На рассвете, когда шторм уходит

Ветер разрывал паруса на куски. Мачта жалобно скрипела, а пена разбивалась о борт корабля, словно злая рука пыталась опрокинуть его в темные глубины моря. Кэйя с трудом удерживался на ногах. Волны рвали небо и воду пополам, и даже он — опытный моряк, капитан контрабандного судна, — впервые за долгое время чувствовал страх. Он знал, что не выживет, если попадет за борт. Но шторм, казалось, решил иначе. Скользнув по мокрой палубе, Кэйя не успел ухватиться за канат. Последнее, что он успел увидеть — яркий всполох молнии над его головой, и темнота, бездна, ледяная вода, что сомкнулась вокруг, потянув вниз. Он не закричал — смысла не было. Морская пучина не слушает мольбы. А потом — прикосновение. Сильное, горячее, неуместно живое в этом ледяном аду. Руки, что держат. Грудь, к которой он прижат. Теплый голос сквозь гул воды: — Держись. Сейчас. Это было странно. И невозможно. И абсолютно реально. Он очнулся на узкой скале посреди моря, укрытой водорослями и отблесками кораллов. Первое, что почувствовал — тепло. Второе — чью-то тень. Кэйя открыл один глаз и застыл. Он был красив. Не просто красив — потрясающе, неправдоподобно. Густые красные волосы, тянущиеся по плечам, словно языки пламени. Пронзительные глаза цвета вина, глубокие, как самая темная волна. И — хвост. Массивный, чешуйчатый, алый с отблесками янтаря. Русалка. — Кто ты?.. — прохрипел Кэйя. Незнакомец улыбнулся краем губ. Сухо. Сдержанно. Но искренне. — Дилюк, — сказал он. — Хранитель этих вод. — Я думал, такие как ты — сказки, — Кэйя сел, застонал от боли в ребрах и тут же ухмыльнулся. — Хотя я тоже сказка — пират, что тонет в шторм. — Я бы не стал звать это штормом, — заметил Дилюк. — Просто море решило, что ты должен быть здесь. — Ты меня спас, — медленно проговорил Кэйя. — Почему? Ответа сразу не последовало. Дилюк отвел взгляд в сторону, туда, где волны сливались с горизонтом. — Потому что ты смотрел на шторм, будто не боишься. Это редко. Это… напомнило мне кое-что важное. На следующее утро море было спокойно. Кэйя лежал на борту своего полуразрушенного судна, с трудом пришвартованного к мертвому острову. Дилюк плыл рядом, держась за руль, словно охранял его. Они разговаривали — о разных вещах. О шторме. О людях. О вине и звездах. Кэйя шутил, провоцировал, плел словесные кружевá, а Дилюк отвечал коротко, но с какой-то скрытой теплотой. — А если бы ты не подплыл? — спросил Кэйя однажды. — Тогда ты бы не задал этот вопрос, — ответил Дилюк. И Кэйя впервые не нашел, что ответить. На третий день, когда они дрейфовали вдоль рифов, на них напали акулы. Кэйя увидел тень первым — огромная, голодная. Как и во время шторма, действовать пришлось быстро. Он прыгнул в воду без раздумий, даже не посмотрев на Дилюка. Тело двигалось быстрее мысли: клинок на поясе, порез на руке — и первая кровь уводит хищников в сторону. Вода окрашивается в красный. Но одна акула все же повернула обратно — к Дилюку. Он... был ослепительно красив даже в бою. Взмахом хвоста он вздыбил, вспенил воду жаром. Брызги разлетелись повсюду. Акулы испуганно дернулись в сторону, но Кэйя уже не видел этого — волны накрыли его, стараясь вновь утащить на дно. И чем он так полюбился морской пучине? Он очнулся в теплой воде. Голова лежала на камне, тело обмотано морскими лентами. Рядом сидел Дилюк, сжимая его ладонь. — Ты… — прохрипел Кэйя, и тут же почувствовал, как Дилюк мягко коснулся его щеки. — И на этот раз я тебя спас. Снова, — сказал он. — Глупо было бы умирать вот так, Кэйя. Ты слишком много значишь, даже если сам этого не осознаешь. Они плыли дальше. Еще один день. Еще один закат. Дилюк рассказывал, как следил за людьми издалека. Как однажды выбрал невесть зачем выловленную бутылку с письмом. Как запомнил карту, которую выбросили моряки. Как пел сам себе, когда никто не слышал. Кэйя слушал, затаив дыхание. Никогда еще он не видел кого-то такого одинокого и сильного одновременно. — А что будет потом? — спросил он однажды. — Когда мы доплывем? — Не знаю, — ответил Дилюк. — Море не любит обещаний. — А ты? — Я обещаю, что не оставлю тебя, — прозвучал ответ, как клятва. Они достигли берега на рассвете. Паруса были порваны, мачта — надломлена, но судно держалось на воде. Дилюк плыл рядом, и Кэйя неотрывно смотрел на него. Волосы русалки разметались по воде, отражая первые лучи солнца. Лицо освещалось светом зари. И все, что чувствовал Кэйя в этот момент — это невероятное, почти детское волнение. Он наклонился. Осторожно. Почти несмело. Дотронулся до плеча, скользнул пальцами по влажной коже, чувствуя, как под ней бьется сердце. — Это неправильно, — прошептал он. — Но мне никогда не хотелось чего-то так сильно. — Тогда слушай свое сердце, — ответил Дилюк. И он поцеловал. Это был не первый и не последний поцелуй. Он был соленым от моря, теплым от дыхания, ярким, как солнце над горизонтом. Их губы слились в бесконечно долгом, неторопливом движении, в котором было всё — страх, нежность, тоска, предчувствие и обещание. Они поцеловались на фоне восходящего солнца, в первые минуты нового дня, на палубе потрепанного пиратского судна, где начиналась новая, невысказанная история. История, которую море обязательно запомнит.