омикрон (фактически, гамма в органической серии)

Если Панталоне думал, что выносить двух ссорящихся дошкольников невозможно, то только потому, что он и представить себе не мог, насколько хуже станет, когда эти два дошкольника спелись. На рассвете он, как обычно, отправился по своим делам, оставив детей гувернантке. Он провел приятное утро, завуалированно угрожая главе одного из местных кланов, у которого старший из сыновей — звезда Цисин, а младший значительно увеличил богатство их и без того состоятельной огромной семьи за счет контрабанды Глаз Порчи по всей стране и в соседние регионы, однако внезапно исчез вместе с деньгами и последней поставкой, оставив родственников в долгах перед Фатуи. За утренним чаем — весьма посредственным, надо отметить, хоть клан и владел солидной долей чайных плантаций в долине Чэнъюй, что само по себе могло расцениваться как тонкое оскорбление — они с патриархом обсудили, как они могут урегулировать этот вопрос, и пришли к весьма удовлетворительным договоренностям. Ближе к полудню Панталоне вернулся в свой кабинет в апартаментах, планируя здесь за документами дождаться Ксению с мальчиками и вместе отобедать. Дело уже близилось к трем часам дня, когда, бледная и почему-то дрожащая, Ксения с крайне виноватым видом завела детей в его кабинет. Это, конечно, не могло не насторожить. Взгляд Панталоне мгновенно просканировал обоих малышей на наличие травм. Все конечности на месте. Тогда в чем дело? — Господин… — начало было женщина, но ее прервал восторженный возглас Паши: — A-die, смотри! Мальчик подлетел к его столу с плетеной шкатулкой в треть него самого размером в руках, которую он обеими руками старательно прижимал к груди. Павлик откинул плетеную крышку, сияя, как начищенная мора. В шкатулке на толстом слое травы и лепестков каких-то цветов сидел жирный зеленый паук размером чуть больше ладони Панталоне. Девятый внутренне содрогнулся от отвращения. Непонятно как, но Паша продолжал с филигранной точностью топтаться по самым большим его страхам — многолапая живность, жуки, сколопендры и пауки вызывали в нем глубокий инстинктивный ужас. В детстве, будучи простым уличным попрошайкой, он не раз прятался от непогоды в руинах и заброшенных домах, вынужденный делить ночлег со всякими ползучими тварями. Если ему везло, он разводил костер и старался спать сидя как можно ближе к нему, зная, что их отпугивает жар и свет; довольно часто развести костер было не из чего. Однажды он, спасаясь от дождя, случайно заблудился в руинах, в которых обитали пауки вроде этого, но во много раз больше — Панталоне видел иссохшие трупы кошек, белок и даже собак с него размером в паутине. Тогда у него не было с собой ни огнива, ни факела, и он просто несся в темноте, продираясь сквозь липкую сеть, куда глаза глядят, слыша позади себя и вокруг этот отвратительный визг, шорох и цокот множества когтистых мохнатых ног. Он едва выбрался из того проклятого места, и еще много лет та ночь снилась ему в кошмарах. Паук поднялся на задние лапы, размахивая передними, издал нечто среднее между визгом и шипением, и, перебирая шестью своими отвратительными, цепкими конечностями, бодро рванулся на свободу по боковой стенке корзины. Мгновенно он оказался снаружи и пополз по руке Павла, а тот от неожиданности вскрикнул и выронил плетеную шкатулку, бросив паука куда-то… куда-то в сторону Девятого. Трава и лепестки рассыпались по полу, а паук приземлился на штанину Предвестника и пополз по ней вверх. Чисто теоретически Панталоне знал, что его организм работает почти идеально. По крайней мере, с искусственным сердцем проблем у него никогда не было, но в эту секунду он ощутил, как оно от страха встало. Он даже схватился за грудь. К сожалению, боги не подарили ему милостивую мгновенную смерть. Предвестник отшатнулся, опрокинув стул, на котором сидел, и ошалело затряс ногой, сбрасывая с себя ядовитую тварь. Паук свалился и шустро пополз куда-то к стене, но тут его настиг Тевкр и снова накрыл корзиной. Все еще держась за грудь, Панталоне поставил прямо упавший стул и тихо осел на него, стараясь дышать медленно и размеренно. Он не знал, что сейчас выражает его лицо, но был рад, что ему, по крайней мере, хватило выдержки не заорать матом вслух. — Правда он классный?! — восторженно защебетал Павлик, когда они с Тевкром справились с тем, чтобы упаковать существо обратно в коробку. — Это Господин Шестилапик! Мы хотели попросить тебя, чтобы ты отвез нас к Тау, чтобы он помог нам понять, что это за вид, и сделал нам аквариум для него. — Эта… — «уродливая мерзкая тварь», хотел сказать Панталоне, но вовремя вернул себе самообладание. — Это создание… Не будет жить с нами в одном доме. — Ну a-die, — сделал жалостливые глаза Паша и надул губы. — Ну пожалуйста. Он будет жить в аквариуме и больше не будет выходить наружу и тебя пугать. Изнутри корзины донеслись шорох и шкрябанье, по ощущениям царапающие прямо по его позвоночнику. Нет. Нет-нет-нет. Панталоне любил Пашу невероятно, но у каждого человека есть свои границы. Взгляд Предвестника метнулся к шкатулке в руках Тевкра, затем к бледной и молчаливой Ксении, тупящей глаза в пол. Он не винил ее — что могла простая гувернантка сделать с капризами барских детей? Бедная женщина, что она, должно быть, пережила за сегодняшнее утро… — Такому созданию не место в аквариуме, — настаивал Девятый, осторожно поправляя взъерошенные волосы и одежду. — Вы должны отпустить Шестилапика, чтобы он вернулся в свою среду обитания и жил счастливой жизнью дикого свободного насекомого. У него наверняка есть родственники, которые будут его искать. Судя по его размеру, он еще совсем дитя, наверняка его родители за него волнуются. Где вы вообще нашли его? — Его нельзя пока оставлять одного! — запротестовал Тевкр, тоже строя грустные глаза. — Он поранится и умрет! Он должен сначала поправиться! — Он выполз из трещины в скале, когда мы играли на отмели, — ответил Паша. — У него сломана одна лапка. Мы думали, может, Тау знает, как ему помочь… Ему пока точно нельзя в естественную среду обитания, это для него опасно. Тогда бросьте его умирать! Панталоне медленно вдохнул и выдохнул, прикрывая глаза. Почему его любимое чадо в едва ли не первом в своей жизни акте искреннего и чистого сострадания к другому живому существу, слабому и зависимому от него, не могло притащить домой какую-нибудь больную кошечку или птичку? Ежа? Да даже уличной крысе Панталоне был бы рад больше, чем насекомому. На взгляд Девятого, как для страдающей животины Шестилапик двигался слишком уж резво. Хуже всего, что именно эта многолапая мерзость по какой-то причине вызывала в Паше тот детский восторг и редкий блеск в глазах, который Панталоне пытался вернуть ему изо всех сил. Впервые за долгое-долгое время его малыш звучал как самый обычный, совсем не гениальный и ни капельки не одинокий ребенок, наслаждающийся бесхитростной игрой и приключениями со своим бестолковым товарищем. Панталоне хотел было сказать, что он не уверен, что им стоит беспокоить Тау по такому поводу, но не потому, что он искренне не хотел отвлекать сегмента от его дел, а просто из-за того, что ему лень трястись в экипаже до самой фабрики, а затем еще и обратно, и все это — не отобедав толком. А потом он подумал… И подумал еще раз… — Вы правы, — согласился он глубоко тронутым голосом. Что ж, если ему все же придется разбираться с этой головомойкой, то он совершенно точно не будет страдать в одиночку. — Если кто и знает, как помочь Шестилапику, так это Тау. Он наш местный гений, к тому же, должен обладать некоторыми медицинскими познаниями — если кому и под силу позаботиться о Шестилапике, так это ему. Давайте пообедаем и вместе его навестим. Возможно, пока Тау будет проводить осмотр этой твари и делать ей «аквариум», Панталоне пошлет Мариночку за вином или ликером и успеет незаметно перехватить рюмку-другую. Подали трапезу, и все четверо уселись за стол на террасе. Панталоне выслушивал рассказ о первой встрече детей с Господином Шестилапиком и утренних приключениях этой веселой компании, пытаясь морально подготовиться к тому, что придется отныне в своем доме созерцать эту тварь и жить с постоянной угрозой, что она сбежит, если Паша забудет как следует закрыть «аквариум». К тому же, зная, какими огромными имеют тенденцию вырастать эти существа, непонятно пока было, куда они денут паука, когда тот разжиреет и станет размером с самого Пашу. Возможно, имеет смысл попросить Дотторе подпилить твари жала и удалить вырабатывающие яд железы… Рациональная, подлая часть Панталоне нашептывала ему, что имеет смысл просто отравить тварь какими-нибудь химикатами, пока ребенок спит, и преподать Паше ранний урок принятия неумолимости смерти. Он переживет это и, возможно, даже не особо будет грустить, зато насколько меньше мороки… Но когда в последний раз Паша так искренне веселился? Даже заврианы и Супербронированный Механоид не будоражили его так сильно. Неприятно было признавать это, но компания Тевкра и этой шестилапой мерзости действительно была его малышу на пользу. Должно быть, Паша как-то интуитивно перенял его постыдную слабость к жалким и уродливым существам, которые у большинства адекватных людей вызывают лишь ужас. Корзина с Господином Шестилапиком на время обеда была убрана в дальний угол гостиной и придавлена сверху несколькими тяжелыми томами — просто на всякий случай.

***

Дотторе отреагировал на паука со свойственной ему невозмутимостью. Приподняв крышку шкатулки, он молчаливо оглядел того со скептическим выражением лица — насколько его скрытое механической маской лицо вообще способно было изображать выражения — а когда насекомое предприняло очередную попытку сбежать, Тау просто беспардонно запихнул его украшенным металлическим когтем пальцем обратно в короб. — И что вы хотите, чтобы я сделал с этой уродливой мерзкой тварью? — спросил он, закрывая шкатулку и оборачиваясь к толпе из двух детей, Девятого Предвестника и их личных ассистенток, которые стояли у него над душой, терпеливо выжидая вердикта. — Я инженер и механик, а не врач, и тем более не ветеринар. Я понятия не имею, как лечить пауков. — Тогда, возможно, вы могли бы помочь нам соорудить более подходящее вместилище для Шестилапика, — холодно произнес Панталоне, не впечатленный попыткой избавиться от их веселой компании. Он прекрасно понимал, что Тау думает по поводу всего этого, и все же. Девятый поклялся себе, что сделает все, чтобы максимально усложнить жизнь любому сегменту, находящемуся в его зоне досягаемости, просто из вредности и мелочной мести за то, что Дотторе думал, будто может просто скинуть на кого попало Омикрона и забыть о нем. Ну уж нет! К тому же, ему и самому был необходим небольшой перерыв. Пусть кто-нибудь другой повозится с Господином Шестилапиком и двумя шумными мальчишками, пока Панталоне где-то в тишине запивает отвратительно-сладкие лунные пряники своим любимым горьким кофе с коньяком. — Не представляю, чтобы у меня были подходящие для этого материалы, — лениво протянул сегмент. — Это все-таки фабрика ор… игрушек. Мы не производим террариумы. — Я более чем уверен, что на всем предприятии найдется один небольшой кусок стекла для этих целей, учитывая, что мы закупали его для ремонта, — Девятый сверлил коллегу тяжелым взглядом. На секунду Тау замер, глядя на Панталоне с вопросительным наклоном головы, который наверняка означал что-то вроде «Почему ты вообще занимаешься этой детской ерундой, недостойной времени Предвестника, и почему отвлекаешь еще и меня от моих обязанностей?». Какой бы ответ Тау не разглядел в его пассивно-агрессивном молчании, этого было достаточно, чтобы плечи сегмента побеждено поникли. Этой версии Дотторе не нужно было дышать, и все же он от души вздохнул, тяжело и смиренно, и поставил шкатулку с пауком на свой рабочий стол. — Почему же я должен тратить свое рабочее время, которое мог уделить несомненно важным для страны вещам, на то, чтобы конструировать Господину Шестилапику террариум? — предпринял последнюю попытку торга Второй, неторопливо поднимаясь с места и обходя Панталоне с присущей ему театральностью злодея из второсортной фонтейнской пьесы. Его мрачная гротескная фигура, нарезающая медленные круги за спиной, вся в металле, кожаных ремнях и перьях, тщетно пытающаяся казаться больше, чем она есть, несомненно, произвела бы гнетущее впечатление на кого угодно, кроме Панталоне. За столетия их сотрудничества Девятый изучил все его трюки и жесты досконально, и теперь эти жалкие попытки оказать психологическое давление вызывали лишь легкую позабавленность. — Вы, господа, в последнее время нагло злоупотребляете моим к вам расположением, так беззастенчиво требуя моего постоянного внимания, что у меня совсем не остается времени на свои исследования. Как вы намерены это компенсировать? — Какую компенсацию вы намерены попросить? — перешел сразу к делу Девятый, не скрывая скучающих ноток в голосе. Скорее всего у Тау уже было что-то на уме, но он пытался посмотреть, сколько Панталоне намерен предложить, на случай, если тот просчитается в своих предположениях. Давать подобную фору Девятый ему не собирался. — Учитывая все неприятности, которые вы мне причиняете, я, конечно, мог бы потребовать с вас одолжение… Или даже несколько, — под прикрытыми веками Панталоне устало закатил глаза, не впечатленный этим неуклюжим набиванием цены. Неожиданно эта массивная воронья маска оказалась прямо рядом с его щекой. — Но сегодня я чувствую себя неожиданно щедрым. Все же праздник на дворе, не так ли? Фестиваль середины осени — время, чтобы собираться всей семьей за праздничным столом. Зная вас, господин Панталоне, наверняка ваш личный повар уже готовит роскошный ужин. Вы, конечно, не откажете этому скромному голодному ученому в приглашении? Девятый замер на месте. Вежливая улыбка ошеломленно сползла с лица. Зачем это Дотторе напрашиваться к ним на ужин домой? Он даже приоткрыл один глаз больше обычного, чтобы покоситься на Тау, ожидающе замершего прямо над его плечом, аки стервятник, а затем перевел ошеломленный взгляд на Лидию и Мариночку, про нахождение которых в кабинете уже и забыл, слишком занятый переговорами с сегментом. — Вот как, — произнес степенно Панталоне, не совсем уверенный, как реагировать. — И с каких это пор кибернетические аугменты работают за еду? — Вы меня обижаете, господин Панталоне, — неприятно усмехнулся сегмент с притворной обидой. — Как будто мне есть толк от человеческой пищи. Дело вовсе не в ужине. Я прошу совсем немного — всего лишь выделить крошечную часть вашего драгоценного времени для дружеского чаепития. У меня есть к вам разговор, который намного приятнее было бы вести в приватной обстановке за чашкой кофе, или, скажем, бокалом чего покрепче. Что скажете? Составите мне компанию? Вот это разгон! Секунду назад это был семейный ужин, потом дружеское чаепитие, а вот теперь уже приватный разговор за «бокалом чего покрепче»..! И это от сегмента Дотторе — от человека, который за все три столетия ни разу даже не принял вежливо предложенного бокала вина из его рук! За столько лет общения с Дотторе тот ни разу не оставлял Дельца в подобном ошеломленном молчании. Панталоне, право, не мог подобрать слов. Что сегменту могло понадобиться от него? Какое-то одолжение, не касающееся работы? Какое-то одолжение, касающееся работы, и потому нуждающееся в секретности, которой эта фабрика, конечно, предоставить не могла? В чем вообще дело? Он хотел поговорить о Павле? Он собирался обсудить с ним какой-то заговор? Он… флиртовал? — Вы можете присоединиться к нам за праздничным ужином, — сквозь зубы процедил Панталоне. Лучше б уж денег попросил — так Панталоне хоть не пришлось бы нервничать, мучаясь от догадок весь вечер, что за разговор у Тау к нему. Паша тут же от восторга запрыгал на месте, счастливый, что один из его любимых старших не только поможет сделать ему террариум для Господина Шестилапика, но еще и впервые заглянет в гости, и Делец мгновенно отвлекся на эту чрезмерную эмоциональную реакцию, слишком радостный, что любимый воспитанник получает нормальный опыт детства, чтобы обращать внимание на странности Дотторе. Хочет ужин — будет ему ужин; вряд ли у них в гостях он мог выкинуть нечто такое, с чем Панталоне бы не справился.

***

Надо сказать, что Тау вел себя… Подозрительно. Остаток вечера прошел слишком уж спокойно: на скорую руку ученый соорудил примитивный террариум, в который тут же был помещен Господин Шестилапик, и который было поручено тащить бедной Мариночке; слишком спокойно, за неторопливым и беззаботным перемыванием костей коллегам в экипаже, они добрались до апартаментов Дельца, где их уже ждал тот самый праздничный ужин. Террариум был помещен в максимально отдаленную от спальни Панталоне комнату, дети отправлены в ванную мыть руки, Мариночка — отпущена отдыхать, а Делец стал у дверей в гостиную и, скрестив руки, наблюдал, как Тау степенно обходит их жилье, словно побитый жизнью, облезший, уродливый старый кот, запущенный в новый дом. Срез что-то тихо напевал под нос, с любопытством оглядывая пространство и периодически останавливаясь в совершенно неожиданных местах. Зачем-то повыдвигал ящики с приборами в комоде в столовой, внимательно осмотрел стеллаж с поэзией у выхода на террасу. Особенно его заинтересовал тот самый рисунок Супербронированного Механоида, что Панталоне создал вместе с друзьями Паши и который, подобно изящным шедеврам каллиграфии, висел рядом с изысканными пейзажами на самом видном месте в их гостиной, где с недавних пор стали часто проводиться собрания клуба юных робототехников. Сцепив руки за спиной в замок, Тау остановился у этого концепта чуда инженерии, подписанного гордыми и размашистыми иероглифами как «Защитник Ли Юэ». Наклонив голову так и этак, тихо проворчал что-то себе под нос и постучал металлическим когтем по запутанному чертежу. — Паршивец, — фыркнул он неожиданно отчетливо, но беззлобно, а потом обернулся к Дельцу. — Покажите мне комнату Омикрона. — Это инспекция? — приподнял бровь Панталоне, в стенах своего жилища не утруждая себя тем, чтобы сделать лицо попроще и голос любезнее. — Можете считать, что да, — бросил в тон ему Дотторе, двигаясь мимо него в сторону коридора. Затем остановился, ожидая, пока ему укажут направление. Небывалое проявление тактичности с его стороны — уж со Второго, с его беспардонностью, сдалось бы просто начать заглядывать во все двери подряд. — Неужели Второй Предвестник наконец заинтересовался, в каких условиях живет его создание? — Панталоне не скрывал яда в голосе, но все же открыл нужную дверь и запустил среза в комнату ребенка. — Хотелось бы, чтобы так, — ответил тот рассеянно, явно не желая тратить силы на препирательства, чем оставил Девятого с еще большим количеством вопросов. Сегмент медленно вплыл в помещение и принялся его неторопливо оглядывать, периодически хватая какие-то памятные мелочи или вещи — книги, элементы конструкторов, замысловатые канцелярские принадлежности, выбранные по нестандартному вкусу Паши — и поднося поближе к маске, чтобы недолго поразглядывать, а затем осторожно вернуть на место. Одна из полок в стеллаже была выделена под фотографии в узорчатых деревянных рамках, и Тау, заметив изображение с тремя мальчиками, сидящими над книгой под кленовым деревом на террасе, вдруг замер и недоуменно наклонил голову в бок. — Эти дети..? — начал он неуверенно. — Друзья Паши из книжного клуба, — пояснил отрывисто Панталоне, замерев в проходе со скрещенными на груди руками. — Друзья, — глухо повторил сегмент, стоя к Дельцу боком, и его губы на мгновении скривились, дернулись почти в отвращении. Затем он повернулся к Девятому спиной, сутулясь и делая вид, что уже увлечен чем-то еще. Странная для него мимическая активность. — Друзья, — подтвердил Делец, щурясь. Затем добавил ледяным голосом: — Ты бы знал, если бы читал мои письма. Дотторе тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Затем выпрямил спину, вновь оглядываясь — на этот раз словно дезориентированно, впрочем, лишь на короткий миг. Перемена в позе едва уловима, и все же, для опытного взгляда Панталоне - разительна. Где-то за спиной послышался топот двух пар ног, а затем приглушенные голоса; зазвенела посуда в столовой — должно быть, мальчики помогают накрывать стол. Панталоне так горд, что Паша наконец научился без подсказки предлагать помощь их уже немолодой домработнице. — Пойдемте, — позвал он Тау по пути к террасе. У него есть догадка, о чем хочет поговорить с ним сегмент. — Ужин готов.

***

Ужин проходит в неловком молчании. Впрочем, неловко, кажется, одному только Тевкру — бедное дитя все пытается заполнить тишину своей нескончаемой болтовней. Паша, явно уставший за день от такого количества приключений, стойко игнорирует попытки втянуть его в разговор и упорно занимает рот исключительно жеванием. И ему, и его старшим всегда было вполне себе комфортно в той тишине, которая порой нервирует и более опытных взрослых. Сегмент, если и был изначально настроен на какое-то общение за этой праздничной трапезой, на которую так упорно напрашивался, видимо, передумал — вид у него откровенно загруженный. Какие бы мыслительно-вычислительные процессы не происходили в этой взъерошенной голове, в них Тау посвящать Дельца не торопился, очевидно, дожидаясь момента, когда они с Панталоне останутся наедине. Панталоне и сам был немало вымотан сегодняшним днем, потому поддерживал поверхностную, малоосмысленную беседу с Тевкром просто ради спокойствия последнего, больше издавая задумчивые и подтверждающие звуки, чем действительно что-то говоря. Позже, уложив детей спать, Панталоне сменил строгий деловой костюм на многослойное теплое домашнее ханьфу и присоединился к Тау, который дожидался его в гостиной. — Чай? — хмыкнул сегмент, когда Делец занял место на диване рядом с ним, поставив на лакированный стол изящный мятно-зеленый фарфоровый чайный набор. — Я ожидал, что после насыщенного дня вы склонны побаловать себя вином. — Со всем этим родительством у меня нет ни времени, ни возможности спиваться, — повел плечом Делец, решив пропустить этот язвительный комментарий мимо ушей. Кому, как не Дотторе — человеку, чью работу он десятилетиями методично портил алкоголем — знать о его зависимостях. Уж если кто и имеет право его подначивать, то только он. Тау ничего не ответил, и Панталоне, разлив по чашкам да хун пао, подтолкнул к нему блюдо с соан-папди. Паша заметно теплел, если получалось провести время одновременно и с опекуном, и со старшими, и наоборот, замыкался в себе в ответ на любой разлад между своими близкими; пришлось приложить осознанные усилия, чтобы найти подход к этой нелюдимой версии Дотторе с целью сделать их общение хоть сколько-нибудь терпимым, и ключом к этому совершенно ожидаемо оказались сладости и здоровая доля очень осторожной, продуманной лести. — Угощайтесь, — учтиво пригласил Панталоне. — Избавьте меня от ваших пустых любезностей, — огрызнулся по привычке Тау, но от десерта, тем не менее, не отказался. Перед тем, как потянуться к блюду, он снял и отложил в сторону свою тяжелую металлическую маску — жест, единственной целью которого было обеспечение психологического комфорта Дельца. Это было правило, когда-то установленное между ним и Праймом — в личном общении Панталоне предпочитал видеть глаза своих собеседников, даже если глаза эти были очевидно синтетическими. Из всех версий Доктора лишь Прайм и Лямбда прежде соблюдали его добровольно и без напоминания. Должно быть, у Тау к нему нечто из ряда вон выходящее. Без своей маски он выглядел очень… Юным. Пожалуй, даже младше Лямбды. Лицом почти подросток. Не увидев его без маски, Панталоне никогда не догадался бы — голос у Тау был совсем немного выше, чем у Прайма, но все же далеко не юношеский, а его множество раз механически улучшенное тело и вовсе порой казалось Панталоне массивнее и выше остальных. Его стрижка — точнее, ее отсутствие — напоминала ту, что носил Омега, с неаккуратно остриженной челкой, длинными боковыми прядями и низким хвостом сзади, из-за чего Панталоне всегда был уверен, что Тау взят из периода, приближенного к периоду Омеги. Левая верхняя часть его лица не была покрыта синтетической кожей, и вместо глаза виднелся провал со странно двигающимся устройством, похожим на кристалл или линзу, но правый был почти человеческим, разве что неподвижным и стеклянным, как у куклы — как и у многих других версий, с которыми Панталоне был знаком. В общем, почти мальчишеское лицо откровенно диссонировало с остальными составляющими его внешности, гротескными, мрачными и массивными. Возможно ли, что и срезы были способны со временем меняться и взрослеть? Возможно ли, что когда-то Тау был создан именно таким — хрупким юношей-максималистом, язвительным, скорым на суждения и острым на язык, но со временем модифицировал свою оболочку, чтобы та больше соответствовала его жизненному опыту, задачам и целям? Он изо всех сил старался не пялиться, чтобы не смущать Тау своим интересом, но как необычно было видеть Дотторе таким юным! Игнорируя сдержанное любопытство Дельца, Тау беззастенчиво лакомился соан-папди, на лету запивая его чаем. Все это немного напоминало Панталоне их с Праймом редкие вечера в гостиной покоев Дельца в Заполярном. Там, конечно, интерьер был совсем иным, обстановка — более интимной благодаря рыжему свету камина и теплу настоящего огня, и глубокие кресла, обычно ими занимаемые, стояли совсем рядом друг с другом, разделенные лишь небольшим столиком, на котором обычно красовалась бутылка элитного алкоголя из личной коллекции Девятого вместо чая. Дотторе никогда не пил с ним, но не был против, если Панталоне наливал себе пару бокалов, пока они оживленно беседовали обо всем на свете. В стране длинных полярных дней и ночей иногда трудно было отслеживать время; сутки в темноте сливались в недели без сна, а долгие часы пролетали незаметно в приятной компании кого-то, кто способен тебя понять. Если подумать, давно уже они не проводили так время вместе. — Давайте перейдем сразу к сути, — сказал сегмент, прожевав сладость за считанные секунды. — Мне нужно, чтобы вы связались с Праймом и вытащили его из очередной самоизоляции. — Он снова спрятался ото всех в своем подвале? — не сдержал удивленного фырка Панталоне, осторожно поднимая с деревянного подноса свою пиалу. — Я думал, он игнорирует только меня. — Поначалу он действительно отказывался разбирать корреспонденцию лишь от вас, и крайне негативно реагировал на любые попытки обсудить текущий статус Омикрона, не теряя эффективности в остальном, — подтвердил Тау без капли стеснения. — Но в какой-то момент его работоспособность снизилась критически, он пустил текущие проекты на самотек, а в ответ на наше закономерное возмущение напрямую запретил беспокоить его по любым вопросам. — Очевидно, он на что-то наткнулся и теперь проверяет гипотезу, или опять ушел в эту свою изобретательскую лихорадку, — отмахнулся беспечно Делец. — Не понимаю, с чего вы все вдруг так из-за этого всполошились. — В этот раз все иначе, — теряя терпение, процедил срез. — Судя по наблюдением других сегментов, Прайм проявляет нетипичные для него… эмоциональные реакции, и на данный момент находится глубоко в депрессивном эпизоде. У нас есть основания предполагать, что причина его внутреннего кризиса связана с Омикроном, учитывая его необычную чувствительность ко всему, связанному с этим вопросом. — Вот как, — только и ответил сдержанно Панталоне, склонив задумчиво голову над своим чаем. Депрессивный эпизод у Прайма? Внутренний кризис? У этого невыносимого, самодовольного истукана с манией контроля? Это что-то новенькое. Он постарался сдержать свое злорадство и невозмутимо отпил из пиалы. — У вас есть предположения, что именно могло стать причиной такого поведения? Тау промычал себе под нос и, схватив с блюда еще один кусочек сладости, поднялся с дивана, чтобы в типичной для любого Дотторе манере начать нарезать по комнате круги, пока он высказывает вслух свои выводы и наблюдения. — Чисто теоретически я могу предположить, что столкновение с самой младшей версией себя будит в нем определенные… негативные воспоминания, — забормотал он, отворачиваясь от Дельца. — Что-то во взаимодействии с Омикроном и вами, должно быть, давит на уязвимости в его человеческой психике. Кибернетические версии не так чувствительны. Сделав паузу, чтобы прожевать соан-папди, Тау продолжил уже намного более фривольно: — Между нами говоря, мое прошлое не было простым, но, хоть мы все и разделяем общие воспоминания и прекрасно понимаем, что человеческим существам свойственно остро переживать некоторые события и они нуждаются в дополнительном времени на обработку и исцеление от травмирующих событий, ни один из нас и предположить не мог, что на определенные вещи Прайм вообще способен все еще реагировать так интенсивно. Хоть я и прекрасно понимаю истоки его кризиса, это, однако, не является веской причиной избегать своих обязанностей Предвестника и саботировать работу всей нашей сети. Можете представить себе наше возмущение, когда он бросил нас без координатора, оставив разбираться с огромным ворохом ваших нескончаемых бумажек, с конфликтующими между собой по приоритетности проектами, с постоянными запросами от разных ведомств, просто чтобы предаваться бессмысленному унынию из-за каких-то детских травм! Я считаю, что он пытается максимально отстраниться от Омикрона и игнорировать его существование, но это, очевидно, не идет на пользу его душевному состоянию. Избегание проблемы никак не способствует ее решению, и он должен столкнуться с этими трудностями лицом к лицу. Панталоне выразил свое удивление задумчивым мычанием. — Почему вы считаете, что я как-то способен на него повлиять? — преувеличенно-небрежно бросил Делец, даже не глядя на сегмента, который остановился у столика, чтобы взять еще сладостей. Во время их беседы в Сумеру Прайм весьма однозначно выразил свою точку зрения касательно Омикрона и своей роли в его воспитании. Тау застыл, не донеся десерт до зубастого рта. Недоуменно на Панталоне заморгал единственным глазом. Затем медленно отложил сладость обратно на блюдо, достал из нагрудного кармана расшитый платок и тщательно вытер о него липкие пальцы. — Что значит, «почему»? — забормотал он смятенно и возмущенно одновременно, комкая несчастную ткань в руках. Взгляд его, расфокусированный, растерянно бегал по дорогому художественному паркету из песчаного дерева и цуйхуа. — Боюсь, если даже его собственные версии, соединенные с ним телепатической сетью, не могут понять, что происходит в его голове, то меня он и подавно посвящать в свои переживания не станет, — пожал плечами Панталоне, заранее фаталистично настроенный касательно всего этого мероприятия. Не то, чтобы он прямо-таки горел желанием разбираться в чужих психологических проблемах, и в особенности в психологических проблемах такого комплексного и непредсказуемого существа, как Дотторе. Чтобы действительно как-то помочь этому человеку, понадобился бы психотерапевт с минимум двухсотлетним стажем; единственная такая известная Панталоне специалистка ни за какую сумму не согласится приблизиться к запутанному, раздробленному разуму Дотторе. К тому же, Панталоне давным-давно на собственном горьком опыте усвоил, что нет смысла пытаться спасти человека, который не желает быть спасенным. — Вы заблуждаетесь, если думаете, что телепатическая сеть должна облегчить задачу: ни у кого из нас нет доступа к его сознанию. Он может проникать в любую часть сети, подключаться к нашим процессам, файлам, датчикам и показателям, управлять оболочкой и устройствами любой сборки без предупреждения, но это работает лишь в одну сторону, — по напряжению в голосе Тау было очевидно, что эта недобровольная открытость глубоко беспокоит сегмента. Панталоне представил, что кто-то другой, кто-то, против кого он беспомощен и беззащитен, в любой момент может просмотреть самые сокровенные его воспоминания или завладеть его телом; холодок ужаса пробежал между его лопаток и неприятно осел глубоко в кишках. Заметив тревожную складку между бровей мужчины, Тау отвернул голову в сторону окна, напуская на себя нарочито-невозмутимый вид. — Общее ментальное пространство существует лишь для упрощения коммуникации и доступа к информации. Последовала недолгая пауза, в ходе которой Делец собирался с мыслями. Пауза вышла совсем уж короткой, потому что мыслей в голове у Панталоне касательно этой ситуации было не так уж и много. — Как бы занимательно не было узнавать о внутреннем устройстве вашей сети, я все еще сомневаюсь в том, что в этой ситуации я чем-либо способен вам помочь, — ответил он, наконец. — Думаете, я стал бы предпринимать бесполезные, времязатратные действия в такой ситуации, покидать свою фабрику и беспокоить вас только развлечения ради? Что мне, заняться нечем, по-вашему?! — раздражённо огрызнулся сегмент и швырнул многострадальную салфетку на скатерть. Делец едва заметно поморщился, не пропустив камня в свой огород. — Вы знакомы в три раза дольше, чем эта сборка на свете существует, и лично наблюдали большинство моих этапов — конечно, вы знаете, как на него повлиять. Не знаю, что между вами произошло из-за этого мелкого паразита во время того визита в Сумеру, но именно после того, как вы взяли его под опеку, все это и началось. У меня нет доступа к банку памяти Прайма, но вы, очевидно, присутствовали лично при… Чем бы там ни было, и непосредственно связаны с этим кризисом. Именно ваши действия вызвали этот разлад, так что, само собой, вы способны его устранить. — Не нужно перекладывать на меня вину за чужое душевное состояние, — резко осадил сегмента Панталоне. — Вы правы, я знаю его три столетия, и этого времени было более чем достаточно, чтобы понять, что даже боги не знают, чем руководствуется ваш непостоянный создатель. Неужели среди более чем двадцати его собственных копий не найдется ни одной, которая смогла бы найти к нему подход? Вы же знаете себя, как никто другой, вы должны лучше всех понимать, что именно вам нужно услышать от человека, чтобы захотеть ему выговориться. — Сеть срезов не была создана для дружеской поддержки, — с презрением выплюнул Тау. — В отличие от нашего, как вы выразились, непостоянного создателя, каждый аугмент знает свое предназначение, понимает свою роль в сети и стремится только к одному — бесконечному познанию, стабильно высокой работоспособности и эффективности. Мы целенаправленно освобождены от таких человеческих несовершенств, как сомнения, сентиментальность и бестолковые чувства. Панталоне неодобрительно прищурился, тактично напоминая одним только взглядом, что с просьбой о помощи Тау пришел как раз к несовершенному человеку по вопросу, касающемуся бестолковых чувств. Покосившись на нахмурившегося Дельца, сегмент прочистил горло. — Я имею в виду, что ни один из нас не запрограммирован на эмпатию, — немного смягчил тон срез. — Даже в бытность органической формой жизни я был слабо склонен к этому и не приобрел необходимой теоретической базы, касающейся межличностных отношений. Мне это не было необходимо. Ни у одного из нас, кроме органических образцов, нет системы, подобной нервной системе человека, чтобы реагировать на раздражители человеческим образом и мыслить в человеческих категориях, потому даже те эмоции, которые сегменты выражают — лишь воспоминания о прежних эмоционально-физических состояниях, нечёткие и поверхностные. Мы способны лишь на когнитивную эмпатию, но в этом и в любых иных психологических играх Прайм имеет на несколько столетий больше опыта, и пытаться переиграть его на этом поле бессмысленно. Возможно, у Омеги получилось бы, но наши с ним взгляды на эту ситуацию диаметрально противоположны. Я веду к тому, что вы, как человек и, более того, близкий ему человек, обладаете тем, чем не обладаем мы, как кибернетические аугменты, а именно — способностью к сопереживанию, глубоким пониманием его психики и, что самое важное, свободой воли. Зная ваш характер, я уверен, что вам будет нетрудно вывести его на эмоции и честный разговор; если вам прикажут убираться, вы можете запросто отказаться или даже устроить скандал в ответ. Мы же, с другой стороны, запрограммированы безусловно подчиняться своему создателю. Каждый из нас может иметь свое мнение на этот счёт, однако нарушить прямой приказ мы просто физически не способны. — Вы хотите, чтобы я устроил сцену, — подытожил Панталоне неверяще. — Мне казалось, это у вас получается лучше всего. Делец тихо фыркнул. Он бы возмутился, не будь это правдой. Что ж. Все это было немного… сюрреалистично. Ему нужно было время на размышления, и потому он осторожно снял очки и, достав из футляра тряпочку, стал методично, аккуратно протирать их стекла, оттягивая момент ответа. Несколько прядей волос выбилось из его хвоста, челка лезла в глаза, и наверняка он выглядел неопрятно, потому пристальное внимание Тау раздражало и вводило в смятение, и все же он не мог даже огрызнуться, слишком перегруженный сваленной на него информацией. — Признаться, я удивлен, что из всех сегментов именно вы пришли ко мне с подобной просьбой, — пробормотал он. — Нет смысла отправлять еще кого-то, когда я уже в Ли Юэ. — Я про… не свойственную лично вам озабоченность чьим-либо ментальным состоянием, — как можно аккуратнее подбирая слова, сказал Делец, и водрузил очки обратно на переносицу. — Извините меня, Тау, но мне странно слышать от вас подобное мнение касательно Прайма и Павла. Я не ожидал, что именно вы из всех сегментов будете поддерживаете идею их сближения. Сами вы долгое время относились с показательным пренебрежением к ребенку. И тем более мне казалось, что проблемы Прайма вас конкретно должны беспокоить меньше всего, учитывая ваши непростые с ним взаимоотношения. Простите мне мое удивление. — А кто бы еще стал этим заниматься, по-вашему? — заворчал в ответ сегмент, и снова упал на диван рядом, хватая со столика чашку с чаем. — Лямбда? У него в клинике своих забот полно. Эпсилон? Абсолютно оторван от жизни. Остальные слишком глубоко в своих проектах. Омеге, помимо его очевидной загруженности из-за финальной стадии строительства Бога в Сумеру, не хватает самосознания. Они с Праймом считают себя лучше и выше других просто из-за своего жизненного опыта, и все же больше остальных склонны к самообману. Они называют меня социально дезадаптированным, потому что из всех версий я единственный еще способен на критическое мышление по отношению к себе самому и не стремлюсь поддерживать их в их собственных заблуждениях. Я из периода до Дотторе, когда я еще не пытался вписываться в общество, когда еще не освоил искусство манипуляций и лжи. Их раздражает, что я не утруждаю себя всеми этими ритуалами и поддержанием их фальшивой невозмутимой персоны. Конечно, Прайму неприятно выслушивать откровенную критику своих заблуждений и видеть напоминание о слабых, человеческих частях себя. Проще отправить меня как можно дальше, закрыв канал связи, чем ежедневно сталкиваться с напоминанием о том, как глубоко погряз он в лжи себе о своей неуязвимости. Медленно Панталоне сделал глоток красного чая, переваривая услышанное. Если подумать, до того, как Тау снял при нем маску сегодня, он никогда не замечал, насколько молодым выглядел этот срез. Возможно, до появления Павла именно Тау был нелюбимым и забытым созданием Прайма; возможно, когда-то он прошел через нечто похожее. В силу своей зрелости и, по его словам, отсутствию «свойственных людям реакций нервной системы» ему, очевидно, было намного проще переносить эту отчужденность от сети себе подобных, чем Паше. Должно быть, к возрасту Тау тот, кто был до Дотторе, уже смирился с тем, что в любом обществе будет непонят и непризнан. Если отбросить его предвзятость касательно прямолинейного характера Тау, эта история была… мало сказать, что душераздирающей. — Мне трудно представить, что я правда могу чем-то помочь, — признался Панталоне. Эта драма, этот внутренний конфликт Дотторе длился дольше, чем сам Панталоне вообще существовал; он не был настолько высокомерным, чтобы думать, что одним разговором способен исправить такой глубокий внутренний раскол. — Но я по крайней мере поговорю с ним по этому поводу после ближайшего собрания и постараюсь сделать все, что в моих силах. Тау только кивнул, не привыкший выражать благодарность вслух, точно так же, как Панталоне не был способен проговаривать некоторые вещи. Ему хотелось сказать так много, на самом деле. Спасибо, что беспокоишься о нем. Спасибо, что заботишься о Паше. Спасибо, что принял его, спасибо, что помогаешь мне выстроить мост между Пашей и Праймом, спасибо, что не позволяешь Прайму и остальным молчаливо забыть о нем; спасибо, что не позволяешь Паше быть таким же одиноким и заброшенным, как ты сам, должно быть, был когда-то. — Это все, о чем я хотел поговорить, — признался срез в неловкой тишине, вставая со своего места на диване, и оттряхнул с камзола невидимую пыль. — Не буду больше отнимать ваше драгоценное время. Я вернусь к себе на фабрику. Среди ночи? Пешком? Со стороны Панталоне было бы крайне некрасиво заставлять гостя отправляться в путь по темноте на своих двоих. — Останьтесь до рассвета, развлеките меня беседой еще немного, — тут же предложил Делец, подливая в пиалы чай. Срез замер, недоуменно уставившись на него единственным глазом. — Мне не нужно завтра за город, утром вы сможете взять мой экипаж, чтобы вернуться. В последнее время у меня жуткая бессонница, так что я в любом случае не планировал ложиться сегодня. Последовало мгновение тишины. Долгие секунды срез просто смотрел на Панталоне, не моргая, и по отсутствующему выражению полумеханического лица трудно было догадаться, о чем тот думает. — Вам нужно поговорить об этом с Лямбдой, — заворчал наставительно Тау, хватая со столика свою пиалу, и сел обратно, уже очевидно расслабленный. — Вашему телу необходима периодическая перезагрузка, даже если в целом потребность во сне у вас намного ниже, чем у среднестатистического человека…