Крылья

Сквозь неплотную штору на окне пробирается луч сияющего мехагелиоса с плеч застывшего вдалеке Кефала — и разбивается на все цвета радуги, запутавшись в многочисленных ловцах солнца, гирляндами развешанных под потолком. Радужные отсветы горстями самоцветов рассыпаются по мягким коврам, которыми устлана скромная комнатка главной целительницы Сумеречного двора, — по сути, даже не столько комната, сколько еще одна палата охемского лазарета, просто обставленная немного иначе, чем залы для больных. Все-таки, сострадательная целительница Гиацина никогда не отходит далеко от нуждающихся в ней пациентов, даже когда заканчиваются ее официальные часы приема. Один из цветных зайчиков, задорно проскочивший сквозь синее бутылочное стекло в кожаной плетенке, запрыгивает на обнаженное девичье плечо. Фаенон, пораженный такой наглостью, тут же ревниво смахивает его губами, прижимаясь с поцелуем. Розовые покрывала приходят в движение: проснувшаяся от горячих касаний Гиацина садится на постели, подтягивает колени повыше и ласково улыбается, глядя на встрепанного, как распушившаяся химера, недовольного Спасителя под боком. — Ты хорошо отдохнул, Снежок? Завтрак? — Еще рано, постой, — осознав, что просчитался, поспешно протестует Фаенон. — Прости, что разбудил тебя. Зная Гиацину, ее пробуждение для него — катастрофа, потому что по утрам у нее заведено обязательно отправляться в обход своих пациентов, а после дожидаться ее обратно в постель уже бесполезно: неотложные дела в ведении главной целительницы постоянно множатся, как килограммы веса в ее пухлом ручном пегасе. Поэтому в его же интересах не допустить такого разочаровывающего исхода, ведь не зря он нарочно подначивал Мидея весь вчерашний день, чтобы заработать пару убедительных царапин. — Да ничего страшного… Ах! Прежде чем она бы выпуталась из узла льняных одеял, Фаенон тоже привстает и ловит ускользающую тонкую талию в кольцо рук, надежно прижимая миниатюрную девушку спиной к своей широкой груди. А вот его предыдущие старания, увы, тщетны: дерзких солнечных зайчиков становится только больше, и они заполоняют своими синими, зелеными и красными лапами ее сладко пахнущую шею, пляшут на плечах и груди. С глухим ворчанием он подтягивает Гиацину еще плотнее к себе, двигаясь к стене подальше от окна, и утыкается носом в клубничные кудряшки за краснеющим ухом. — Я тоже твой пациент, — шутливо напоминает он. — И я будущий Спаситель. Мой осмотр должен быть в приоритете. Крупные мозолистые ладони воина, привыкшего к тяжелым двуручным мечам, осторожно сминают деликатную кожу. Фаенон обнимает ее за талию, скрещивает пальцы на мягком животе и целует розовый пушок у виска. Гиацина, понемногу расслабившись, прогибается в спине, уступая его капризу. Тогда он ведет руками выше, наслаждаясь отзывчивостью теплого тела, и прячет в защитные пригоршни маленькую красивую грудь. — Кажется, ты что-то перепутал, Фаенончик, — Гиацина хихикает, хватая чужие ладони сверху. — Так чей осмотр у нас в планах? — Мой, — невозмутимо подтверждает он. — Тебя. Попасть в Сумеречный двор Охемы легко любому человеку, даже здоровому, — достаточно войти в пестро украшенный цветами внутренний дворик и попросить об успокаивающей голову медитации. Но вот чтобы оказаться именно в палатах, нужно быть чуть более изобретательным: например, вызвать на тренировочный поединок знаменитого бессмертного воина из Кремноса, при этом не договариваясь заранее, сколько именно ранений считается «первой кровью». А что касается личной спальни Гиацины… такая привилегия, помимо крылатого бочонка в форме маленькой пони, сопящей в корзинке под кроватью, есть только у Фаенона. И он уверен, что драгоценное время вдвоем можно потратить на множество других вещей, чем на залечивание каких-то царапин. Хоть он и не такой живучий, как Мидей, но зато заживает на нем, как на собаке. Особенно когда прошлым вечером ему уже дали лучшее лекарство: нежный поцелуй, трепетно приложенный к каждому отдельному маленькому синяку. — М-м… и каков твой вердикт, целитель Снежок? Не стесняйся. Гиацина руками собирает распущенные волосы в два хвостика и перекладывает их на грудь, открывая восхищенному взгляду точеные лопатки и выступающую косточку под самой шеей. Фаенон даже знает, что эта косточка на целительском зовется седьмым шейным позвонком, — с недавних пор ему очень интересны названия и расположения разных костей, поскольку у Мидея уже один раз получилось застать его врасплох. После сражения с Похитителем Пламени кремносский принц раскрыл ему свою единственную уязвимость, назвав это выражением клятвенной дружбы, — и по его реакции тут же с усмешкой определил, что Фаенон совершенно не представляет, что такое десятый грудной позвонок, и где его искать. Что же, Спаситель никогда не наступает на те же грабли дважды: он уже позаботился о том, чтобы выпросить у Гиацины ее старые ученические свитки с анатомическими рисунками, и теперь только дожидается момента, чтобы блеснуть новыми знаниями перед ни о чем не подозревающим принцем. — Мой вердикт? — он мажет губами по облюбованному седьмому позвонку, вдыхая головокружительно-сладкий аромат рядом с ее ключицей. — Ты идеальна. — Опять ты дурачишься, Снежочек… — слова Гиацины, наверное, в ее голове должные подражать строгости учителя Анаксы, на деле звучат совершенно не как у профессора. Если профессора Анаксу и его заряженную пушку Фаенон хоть немножко побаивается, то к Гиацине он чувствует лишь еще большую, сжимающую его всего изнутри нежность. Гиацина слишком чудесная для этого неидеального мира, где им еще только предстоит пройти последнюю часть пути навстречу Эре воскресающей земли. Как будто ворота этого обещанного на другом берегу рая чуть-чуть приоткрылись и протянули им навстречу приглашающий лучик в лице изящной, как цветок ее имени, скромной небесной посланницы. Наверное, именно поэтому цвет волос Гиацины, — светлый розовый (и совсем непохожий на гранатовый сок с молоком, что бы там не сочинял этот неотесанный чурбан Мидей!), — так напоминает Фаенону о его родине Элизии Эйдес. И о красавице Кирене… Хотя он поклялся отпустить память о Кирене, чтобы пройти этот путь без сожалений. Но сердцу не прикажешь, думает он, целуя макушку перед собой. Гиацина — настоящий ангел, и почему бы не представить, что этот ангел был послан ему именно для того, чтобы залечить душевную пустоту? — Госпожа Гиацина… Какие у тебя были бы крылья? — Крылья? — Гиацина непонимающе склоняет свою хорошенькую головку, перебирая в пальцах вьющиеся пряди. — Ох! Ты же знаешь, Фаенон, легенды о крыльях небесного народа — всего лишь выдумки рапсодов. Мои предки славились тем, что приручали божественных зверей и строили радужные мосты, — но сами они всегда ходили ногами по земле, как все смертные. — Если бы у тебя были крылья, ты бы смогла взлететь в каструм Циркадного Ока, когда тебе захочется. — Это да. Но мне совсем не грустно, — в ровном тоне Гиацины действительно нет ни намека на сожаление. — На земле я могу сделать куда больше. И в Роще, и в Охеме… я счастлива там, где мои способности приносят пользу людям. А наш старый город в облаках давно стал холодным и пустым. Она разворачивается вполоборота, и Фаенон видит в ее бирюзовых глазах отблески гаснущих звезд, засыпающих в зарнице рассвета. Ему безудержно хочется, чтобы именно так выглядел конец Преследующих Пламя: как мирный, полный чистых невинных надежд нежно-лазоревый горизонт, постепенно подергивающийся золотыми лучами восходящего солнца. Как розовые, красные и голубые гиацинты, пахнущие свежей медовой росой. Как… Как тепло мягкого желанного тела в надежных воинских объятиях. Он понимает, что, скорее всего, так никогда не будет. Пророчество златиусов, изреченное еще тысячи лет назад святой девой Трибиос, довлеет над ними всеми, как Дамоклов меч. В какой-то момент он, Фаенон, останется один, и рядом с ним на деревянном мосту у границы зари не будет ни оплаканной им Кирены, ни заменившей ее Гиацины, — и в тот момент, он уверен, черная дыра в его груди наконец разверзнется и поглотит его целиком. На какой-то миг ему даже эгоистично хочется пожелать, что лучше бы мир замер в мимолетном настоящем, замуровав их всех в едином срезе воспоминаний, как в цельном куске янтаря. — Снежок, ты чего нахмурился? — ладонь Гиацины осторожно гладит его щеку, и большой палец прогоняет суровую морщинку из скошенного уголка рта. — Представь — если бы я не открыла Сумеречный двор в Охеме, мы бы не смогли вырастить здесь твою любимую пшеничную солому! А теперь у тебя есть место, где ты можешь набраться новых сил, правда? — И правда. Я не ожидал, что пшеничные зерна однажды взойдут на охемской земле. Но когда я прихожу в Сумеречный двор, ощущение, что я вернулся в Элизию Эйдес, — Фаенон повторяет слово в слово строчки благодарного письма, которое он написал Гиацине после первых заколосившихся всходов, но как и в тот раз, умалчивает о том, что о доме ему здесь напоминает не только один лишь запах колосьев. — У тебя волшебные руки. Ты даришь жизнь не только умирающим больным, но даже сухим зернам. Он отнимает ее ладонь от щеки и с уверенной ухмылкой подносит к губам, — Гиацина наконец едва заметно смущается, встретившись с ним взглядом, и ясное небо за ее опустившимися ресницами от этого становится только желаннее и синее. — И все же, я думаю, что тебе к лицу красивые крылья. Какие бы ты хотела? Я вижу много белых перьев… Они были бы совсем маленькие и пушистые вот здесь, у спины, — и затем росли бы вдоль костей, пока не заняли всю спальню. Фаенон, загоревшись новой идеей, двумя пальцами очерчивает ямки у края ее лопаток, где могли бы расти воображаемые им крылья. Девушка в его руках слегка вздрагивает от его неожиданного порыва, и мелодичный смех дрожит, как натянутая скрипичная струна. — Фаенончик, если бы у меня были такие крылья, мне нужно было бы чистить перья точно так же, как большой птице, — Гиацина расправляет руки, будто прикидывая размах полета, а затем жалостливо сжимает кисти вместе. — А для этого придется отрастить еще и острый клюв! — Пф-ф, — Фаенон не уверен, что позволил бы такому уродству портить ангельское фарфоровое лицо. — Тогда что ты думаешь? — У древней воительницы небесного народа, Селиозы Солнцегрозицы, были два крылатых зверя, — солнечный лев и сумеречный пегас. Я не знаю точно, но если бы это было возможно- — Пегас? Как твоя Ика? — Фаенон указывает на корзинку с усердно гукающей буханкой. — То есть крошечные крылышки, не больше ладони? Он ради шутки прикладывает свою ладонь к ребрам Гиацины, — и то, это слишком щедро по сравнению с теми цыплячьими придатками, которые непонятно как поднимают в воздух толстую шарообразную пони, — и не может сдержать насмешливого фырканья. — Ика не всегда была такой! Она потратила много сил, совсем как учитель Трибиос когда-то… Она еще выздоровеет! — Прости, прости, — позабыв, что сердоболие целительницы распространяется и на ее бедную питомицу, Фаенон неловко трет затылок и обезруженно улыбается. — Я принесу ей еще яблок после обеда, пусть растет большой. Но тебе все равно нужно что-то более магическое, необычное… Как насчет крыльев из воды? Господин Дань Хэн рассказывал, что его народ мог сотворить такие заклинанием. — Повышенная влажность может повредить пациентам. — Стрекозиные? — Их крылья очень хрупкие. — Тогда как у нимф Аглаи! — Золотой мотылек — символ Мнестии. Моя семья поклоняется другому титану, это было бы нечестно по отношению к богине Романтики. Я бы не хотела ее обижать. — Ты была бы не хуже нее в романтике… — побежденно бурчит Фаенон себе под нос. Он отпускает ее и скрещивает руки на коленях, чересчур пристально разглядывая цветные стеклышки в плетеных гирляндах у карниза и сухие цветы в вазе на подоконнике. — Ты сегодня какой-то сам не свой. Все еще не пришел в себя? — заметив его расстройство, Гиацина с любовью берет его за руку, озабоченно вглядываясь в лицо. — Ты в порядке? Ты ведь знаешь, что тебе не обязательно беспокоить господина Мидея, чтобы прийти ко мне? Мы все переживаем после падения Рощи, Фаенон. Это совершенно нормально. — Я Спаситель, — вместо ответа отрывисто бросает он, будто это все объясняет. — Мне не страшен никакой черный мечник. Я сражусь с ним в следующий раз, и это будет его последний. Гиацина понимающе вздыхает, двигаясь ближе и доверительно прижимаясь щекой к испещренной боевыми шрамами мускулистой груди. — Мне не нужны крылья, Снежок, правда. Я буду в безопасности. И я буду ждать тебя с громкой победой, господин Спаситель. Договорились? — Договорились. Это обещание, Цинни. Он протягивает ей мизинец, — как когда-то в детстве его научила Кирена, — и Гиацина с беззаботной легкостью поддевает его своим, прежде чем оказаться утянутой назад в ворох смятых покрывал, где Фаенон закрепляет ее обещание ливнем мокрых поцелуев и обжигающим зноем жадных поспешных касаний. С момента гибели Кирены прошло много лет, напоминает он себе. Гиацина совсем на нее не похожа. Может, ее часть пророчества и не сбудется вовсе, — смотря в ее полные спокойной уверенности глаза, он готов поверить, что ей это по силам.

***

Парящая крепость Циркадного Ока сотрясается в пустых раскатах грома: некогда голубые небеса над Амфореусом теперь полыхают кровавым пожарищем рухнувшего мира, и даже ядро пламени Аквилы не способно утихомирить вышедшую из-под контроля стихию. Высокая фигура в рваном темном плаще останавливается у края платформы, крепко сжимая в руке почерневший расколотый клинок, когда-то носивший на блестящем лезвии прекрасное имя рассвета, — как память о союзе последней сумеречной звезды и первого восходящего в лазури солнца. Со дна колодца, образованного высокими стенами разрушенного каструма, эхом доносится нечеловеческое рычание: под ногами черной фигуры далеко внизу движется огромная изуродованная тень. Похититель Пламени смотрит вниз с отвращением. Обрубленное грузное тело волочит брюхом по разбитым колоннам. Длинная, в прошлом раскроенная атакой Спасителя почти что надвое костяная шея кое-как поддерживает плоскую треугольную голову. Единственный лилово-голубой глаз бешено вращается в своей орбите, а игольчатый клюв, открываясь, издает душераздирающий скрежет, словно трутся друг о друга заржавелые металлические шипы. В вывороченной грудной клетке полыхает остаточный жар двигателя, — единственное, что заставляет гротескную тушу до сих пор ползти сквозь развалины некогда главного храма в ее честь. По изломанным лопаткам тянутся обрывки четырех ассиметричных крыльев. Остовы из шестерней, арматур и труб, вросших в плоть механизма, едва ли раскрываются хотя бы вполовину, а вместо перьев — осколки обугленного стекла, издевательски звенящие при каждом движении, словно сломанные колокольчики. Они не способны поднять это уродливое тело в воздух, сколько бы раз растерзанную божественную птицу не окутывал белый пар, и по всему колодцу не раздавались надрывные щелчки и вой перегруженных систем. Помедлив, черный мечник поднимает руку — и отнимает от лица глухую железную маску, позволяя ей упасть и скрыться в пропасти под громогласный рев титана. Из-под низко надвинутого капюшона на лоб падают снежно-белые пряди. — Так вот какие крылья ты в итоге выбрала… Цинни.