоже подходит к нему и смотрит на ребёнка. — Маленькая, — вот и всё, что он произносит своим глубоким голосом, полным удивления. — Я думал, она будет больше, потому что ты такой большой, — размышляет Шан Цинхуа, пытаясь привыкнуть к новому весу в своих руках. Она такая лёгкая, и он так старается поддерживать её голову и шею, что его хватка на бутылке слегка ослабевает. Держать её маленькое тельце на удивление приятно, и он не думает, что сможет в ближайшее время её опустить. — Но, наверное, это человеческая сторона делает её маленькой. — Маленькая, как Шан Цинхуа, — это хорошо, — отвечает он, наклоняясь, чтобы поцеловать Шан Цинхуа в макушку. Пока Шан Цинхуа краснеет от бесстыдного проявления чувств на глазах у его шиди и учеников, он наклоняется, чтобы нежно поцеловать и их дочь. — Я надеюсь, что она такая же красивая, как ты, — говорит Шан Цинхуа. — Но было бы мило, если бы у неё были такие же кудрявые волосы, как у меня, да? Сейчас трудно сказать, она почти лысая. — Она наша, — тихо говорит Мобэй-цзюнь. — Мне этого достаточно. Ах, Шан Цинхуа действительно любит эту историю, которую он написал.