Слаще, чем мёд

Вдох, выдох. Ещё не до конца проснувшийся мозг пытается собрать мысли в кучу только для того, чтобы откинуть их и наконец-то остаться в покое. Дин переворачивается на спину; руки лениво поднимаются к лицу, протирая глаза и сжимая пальцами переносицу. Заранее появившееся дурное предчувствие откуда-то из глубин мозга говорит ему, что сегодня будет трудный день. Динамики радио рвутся проигрываемой мелодией, и сонный разум путает строчки песни с собственными мыслями. Что-то от Битлз, кажется; нежно тянущий что-то о любви Маккартни так и манит никуда не вставать, предотвращая все возможные неприятности. Со стороны ванной слышен шум воды, приглушённый закрытой дверью. Сэм занял душ, видимо, наивно полагая, что Дина не разбудят даже взрывы под ухом. Или что он со своими часовыми водными процедурами успеет управиться со всем без очередей. Кровать брата пустая, белье на ней не заправлено и смотрится очень живо. Сквозной ветерок из окна раздувает по комнате мягкий запах с кухни, активно нагоняя аппетит. Сделав звук радио потише, Дин бубнит текст себе под нос, когда сладко потягивается и встаёт, разминая ноги. Песня не предполагает активных плясок под неë, но двигаться в ритме мелодичной музыки ленивым утром кажется делом естественным; Дин поддаëтся и плывëт по течению. Вот уже долгое время не покидает странное чувство на грани с дежавю и нервным психозом. Чем бы ни был занят Дин, что бы ни попалось ему под руку — любая зацепка выстраивает логическую цепочку до одной конкретной мысли, от которой уже тошно становится, но перестать раскручивать еë кажется невозможным. Сложно сказать, как давно начала развиваться эта паранойя, но еë последствия стали ощутимы лишь недавно, когда игнорирование просто перестало быть опцией. Посещающая всë чаще и чаще навязчивая мысль, не дающая покоя днями, ночами. Никогда не знаешь, когда именно в следующей раз поймаешь себя на ней, и это тоже своего рода катализатор бед. Если сначала Дину нужен был прямой намëк, то вскоре он стал отлично справляться и один, просто в ходе случайных мыслей перед сном зацепившись о странные секундные воспоминания. Сверлить взглядом стену, видя призрачные очертания той пары оголённых сантиметров живота Сэма; искренне не понимать, почему это въелось в память не то как травмирующее воспоминание, не то как больная фантазия. Это странно. Страннее, чем украдкой смотреть сексапильной тёлке в широкий вырез, который сам по себе предполагал, что на нем будут задерживать взгляд. В таком случае себя оправдать легче, да и будто бы даже не стыдно; в конце концов, это все ещё случайная баба, случайный обычный взгляд. Разовая акция, не вызывающая такой же естественной реакции, которая хотя бы была очевидной причиной дурной привычки на любую выдающуюся грудь засматриваться. И это, блять, странно. Физически его ничего не держит, фактически никто не указывает ему на это: нет никаких неоновых красных стрелок, никаких "креативных" подробных подписей в стиле двухсотой страницы порнхаба, приковывающих внимание насильно. Но каждый раз он как натренированный пёс реагирует на раздражитель, сам того не понимая. В любых обстоятельствах находит возможность украдкой глянуть на брата; проверяет, надеясь увидеть то, что увидеть боится, но желает. Сэм же делал это все не специально. Ну, по крайней мере, на это хотелось надеяться. Не может же человек, никогда нарциссизмом не страдавший, внезапно начать везде с завидной периодичностью как бы невзначай засвечивать какую-то конкретную часть своего тела. Это просто жесть как странно. Но ещё страннее то, что обращает на это внимание Дин. И только он. Одному ему почему-то не всë равно, и будто один только он видит в этом проблему. Оно и понятно — Сэм не делает ничего незаконного, в остальном не ведёт себя странно, и это сложно списать на какие-то его новые привычки или просто обыденную чертовщину. Вряд ли он вообще замечает такую мелочь, и уж наверняка не предполагает, что становится чьей-то причиной нестабильности. И чем чаще Дин оказывается в этих неловких ситуациях – тем сильнее уверяется в том, что это лично его проблема и лично его нездоровая сверхценная идея. Понедельник, утро. Дин снова пританцовывает в такт громкой музыке, пока чистит зубы перед зеркалом. Здесь время уже чуть позднее раннего утра, и в эфир пускают сборники для тех, кто привык перед работой наворачивать круги у дома, выгуливать собак или, как Винчестеры, активно приводить себя в порядок после прохладного душа. Он двигает плечами, разминая те после долгого сна, и полной грудью вдыхает терпкий запах дезодоранта. Рядом с ним Сэм, куда более спокойный и сосредоточенный; сгорбившись, вглядывается в собственное отражение, пока сбривает недельную щетину, с осторожностью оттягивая кожу на шее. Во рту ядрёный вкус морозной мяты, глаза следят за нелепо двигающимся в заляпанном зеркале человеком. Отличное утро, чтобы показать себя с лучшей стороны, решив, что с этого дня начинается новая жизнь. Отличный день, чтобы какая-нибудь сверхъестественная херня испортила все; но это потом, конечно. Он дёргает рукой, на ходу придумывая движения, представляя себя в низкопробном клипе. С щëтки падает капля вспененной пасты, предварительно прокатившись по подбородку, и это моментально вытаскивает из утренних грëз, заставляя посмотреть вниз, нахмурившись. Всего одно неловкое движение – и вот он снова здесь. Смотрит на белое пятно у себя на мятой футболке, и не замечает, как резко взгляд переводится на Сэма. Память не регистрирует момента перехода, но намертво фиксирует его в компрометирующем положении, так и оставив его стоять и глядеть на открытый живот. Даже хуже, чем происшествия более глобальные; в них хотя бы не приходилось разбираться одному, стыдливо замалчивая все близко стоящие темы, потому что, увы, чувство морали ещё не атрофировалось полностью. Было близко к этому, но все ещё держалось на трескающейся ниточке, которая с каждой подобной ситуацией рвалась все громче. Самый обычный, казалось бы, вид человека, свободно существующего у себя дома — спальная футболка, выцветшая после миллиона стирок, небрежными складками задралась немногим выше пупка. Домашние штаны с растянутой резинкой болтаются на атлетично сложенных бëдрах, а из-под них виднеется резинка боксеров. Сложно подстроить такое, да и Сэму это делать незачем — перед кем ему здесь выделываться? Издёвка самой вселенной, не иначе. — Чего? — удивлённо спрашивает Сэм, действительно не догадываясь, что произошло. Он косит взгляд в сторону брата, стараясь не шибко отвлекаться от основного своего дела, и, примерно поняв траекторию его взгляда, сам смотрит вниз, короткими движениями проводя бритвой по подбородку, — Я испачкаться где-то успел? — Не, не, я задумался, — отмахивается Дин, в общем-то без вранья отвечая с набитым ртом; действительно задумался, действительно не испачкался, в отличие от некоторых. Отрывать взгляд от Сэма ему больно почти на физическом уровне, и даже имея возможность задержаться в приятных фантазиях чуть-чуть подольше он этого не делает, увы. Слишком много позволять себе тоже нехорошо, особенно когда ходишь по грани и пока не готов раскрыть все карты и, возможно, лишить себя чего-либо. Среда, день. Короткие фрагменты воспоминаний — впервые за долгое время запах домашней еды, душащая жара в воздухе из-за работающей духовки, исходящий от готовой порции пар. Ничего сложного в приготовлении по старым родительским рецептам панкейков нет, но пыхтеть над ними обычно лень; да и зачем, если можно просто купить себе порцию, сразу залитую кленовым сиропом? Но сегодня день исключительный. Погода настолько отвратная, что и собаку на улицу не выгонишь, что уж говорить о походах за продуктами и заказом уже готовой еды на дом. Пришлось придумывать блюдо из того, что есть дома. Дин уступает место у плиты Сэму, не желая толпиться у кухонной стойки вместе с ним, и потому только и делает, что болтает под ухом и подъедает ещё горячие панкейки с тарелки. Всë это могло бы навевать исключительно теплые ностальгические чувства, украшенные общим спокойствием домашнего времяпрепровождения с братом, если бы не... Смотреть на Сэма с такого ракурса, в таком положении, в таком его виде почти что физически больно. Испорченный терабайтами дешёвой порнухи мозг дорисовывает самые примитивные и очевидные картинки — тупой фартук на голое тело, спонтанный секс прямо на кухонном столе, сливки на сосках, попавшая на блинчики сперма; да что угодно, лишь бы не без Сэма. О, а как бы он кривился и краснел в моменте, причитая о странных вкусах Дина, но не смея противиться. За это можно было бы отдать всë — отменить любые подписки на порносайты, заречься не подкатывать к случайным привлекательным девушкам, щенячьими глазами вымаливать желаемое, играть нечестно и прибегать к запрещённым тактикам. Но Винчестер младший явно не разделяет таких же мыслей, потому что продолжает прагматично готовить еду, даже не пытаясь разогреть что-то, кроме конфорки на плите. Вряд ли когда-то он вообще задумывался о чем-то таком Какая жалость... Суббота, день. Никаких комплексных воспоминаний о том, как прошëл день. Дин вряд ли вспомнит, во сколько проснулся и чем занимался, зато он на всю жизнь отлично запомнил, как с болью в скулах передавал чистое полотенце Сэму, который обнаружил отсутствие такового только после того, как вылез из ванны. До тупого комичная ситуация, особенно в контексте всех предыдущих дней, когда каждая ситуация с пятьюдесятью процентами закончится неловким пристальным взглядом на брата с совсем неприемлемыми мыслями. Ещё смешнее стало бы (если бы вообще кто-то смеялся сейчас), заметь Сэм подобное поведение и продолжай он его умело игнорировать, искусно не давая понять, он всë подстроил или судьба-злодейка. Суббота, вечер. День, когда терпение Дина лопнуло бы так или иначе. Перетерпеть странность ситуации и один раз указать Сэму на его новую дурную странность — справедливая плата за дальнейшее спокойствие. День, когда все обстоятельства вели к тому, чтобы бесконечный стресс наконец прервался, и весь этот жестокий эксперимент над находящимся в неведении Дином закончился. Он все равно не смог бы долго терпеть, изводимый сомнениями и повторами одного и того же, доводящими до паранойи. Мягкий золотой закат заливает комнату оранжевым светом. Постояв в дверном проёме чуть дольше обычного, Дин кидает бумажный пакет с логотипом фастфудной на свою кровать, а сам заваливается к Сэму под бок, с интересом заглядывая в экран его телефона. Прятать тому оказывается нечего, и потому Дин достаточно скоро теряет интерес, поняв, что никакой интриги в этом нет. Диалог не вяжется, и проблемы в этом нет, да только... Кажется, пора было бы привыкнуть, что последствия взгляда на Сэма чуть ниже груди хорошими не бывают. Да невозможно это. Тут либо в петлю лезть, либо быть чуть более нормальным человеком и пытаться все решить не так радикально. — Твой живот.., — начинает Дин, описывая глазами круги в воздухе. Не в его репертуаре увиливать или показывать стыд, поэтому он делает вид, что это просто настолько неважная тема, что он заводит ее просто чтобы заглушить пустоту. — Чего? — он не выглядит искренне удивлённым, будто уже был готов к этому разговору, и только и ждал, когда Дин его начнет. — Я не вижу, чтобы ты накачал себе аномальный пресс или набил какую-нибудь татуху, что теперь вынужден везде его показывать, — от этих слов так и веет попыткой Дина играть в старшего брата, который не то пытается наставления давать, не то воспитательную работу вместо родителей проводить. Не сказать, что от такого Сэм в восторге, но и не сказать, что ему не льстит то, что он вообще заметил такую деталь, да ещё и придал ей значения больше, чем планировалось. Впрочем, по нему так и не скажешь, что он об этом всем думает — выглядит слишком спокойно, пусть и заинтересованно. — А ты завидуешь? — хочется, конечно, шутя сказать, что не для Дина все это делается, и не для его глаз такие виды открываются, да только ложь выйдет настолько неубедительной, что даже не смешно. Сэма не удивляет то, что Дин сам прилёг рядом, чтобы поговорить о такой странной теме, но удивляет причина, которая сподвигла его сделать это. Их ведь может быть много — начиная от действительной пробы в воспитание, заканчивая полной этому противоположностью. — Что? Нет, это просто.. даже я не настолько люблю себя, чтобы, ну, знаешь, ходить при тебе полуголым, — толкая брата плечом, он вскидывает брови и кивает, — Это странно, вот! Личные границы там, нормы всякие. Сэм откладывает телефон экраном вниз в сторону, опуская взгляд на живот. Задирает футболку чуть выше, склонив голову разглядывает его ещё с несколько секунд, и пожимает плечами. Дин смотрит на это так, будто это лёгкое подобие стриптиза, и сглатывает, уже не понимая, кто из них рулит ситуацией. Ни одна модельного вида девчонка, кидающая в толпу свое кружевное нижнее белье, так дух Дина не захватывала. — Нормальный живот, что ты завелся, — такое чувство, что все панчлайны у него кончались на этом и были подготовлены заранее; Сэм сдержанно хихикает, и Дин, спустя ещё секунду, тоже. Чуть более нервно, но все ещё искренне, оценив справедливый подъëб, после которого можно и закрыть глаза на то, каким уязвимым он выставил Дина. — Ну вот поэтому и завелся, — резким движением он вытягивает руку и щипает Сэма за бок, заставляя его дернуться и прикрыться руками. Такая потеря бдительности позволяет Дину выиграть время и занять козырную позицию — лечь тому на ноги, руками пригвоздив брата к кровати; тот, впрочем, никуда бежать не собирался, скорее всего, но так Дин все равно чувствует себя увереннее. — Я в тебе не сомневался, — низом ладони Сэм шутливо толкает Дина в лоб, вторую руку закидывая за голову. Разлёгся совсем уж по-царски, будто ему не пытаются угрожать суровым взглядом снизу вверх, — Засранец. Совсем как-то по детски выходит. Дин даже на секунду забывает, что, вообще-то, не просто пришел шутить и конфликтовать. — А с тобой по другому и не выходит. — Это мне ты говоришь, господин "меня смущает вид чужого пуза, пойду-ка читать нотации на этот счёт"? — Ага, Сэм "пытаюсь привлечь к себе внимание и каждый день задираю футболки, потому что для намеков словами у меня маловат пенис" Винчестер. — Всяк лучше, чем пубертатный взрослый лоб, которому и повода не нужно, чтобы зафиксироваться на чем-то мелочном. — Имеешь ввиду, хвостом вилять перед кем попало лучше, чем на это смотреть? — Ничего я не перед кем попало, ты не туда воюешь. Эти споры могут длиться долго, они оба знают. В этот раз Дин идёт на уступки, прерывая попытки возвыситься друг над другом; лбом утыкается в живот Сэма, устало вздыхая, и позволяет себе на секунду расслабиться, понимая, что никакой надуманной паранойи здесь не было. Только Сэм, его крайне дурные попытки сделать первый шаг, и, возможно, щепотка напряжения в страхе быть непонятым. Сэм сам приподнимает бедра, помогая стянуть джинсы чуть ниже, и для Дина это значит безмерно много. На холодную голову он бы признал это, без преувеличения, самой лучшей таблеткой обезболивающего; что, как не такие жесты, лучше слов покажет ему доверие и согласие? Что, как не хитрый, но нежный взгляд даст ему понять, что здесь нет места стыду и страху? — Погоди-погоди, — Дин произносит это так резко и беспокойно, что Сэм действительно пугается, думая, что произошло что-то исключительно серьезное, и потому поддается. Застывая на месте, он непонимающе доверяется брату, у которого, должно быть, понимание ситуации чуть большее широкое, раз он берет ее в свои руки. У Дина во рту пересыхает, когда он видит по обоим сторонам торса тонкие черные полоски ткани, обрамляющие выразительные бедра. Мало того, что Сэм внезапно решил показательно привлекать внимание к своему животу, так ещё и нацепил на себя жалкое подобие нормальных трусов, похожее больше на набедренную туземную повязку или перевязанные между собой нитки для зубов. Узкие полоски элегантно уходят вниз, далеко под ширинку, и одного их вида Дину достаточно, чтобы зависнуть. Сэм все больше походит на школьницу, которая сразу после выпускного сменила выглаженную форму на вульгарную мини-юбку и выглядывающий из-под нее зазор между чулками и подолом, надеясь хотя бы так приковать мужские взгляды. Он не руководствуется ни единой клеткой мозга, когда без задней мысли подцепляет одну из них пальцем и оттягивает, позволяя ей с громким шлепком удариться о кожу. Все равно, что ребенок, он впервые сталкивается с таким; нет, не стрингами в общем, но с Сэмом в какой-то такой одежде, что отзывается в Дине куда более странным чувством, чем хотелось бы. — Это..? — он не спешит задавать конкретных вопросов, решая дать брату полную волю и оправдать себя из наиболее выигрышной позиции. Есть, все же, надежда, что это не то, о чем он подумал, но интереснее всего послушать чужую версию. Но и Сэм не дурак. Стеснительно выдерживает все и молчит ещё с несколько секунд, точно зная, что от него ждут, намеренно не давая желаемого. На деле же, сокрытое за невозмутимым — настолько охуевшем, что почти каменным, — лицом — дикий стыд и кипящая кровь, медленно краснеющие щеки и желание провалиться сквозь землю. Молчание становится постыдно глупым, когда Дин уже готов покачать головой, сказав, что весь настрой был сбит нелепыми задержками, но Сэм, все таки, сдается первый. — Ну.. да, — признание звучит так неловко, что удивительно, как только его лицо остаётся ровным. Взгляд Дина говорит за него самого, и Сэм только и может, что глазами из угла в угол комнаты стрелять, собираясь с мыслями, — Это удобно. Специфичная штука, чтобы рассказать о ней тебе, но... Что в этом такого? — Удобно? Тебе удобно, когда нитка между булок впивается? — Дин даже готов рассмеяться, слыша такую безыдейную причину носить причудливое нижнее белье. Такое точно не носят на ежедневной основе, и обычно надевают только по праздникам, когда планируют непосредственно покрасоваться ими; так значит ли это, что Сэм все планировал, или Дин просто пытается оправдать себя и готов любую мелочь раздуть? — Да ничего там не впивается. Свободно, к тому же, и ничего не давит.., — чем больше подробностей добавляет Сэм, тем больше в его адекватности предпочтений не уверен Дин. Это могло бы даже встать на один уровень с любовью к стремной порнухе с азиатками, но.. нет, пожалуй, это все ещё страннее. — Конечно не давит, зато яйца о джинсу как о наждачку трутся, замечательно просто, — Дин смеется, когда морщится от представленного, но смотрящий на него Сэм юмора не понимает — на личный счёт принимает наезды. После такого несложно поверить, что ему реально удобно и за свою точку зрения он готов биться до последнего. — К остальному у тебя вопросов не возникло? И это, вообще-то, отличное замечание. Особенно со стороны того, кто практически не приложил руку к тому, чтобы они оба оказались в этой яме. Не напрямую, по крайней мере; не сейчас, по меньшей мере. — Нет, Сэмми, к остальному я уже привык, — ни капли злобы или обиды в словах не звучит, и Дин непроизвольно улыбается, отводя взгляд. Привыкание это не всегда плохо, особенно когда дело о чем-то хорошем; никому же не вредит практически химическая зависимость Дина от совокупности всех возможных связанных с Сэмом вещей. Он признает поражение, когда никакого соревнования не было, и на деле они оба вышли победителями. Дин закрывает глаза, с неземным удовольствием втягивая воздух, пропахший Сэмом. Его дурацким дезодорантом, потом после целого дня на ногах, самым обычным запахом человеческого тела; крепким, терпким, мужским. Хочется вцепиться зубами в сочную кожу, вылизать его всего, оставить яркие отметины на боках. Это слаще, чем мед, и нужнее ему, чем кислород. Он — мерзкий тип с повадками пса, готовый рвать и метать, едва ли завидев предмет обожания. Сэму, конечно, это льстило бы, если бы сам он не изголялся ради такой реакции на себя как только может. Ладони проводят по гладкой коже живота, с каким-то извращённым удовольствием надавливая на податливые мышцы и скользя вниз сначала по гладкой коже, а после и по дорожке из темных жестких волос. Чертов Сэм и его чертов живот, творящие с Дином ужасные вещи; превращающие его в беспринципного урода, готового преступить закон и мораль, лишь бы вкусить запретный плод и утолить жажду. Младший смеётся из-за лёгкой щекотки, ничуть не препятствуя Дину, и пристально смотря за тем, с какой жадностью он вжимается в его живот. Бедный, он словно терпел годами, мечтая об этом, искушаемый вечными напоминаниями о том, что сам себе же и запрещал. И ведь действительно — никаких прямых запретов, за исключением, возможно, законодательного, в этом нет, да только кто узнает, что творится за закрытыми дверьми между двумя взрослыми людьми, пока они оба согласны и довольны. Никакого осознания собственных действий. Никакой логики в движениях. Импровизация и доверие к своим неосязаемым желаниям. Он целует, горящей щекой прижимается к оголенному торсу, задирает кофту Сэма все выше, чтобы дать себе больше места. Дин бесчестно идёт на поводу сам себе, и это, конечно, плохо; если начать задумываться о том, насколько же, то стринги на Сэме уже и вовсе не покажутся чем-то из ряда вон выходящим. Это та вещь, обсуждать которую после непосредственного инцидента не хотелось; не первый раз обстоятельства складываются так, что братская безусловная любовь друг к другу проявляется в самом неприемлемом и грязном виде, и каждый раз это остаётся замятой тайной, говорить о которой кажется идеей даже хуже. Зубами он расстёгивает ширинку, и от этой вульгарности Сэма натурально ведёт; с каждым новым действием возбуждение яркими тёплыми волнами прокатывается вниз по телу, лишний раз поражаясь тому, насколько Дин изощрённый любовник. Мечта любой женщины, не иначе; с ними, впрочем, таким искренне вовлеченным и желающим он не был — в этом Сэм, прямо сейчас смотрящий за неподдельным восторгом в его глазах, уверен. Никто, кроме него, подобного не достоин. Не сюрприз и тот факт, что под рукой у Дина всегда найдется то резинка, то смазка. Этот набор всегда в комплекте с ним как раз для таких вот случаев: кто, как не он, должен быть во всеоружии на случай чего. Все также зубами он рвет упаковку, раскатывая презерватив на пальцах, щекой не отлипая от теплого живота, на котором удобно устроился. С упоением Сэм глядит за тем, как ради него сейчас Дином делается вообще все; его балуют и ублажают, но с такой фанатичностью и страстью, что односторонним не назовешь. Поглаживая колючую щеку, все не отлипающую от паха, ладонью, Сэм разводит ноги, позволяя делать с собой что вздумается. Что бы там ни было — он уверен, это будет лучшим опытом за жизнь. Подставляется под каждое жадное касание, одобрительно кивает на каждую вопросительную паузу, тяжко дышит раскаленным воздухом и вполголоса просит подвинуться ближе, только бы смочь дотянуться и бегло благодарно чмокнуть в висок. Дин двигает пальцами медленно, плавно, сгибая их в костяшках и входя до упора. Хватило всего пары секунд, чтобы Сэм начал извиваться, не зная, куда деть руки, и это отличный результат. Даже приходится придерживать его за колено, чтобы он не сводил напряжённые ноги слишком сильно; Дин делает это с присущей ему в отношении брата нежностью, большим пальцем оглаживая ляжку. Что уж там, каждый вздох и крупную дрожь по всему телу он чувствует как внутри, так и снаружи — Сэм сжимается, выгибает спину и нервно кусает сухие губы, и на просто невозможно не смотреть, разделяя с ним каждый импульс. Дин намеренно замирает каждый раз, как подушечки пальцев давят на чувствительный комок нервов, и с надеждой ловит чужой взгляд из-под прикрытых глаз. Упивается каждой секундой и каждым движением, полной грудью вдыхая спертый воздух, пропитанный запахом секса и чистого тела. И Сэм, честно, хотел бы выглядеть чуть более стойким и не таким нуждающимся в этот момент, но буквально не может сопротивляться обилию поклонения своей персоне. Весь тает, растекаясь по простыням и неосознанно пытаясь насадиться на пальцы брата, лишь бы получить хотя бы немного больше, чем дразняще дают ему. Растягивать удовольствие, безусловно, приятно, но таков уж человеческий организм — всегда стремится откусить кусок побольше и нетерпеливо получить все и сразу. Хоть на стену лезь и моли, но Дин все равно предательски тормозит и замирает каждый раз, когда начинает казаться, что темп становится хотя бы немного резвее. — Молодец, Сэмми, хороший мальчик, умница, — Дин только и может, что подливать масла в огонь, но злиться на него не получится; в ответ Сэм только и может, что согласно мычать, лишь подтверждая его слова. Неясно, за что именно он удостаивается похвалы сейчас: будь то выдерживание тишины, послушание или приятный глазу вид, который просто невозможно не отметить. Гладит брата по голове Сэм нежно, почти что с обожанием, по-родственному; конечно он его любит, и конечно он готов был бы отдать и сделать все ради него. Его ладони мягкие, и касается он с такой осторожностью, что это почти ласки возлюбленных в самом что ни на есть романтическом плане. Хорошего в Сэме много, но лучшее в нем сейчас то, как сквозь надрывистое дыхание он еле слышно рвано хнычет. То, как твердый член ударяется о живот, когда он всем телом содрогается каждый раз, как Дин задевает простату. То, как подрагивает от неровных вздохов этот самый живот, и как по-шлюшьи в момент смотрятся на нем тонкие нитки стринг. То, как доверчиво он подставляет себя всего, открытый для любимого брата и любой его прихоти. То, с какой благодарностью принимает, с каким желанием и стыдом просит, готовый идти на совсем уж безрассудные вещи, лишь бы в итоге оказаться там же, где и сейчас. Рядом с ним. Под ним. Сэма хватает ненадолго, и самое чудесное в этом ещё и то, что Дину практически не приходится касаться его члена — очаровательно мало нужно младшему для счастья, особенно когда он с Дином, чьи навыки сложно переоценить, и кто слишком хорошо знает каждую его слабость. Толкаясь бедрами в воздух, он вполголоса стонет и кончает себе на живот, жмурясь. Взгляд Дина ощущается на себе в этот момент ещё тяжелее, а все тело кидает в жар, выпуская из сковывающего напряжения. Рука в коротких волосах сжимается в кулак, не давая Дину, который и так этого делать не собирался, убрать голову, и ревниво вынуждает провести так каждый момент, будто таких больше не будет. Его едва ли не болезненно трясет, когда Дин ещё пару лишних секунд мучает интенсивной стимуляцией простату, прекращая только убежившись, что выжал из Сэма все до капли. Пальцы выскальзывают из горячего нутра, и только после этого Сэм падает на кровать, наконец имея возможность спокойно отдышаться. И наблюдать за этим, честно, как отдельное хобби. Улавливать малейшие изменения, следя за тем, как он приходит в себя после мощного оргазма, и просто быть рядом, разделяя ещё более интимные моменты. Пока его дыхание выравнивается, а взгляд наконец начинает фокусироваться на одной точке, Дин медленно гладит его по ноге, глазами, полными обожания, смотря снизу вверх. Убедившись, что Сэм смотрит, он быстрыми поцелуями поднимается выше, щекой ластясь о мягкую кожу. Глядя ему прямо в глаза, он с каким-то устрашающим энтузиазмом проводит языком по рельефам торса, слизывая капли ещё теплой спермы. Показушно смакует вязкую жидкость, сглатывает и демонстрирует чистый рот, снова принимаясь быстрыми движениями вылизывать живот от остаточной влаги. Боже, в моменте кажется, что даже эта деталь в Сэме настолько поразительно сладкая и влекущая, что закрадываются сомнения в его реальности; не говоря уже об адекватности Дина, которая была каким-то сверхъестественным мифом не от мира сего. Плевать, насколько это вредно или противно; главное, что на вкус кажется лучше любого другого угощения. Заворожённый Сэм озадаченно смотрит на все это с лицом, полным непонимания и потерянности, но, тем не менее, никак не осуждения. Сделай нечто похожее Дин пару минут назад, и это показалось бы ему самой сексуальной вещью на земле, но сейчас, рассуждая относительно трезво, только и может, что инстинктивно прыснуть, сведя брови. — Фу, — он морщится, посмеиваясь, но даже так не может скрыть восхищения от этих абсолютно убитых похотью повадок. Дин не сводит с него глаз, завершающе целуя его в пупок, и большим пальцем вытирает губы. — Неубедительно, Сэм. Что-то ты от мыслей о минете не плюешься, а как... — Я хотя бы после этого зубы чистить не забываю, — педантичное замечание не даёт Дину договорить; произнося подобное просто невозможно выглядеть хоть сколько-нибудь привлекательно, но краем глаза глядя на все те же стринги на нем это скорее вызывает диссонанс. — Ну, я предпочитаю до вечера сохранить приятное послевкусие как трофей. — И вместе с ним волосок между зубов? — И волосок между зубов, — он согласно вскидывает брови и улыбается уголками губ вниз, прежде чем театрально пройтись языком по зубам, в которых в этот раз, очевидно, ничего застрять не могло.