Осколки перевёрнутого зеркала

За последние пять месяцев мысли о бессмысленности существования застилали глаза, словно вечерние мошки; являлись сосудом, в который вливалась вся оставшаяся энергия, лишь забирая, вонзая отравленные клыки по самые кости. Отрадный эффект — забытье. Она настолько глубоко погружалась в себя, что более не ощущала режущей боли, не воспринимала ничего вокруг. Это вакуум, самый пустынный войд, расстилающийся на сотни миллионов световых лет. Ему это не нравилось. Реакция — то, что он ждал, требовал, превозносил до обязанностей. Перечить равносильно огорчить; быть сломанной игрушкой. А не имеющие пользы игрушки теряют ценность, становятся обузой. Ей же давалось достаточно шансов. Может, где-то глубокого внутри этого человека ещё боролись за жизнь хрупкие осколки привязанности, а может, ему просто доставляло удовольствие следить за её попытками глупой рыбёшки, отчаянно бьющейся о холод хрустального аквариума. Или же былая любовь всплыла вздувшимися шрамами над водой ? Бред. О ней судачили соседи в первые годы брака, восхищались и завидовали красоте жениха и скромности той, кому он под гомон рукоплесканий защёлкнул золотую клетку на бледные пальчики, ещё не знающие боли. Все были слепы к подноготной, даже не попытались приоткрыть кровоточащую завесу, радуясь своему островку из розового песка. 

***

Как-то дочка соседки с нижнего этажа из детского любопытства спросила, почему у неё предплечья в синеватых кругах, будто в краске испачкала. Лишь тогда мать встретилась взглядом с болотной тиной и нашла под покровами водорослей ржавый сундук. Но ответ послышался рядом:  — Ох, моя Жадыра такая неуклюжая. Вечно то косяк не заметит, то нога подвернётся. Теперь хожу с ней по пятам, как рыцарь, защищающий свою даму, — улыбка ярче солнц, рука по-дружески потрепала кудрявую макушку. — Вот будешь хорошей девочкой, так тебя не то, что рыцарь оберегать станет, а сам принц! Малышка засияла, в тот час позабыв о всяких испачканных в краске руках. — Принц прямо как из сказок?! — Если так угодно маленькой леди. Голос его был патокой, надушенной самым сладким парфюмом, в котором, если прислушаться, угадывались нотки удушающего яда. Но это если прислушаться. У матери был завидный слух.

***

Через два дня трёхкомнатная квартирка пылилась от одиночества, храня в корнях стен воспоминания, которым уже не укрыться под фатой бесчисленных масок.  Вмятина на стене повествовала о вечере, когда ему не понравился ужин своей безнадёжной жёнушки.  «В прошлый раз хоть не тянуло блевать», — выдали потрескавшиеся губы.  Тогда Жадыра подумала о том, что бальзам покупать явно не стоит. «Ты чё меня за бабу держишь ?!», — как наяву звучал его крик и чувствовался очередной яркий синяк где-то ниже лица. Он никогда не бил по румяному бархату, всё же не глуп. Зато охотно пользовался другими частями тела, особенно в районе туловища. Поэтому ударить её о прикроватную тумбу, чтобы дерево впечаталось в стену, было проще простого. Боль разгорелась наутро. Такая, что невозможно было двинуть рукой без слёз на ресницах и стона на вечно искусанной коже. Но мужа к тому моменту уже не было рядом.  Следующее воспоминание молчаливой печалью искрилось на потрескавшейся ванной плитке. Он вломился к ней прямо во время принятия душа, пьяный до головокружения. А ещё от него несло чем-то цветочным. У Жадыры нет таких духов.    Его разозлило, что глупая супруга не встретила у порога, и он схватил её за руку, вытаскивая оголённую и мокрую на морозный воздух. Она сопротивлялась, кричала отпустить и одновременно молила о прощении. В порыве испуга схватила чугунный ковш со стиральной машины, размахнулась наугад. Кровь пошла по виску, а затуманенные алкоголем и яростью глаза самого тёмного оттенка, какой она встречала у людей, обратились к ней в жутком замешательстве. Тогда тело Жадыры приковало её к месту, гул сердца отбил самый страшный пляс, а ковш выпал из руки и оставил напоминание об этих минутах на мраморном полу. 

Легла она спать с привкусом рвоты на языке, подбитыми почками и отёками на бёдрах.

Комната за комнатой наполнены мелочами, хранящими в себе ужасы долгой тирании: кровать, на которой он избивал и насиловал хрупкое тело со сломленной душой, а потом в слезах извинялся и закутывал в жёсткие объятия; балкон со всякими хламом, на который она смотрела с навязчивым желанием сброситься вниз, но что-то неосязаемое каждый раз тянуло за рукав назад. После её накрывала истерика, и просыпалась она с распухшими глазами на полу. Главное — до его прихода.  Каждая клеточка дома, каждый скол и каждая вмятина являлись хроникой, на потрёпанных страницах которой имитировала жизнь одинокая женщина, для которой «жить» давно стало синоним «существовать».

***

Два дня являлось максимальным сроком, за который им нужно было убраться. Та соседка снизу — чокнутая баба, как он зовёт её, постучала на следующий день после столкновения в подъезде. Специально выбрала время, когда послушные жёны готовят ужин, а главы семейств зарабатывают на жизнь. Она спросила у открывшей дверь Жадыры, не найдётся ли мусат для заточки ножа, и сразу же из глубины послышался шершавый голос, совсе не похожий на вчерашнюю сладость. — Серик, всё нормально, Жания попросила мусат на время. Я принесу. Она поспешила на кухню, не заметив нервозность гостьи.  — Какая ещё Жания ?, — он вышел в коридор, майка была в крошках. — А, это ты. У других этой наждачки, что ли, не было ?  — Бабуля Айзат уехала к дочери, а ваших на этаже я не знаю. Подумала, у Жадыры точно найдётся, — женщина старалась сохранять миролюбивое выражение лица, даже пришла в фартуке и в пятнах на пальцах от свёклы.  — Ясно. Моя жена довольно занятая, поэтому чтобы больше по такой ерунде не видел тебя у нас.  Не смотря на все старания, между ними возникло липкое напряжение, а в тенях коридора нарастал страх. — Конечно, прошу прощения. Совсем забываюсь в последнее время, где-то вот мусат оставила, не вспомню. — Как же с тобой этот, как его, э-э… точно, Вали живёт. Рассеянная зауджа быту не поможет. Она покорно склонила голову, больше от волнения, чем от смирения перед ликом мужчины. Молочный палантин немного съехал на плечо. Жадыра совсем пропала, гостье оставалось сверлить взглядом пол, рассматривать чёрный ковёр при входе, подмечать грязь и ворсинки на нём. Освещение было тусклым, казалось, вот-вот — и лампочка перегорит. Жилище создавало ощущение беспокойства, несмотря на аккуратно сложенные вещи на тумбочке, идеально вровень поставленную обувь, завидно чистое зеркало и такой же приторный аромат ванильного диффузора, как и остатки воспоминаний о фальшивом голосе. Или кажется ? Единственное, в чём она была уверена — липкое ощущение грузного взгляда на себе. Но ей было необходимо выставить себя в послушном, неуклюжем свете: просто никому ненужная соседка снизу, по глупости забывающая всё подряд. К чему тратить на такую нервы ? Жадыра прибежала запыханная.   — Извини, не могла найти. Возвращай когда удобно, мне не нужен. Ей успокаивающе улыбнулись. —  Скоро приду, спасибо за помощь. Жадыра прикрыла дверь и наткнулась на мрачный взгляд мужа, окаймлённый острыми чертами лица от тускнеющей лампочки. Надо поменять, думается ей в первую секунду.  — Показывай. — О чём ты? — Показывай, что она дала тебе в руку. Сейчас же, — кулаки сжаты, линия губ опущена вниз. По этим признакам понятно: не возражай.  Сердце зазвенело огромным колоколом, ноги в нерешительности оторвались от пола. Серик с грубостью обманутого супруга вырвал помятую бумажку из вспотевшей ладони и зачитал вслух то, что Жадыра сама не успела прочесть. — Если тебе нужна помощь, надень вчерашнюю серебряную цепочку. Мы поможем, обещаю. Записку смой в унитаз, я буду через пятнадцать минут. Пусть Аллаh хранит тебя. Секунды молчания лишали воздуха, будто в доме разгорелся самый страшный пожар за последние годы в Казахстане. Она не знала счёт времени, когда напротив вырвалось рваное: — Чокнутая баба ! — он стал ходить взад-вперёд, опасно приближаясь к лицу жены. — Куда лезет, а?! Помощь она может оказать, смешная шлюха, — желваки ходили ходуном, вены выступили на лбу. Жадыра боялась оторвать взгляд от пола. — Посмотри на меня! — лицо обдуло запахом сметаны и лука от чипсов, перепонки впитали каждый крик.  Ей пришлось с силой принявшей своё положение женщины заглянуть в черноту нескончаемой бездны, где уже давно не пыталась отыскать проблеск чего-то иного, кроме леденящей пустоты. — А ты скажи. Скажи, моя дорогая, а что за помощь тебе нужна? Ты плохо живёшь? У нас денег не хватает, дом разваливается? Жаловалась ей? Говори!  — Я… я не знаю, зачем она поступила так. Я говорила с ней всего пару раз, мы даже виделись редко. Серик, я… ничего не рассказывала ей, правда. Слёзы сами покатились по разгорячённым щекам, пальцы сразу же их смахнули. Женский плач он не переносил ровно как и ужасный ужин. Впервые за шесть лет брака ему захотелось ударить по влажному румянцу, да вовремя опомнился: эта сучка в хиджабе ещё вернётся отдать сраную наждачку. И потянул за чёрные локоны. — Собирай вещи из спальни, а после ухода чокнутой будешь убираться повсюду. Бери только самое необходимое, оставим видимость не заброшенной квартиры. Поедем на дачу, а дальше я сам разберусь. У тебя два дня.  Сил на удивление уже не осталось, она в целом за последнее время устала что-либо испытывать.  — Помоги достать чемодан с верхней полки. 

***

Дача существовала в отрыве от всего остального мира, являла собой противоположную вселенную, не успевшую замараться особенностями брака. Ощущалась как крепкая ночь без истерик и новость о командировке мужа. Жадыра понимала, что скоро соль заново зальёт щёки горячим водопадом, а о командировках на ближайшее будущее можно позабыть.  Серик на время отстал от супруги, решая вопрос с неожиданным переездом. Родителям и друзьям печально излился о том, как бедная жена уже пару месяцев ужасно себя чувствует, и по рекомендации врача ей стоит как можно чаще находиться на природе. Жалостливо попросил не донимать расспросами, дав понять, что вдали от дома они проведут до тех пор, пока любимая полностью не оправится.  К вечеру Серик съездил в военный городок неподалеку, накупил разный набор лекарств. Он даже не вчитывался, ошарашив аптекаршу запросом дать всё от головной боли, простуды, бессонницы и гриппа.  О шлюхе забыл уже на следующий день после переезда, всё равно ей никто не поверит, даже если осмелится наведаться в полицию. А доказательства где? Когда Жадыра вновь открыла дверь, на ней не было ни единого украшения. Бумагу смыла в унитаз, как Жания и велела. Глаза той бегали по невозмутимому лицу напротив, пытаясь прочесть на нём… что? Сама не знала.  — Слушай, ты ведь… — Благодарю за спешность. Я занята готовкой, не буду задерживать. Ассаляму алейкум. — Ва алейкум ассалям… — прозвучало в пустоту.  Жания ещё с минуту тупо пялилась на номер закрытой двери. Что ей делать? Стучаться ещё раз опасно — похоже, она допустила ошибку, но где? Жадыра сама ему рассказала? Зачем?  Она и помыслить не могла, что за ней с упорством хищника наблюдали через глазок. Серик вытатуривал на роговице каждую эмоцию на блеклом лице, прикидывая, насколько трудным окажется избавиться от нее. Но теперь она никакой угрозы не составляла, если только упёртой окажется. Скучно как-то. Оторвался он от глазка, когда на лестничной клетке осталась видна соседняя дверь. 

***

Жадыра вернулась к обычному распорядку дня. Убиралась, протирала густое покрывало пыли — чихать она пыталась тихо; мыла посуду, готовила еду, стараясь не намудрить с почти незнакомой плитой. Разложила одежду, из своей взяла мало, всё равно её будут держать дома. Несколько недель уж точно. Но перед одним устоять не смогла: спрятала под свитерами любимую книгу детства, доставшуюся от матери. Муж считал сентиментальностью и глупостью хранить подобную ерунду, так что она не решалась лишний раз класть дорогую вещь на виду. Воспоминания со временем потускнели, но потрёпанная сказка о женщине-воительнице, сбежавшей из дома навстречу приключениям, каждый раз возвращала в зыбкое прошлое. Она любила свою мать, хоть та и отдалилась после потери мужа. Ей нужны были деньги… чтобы прокормить себя и помогать дочери, так Жадыра оправдывала поступок родительницы, решившей выдать замуж девятнадцатилетнюю девочку, наивную и полную доверия. Ему было тридцать два. Первое впечатление — пожирающий взгляд, пробирающий каждую клеточку тела. Она ощущала себя запертой в самой плотной клетке под самыми тяжёлыми замками. Деньги стали поступать, и много. Но это не уберегло от авиакатастрофы и телефонного звонка с соболезнованиями. На похоронах она ощутила над ухом грузное дыхание новоиспечённого мужа, прочувствовала на дрожащем теле скользкий взгляд его семьи. Десятки белесых лиц, будто выставка безликих марионеток. И ни одной знакомой. В двадцать лет она осталась одна. 

***

  Теперь до работы Серик добирался на час позже, вечно припоминая вину жены. И возвращался также под самый сумерки, Жадыру это радовало. Она могла выходить на территорию дома и в будние дни проводила на воздухе по два часа. Начала медитировать по советам из интернета, что выходило худо — фоновая тревога с ней уже пару лет. Или листала иллюстрации в той самой драгоценной книжке; казалось, тревога всё же отпускала на миллиметр сжатые когти вокруг шеи, оставляя лёгкой напоминание о её положении в виде фиолетовых подтёков. Ей нравилось рассматривать картинки с женщиной-воительницей, проводить пальцем по её силуэту, прочным доспехам, пышным, словно сахарная вата, кудрям. Её удивляло, как бумага смогла передать всю отвагу и свирепость в дымчатых глазах. Зависть царапала под ребрами всё сильнее. Ветер одаривал её сплетнями о радостном смехе детей, лае собак и иногда кормил обрывками фраз из разговоров незнакомых безликих лиц. Ничего из этого она не могла разглядеть из-за высокого закрытого забора. Ни крошки. Из одной дыры в другую. Тем не менее, на воздухе ей и правда становилось лучше, особенно под солнечным покрывалом, на котором темнота её волос искрилась надеждой. Она любила греться под тёплыми лучами и разглядывать сияющую траву, это придавало сил. Они же помогли ей предложить Серику посадить цветы — старые давно завяли. Его это мало интересовало, но возражать не стал. Весь процесс был на ней, но так лучше. Да и времени на улице она теперь проводила значительно больше. Единственный цветок в квартире — бегонию — Серик разбил во время очередного приступа. Жадыра тогда проплакала полночи, ей очень нравилось ухаживать за растением и рассматривать пунцово-розовые лепестки.

***

— Ты взял не то масло. Мне нужно было рафинированное, а это нерафинированное. — Какая разница? Тебе лишь бы докопаться, мне всё сойдёт. — Ты и в прошлый раз взял другие яйца... Серик подошёл слишком близко, грубо схватил за подбородок. — Радуйся, что я вообще тебе продукты приношу. На побегушках у тебя. Напомнить, из-за кого мы тут? — голос ровный и тихий, как крылья мотылька, но Жадыра знала, что рой мотыльков может быть созвучен выстрелу из пушки. — Я уже сама могу ходить в магазин, прошло три недели, — она старалась сохранять спокойствие.  В браке она научилась выдерживать его тошнотворный взгляд. Может, уже просто не придавала ему какого-то значения. — Неделю будешь ходить со мной, потом начнёшь сама. Если соседи будут спрашивать, то ты же неглупая, верно? — проникающий под рёбра бархат, как при встрече с дочкой Жании. Ей захотелось блевать. 

***

Побои вернулись слишком внезапно, очень болезненно. Жадыра и правда успела отвыкнуть. Не стоило. Колено снова болело. Раньше часто хрустело, а теперь пульсировало жгучим ядом при долгой ходьбе. Проблема с почками ещё сильнее усугубилась, в туалет она ходила чаще, чем при беременности. А Серик всё донимал вопросами, почему бумага быстро заканчивалась. В последнее время он стал нервным, вечно жаловался на работу. И вечно приставал к ней. Жадыра не отказывала. А могла? Он брал её где и когда хотел. В квартире заставлял стонать от боли в подушку, а переехав, требовал кричать без намёка на сдержанность. Ей было страшно снова забеременеть даже при мизерном шансе. Последняя и единственная беременность закончилась выкидышем, что значительно повлияло на состояние Жадыры. Доктор в больших нелепых очках запретил иметь детей. В один момент она думала, что сошла с ума. Готовила еду по наитию, совсем без души и трепета. Всё это было за пределами потерявшей плод женщины. Генеральную уборку устраивала раз в три недели вместо одной, всё равно муж никогда не замечал изменений. Чистила зубы раз в день, мыла голову с пустотой внутри, передачи по телевизору проходили мимо её ушей. Как-то раз она забыла убрать утюг со своего любимого пиджака и сожгла его. Тогда желание выброситься из окна рвало душу на кусочки. Ей хотелось кричать, рыдать, ломать и умереть. Потом ничего не хотелось. Просто исчезнуть, не существовать, предаться забвению. Серик впервые с периода ухаживаний подарил цветы и сводил на фестиваль. Она не верила ему. Не могла. Это мерзко. Лучше бы он сделал вид, что ничего не случилось. Она подозревала у себя депрессию, но ко врачу никто не водил. Не заметила, как стала засыпать в обнимку с одеждой для малышки, купленной незадолго до рокового утра. Часто ткань была мокрой от слёз и полностью пропахшей запахом матери. Жадыра успела дать дочери имя Айша. Ей нравилось мягкое звучание слогов, и она всё время напевала их себе под нос. А потом ей стало сниться, как она сидит в поле, полном незабудок, и без остановки поёт полюбившееся имя в пустоту. Жадыре тогда было двадцать два. 

***

Она успела познакомиться с милой женщиной, живущей через пять домов от них. Жадыра и не мыслила подходить хоть к кому-то, но отказать в разговоре не смогла. Женщину звали Инабат, у неё была приятная улыбка и чудесные ямочки на щёчках. А ещё она оказалась настоящей болтушкой: то выражала сочувствие Жадыре и желала выздоровления, то рассказывала о своём сыне, который тяжело болел пневмонией, и она прекрасно понимала соседку. Жадыра была скромна и соответствовала выдуманному мужем образу. Она не любила врать, но за шесть лет научилась этому безупречно. Инабат была хорошей, вежливой и соблюдающей границы. Жадыра сама не заметила, как проходила мимо её дома и окликала приятельницу, развешивающую бельё или собирающую пухлые яблони. Они перестали видеться после того, как Серик снова запретил выходить за территорию дома. Его настроение с каждым днём становилось всё мрачнее, а говорить о происходящем на работе отказывался. Часто срывался на жену, а в одним момент прекратил спать с ней на одной кровати — в гостиной никто не капает на мозги, как он выразился. Избиения продолжались, за ними последовало изъятие телефона, когда переписка с Инабат всплыла наружу. А вернувшись одним вечером домой, без лишних слов оторвал её от чистки обуви и потащил в подвал. Она кричала и молила о прощении, сама не зная за что. Он кинул её в холодную камеру со всяким хламом, в которую почти никто не спускался. Последнее, что уловил слух — звук затвора замка и её собственные рыдания. Жадыра ничего не понимала, ни одна мысль не связывалась с другой. Она не верила, что он выпустит её после извинений, хотя где-то на задворках души надежда ещё сияла тусклым светлячком. Он оставит её здесь навсегда? Он же вернётся, правда? Быть наедине со своими мыслями в месте, где нет и крупицы тепла — худшая из пыток.  Она не знала счёт времени, ориентировалась лишь по уходу и приходу Серика. Он приносил ей еду, ту, что она сама приготовила, но голод леденящей тенью нависал над дрожащим телом. Он не разговаривал с ней, лишь небрежно кидал еду и запирал снова.  Жадыра периодически делала зарядку, на время согревая мёрзлую плоть, хоть и не хватало для души. Ей казалось, она изучила каждую крупицу подвала, каждый предмет, каждый уголок и каждую неровность на стене. В один из дней, кажется, утром, он кинул ей плед с подушкой и тёплый свитер. Надежда вспыхнула крошечной звёздочкой во мгле. Но так прошло две недели, а потом месяц. После него ещё один, затем ещё и ещё. Она считала каждый день по знакам сверху, хотя могла проспать нужное время. По её ощущениям прошло пять месяцев. Сейчас февраль. Это ужасало совсем исхудавшую женщину, которой негде было взглянуть на себя. Туалетом ей служил маленький розовый горшочек для Айши. Она с трудом использовала его. Серик стал учиться готовить, ведь приносил явно не заказанную еду. Но лучше бы он тратил деньги на курьеров, от его пищи хотелось блевать. Но тарелка всегда оставалась пустой.  На второй неделе она всё же не выдержала и звала Серика до боли в глотке, молила выпустить и обещала, что исправится. Он явился всего один раз, схватил за волосы и откинул во всякий мусор. Звон в ушах заглушил его крик. — Вот поэтому я тебя сюда и бросил! Тебя слишком много, ты слишком шумная и вечно под ногами! — когда он успел оказаться совсем рядом? — Ни ребенка не смогла родить, ни семью нормально построить. Что я должен говорить коллегам на работе, когда о нас спрашивают? Что жена брак сохранить не смогла? Стыд. Мне мерзко от твоих рыданий по ночам, как будто ты не знаешь, что я слышу? Настолько тупая? Моё терпение не бесконечно. Пожинай и размышляй о том, кто ты теперь.  Его слова отпечатались под веками, на языке, в ушах, в сердце и в костях. Казалось, они заглушили её собственный голос. Стали ему заменой, наказанием без возможности на искупление. Тогда в Жадыре пустила толстые корни ненависть, опалила жаром и грозилась расползтись необъятным океаном по всему телу. Она всегда испытывала массу чувств, но ненависть затоптала ещё после трёх лет отношений. Поняла, что ничего не может с ней сделать и не хочет быть похожей на него. Но разве она похожа?  Думай, думай Жадыра, вторила она себе, рассматривая вдоль и поперёк изученную клетку. В темноте из бесчисленных коробок выглядывал топор. Обычный топор, о котором позабыли и не пытались найти. Точно. Стоило догадаться раньше. Она рассматривала инструмент, как самую желанную вещь в мире, как знак судьбы и знание, что она не забыта. Надо действовать утром, когда он в очередной раз переступит порог и оставит её в тишине. Впервые за месяцы ей стало жарко от своих мыслей и от того, на что они её подталкивали. Сомкнуть веки почти не получалось. Уши ловили каждый скрип, мельчайший вздох. Вырвали глаза и встали на их место, передавали призрачную картину сверху: вот он отошёл ко сну, а потом также скоро проснулся. Сколько проспал? Или она сама заснула… Слышен звук греющейся микроволновки, стон ложки о тарелку, шуршание одежды… Три поворота ненавистного ключа, три вечные секунды, три оглушающих удара сердца, три пугающих слова: «Убей же его».  Обжигающий пространство свет тонким клином разрезал пыльную темноту, прошёлся рубящим ударом по изнеможённому лицу в унисон орудию, пропевшему долгожданную серенаду за годы заточения и с отчаянным криком рассёкшему плоть на плече. Два голоса переплелись в один, связались узами боли, такой далёкой по равенству. Серик впился не тронутой рукой в худое плечо; тарелка с супом достигла конца лестницы раньше, чем там оказалась Жадыра. Топор остался у неё в руке, она выставила его вперёд. На лице Серика читалась злоба, чистейшая ненависть. Но ведь это она должна испытывать гнев. Она!  Серик кинулся вперёд, уклонился от неуклюжего выпада и повалил Жадыру на спину. Стал душить, плескаясь слюнями в краснеющее лицо. Она захрипела, вцепилась пальцами в грубые руки; черты напротив расплывались.  Ей хватило сил нащупать топор и резким движением приложить его об висок. Хватка с шеи ослабла. Жадыра, хрипя, перевернулась и со слезами на глазах стала рубить наугад. Не сосчитать, сколько раз топор вздымался над головой прежде, чем со звоном упал рядом. Ей уже не сопротивлялись. 

***

В глазах стояла жуткая резь. Солнце, как судья, вершило правосудие через каждое стекло; идти было невозможно. В коридоре она собрала волю в сердце и подняла взгляд на своё отражение в огромном зеркале. Бледность кожи перекрывали алые разводы. Она рассматривала своё тонкое грязное тело, пустой взгляд блеклой зелени, запутавшиеся в клубок волосы, мокрые от железной росы. Ей уже было всё равно.  Через окна проглядывались наполовину голые ступни деревьев, окутанные разноцветным покрывалом. Разве сейчас не зима? Соображать трудно.  Когда она уже собиралась дёрнуть за ручку и почувствовать крупицу свободы, все мысли обратились к голосу, проникшему в её разум и тело навсегда. «Кто ты без меня?» Она застыла фарфоровой статуей, ощущая бегущую по коже, как насекомое, тревогу. Ответа не последовало. Его не существовало. Он был прав — кто она без него? Что ей делать и куда идти? Её найдут и посадят… Она убила мужа, законного супруга, который перед всеми мастерски исполнял роль, а она играла свою без возражений. 

Из одной дыры в другую.

Она так давно хотела со всем покончить, но с чего-то решила, что может быть отдельной от него. Отчаяние и безысходность накрыли с головой, заставили отступить от двери.  Поступь по лестнице равнялась шелесту осенних листьев, пятнала дерево ожесточённой кровью. На балконе второго этажа кожу ласкала прохлада, лучи осветили застывшие мазки ржавым оттенком. Она долго смотрела вдаль, вкушая момент, пропуская его через себя. Где-то пропел петух, ему отозвался лай собаки. Она была готова. Лишь хотела наконец-то за последние месяцы встретить рассвет и отдаться ему без остатка. Сияющее полотно, окроплённое розовой сладкой ватой, встретило её с улыбкой на лице и, наконец, в глазах. А после всё померкло.