Привкус формы

По ночам в цокольном этаже клиники было не по-человечески тихо. Воздух — застывший, тяжёлый, будто внутри самой стены медленно гнило что-то живое. Только в одном из помещений — приглушённый гвалт. Он рвался наружу сквозь плёнку дверей, исчезая, стоило сделать шаг дальше по тускло освещённому коридору. И только запах металла, прелой больничной ваты и хлорки предательски выдавал: здесь живут не пациенты, а отголоски чего-то куда древнее боли. Журналистка Чи — совсем молодая, почти девочка — не могла даже повернуть голову. Тело сдавлено скотчем к креслу, руки и ноги потеряли чувствительность, а собственный голос предал её ещё час назад. Он не выдержал криков. Связки посадило так, будто их вырезали, и только горячее дыхание и липкая влага на подбородке напоминали: она ещё жива. Мозг отказывался понимать происходящее, мысли — как в проруби. Всё в ней молило об одном: проснуться. Умолкнуть. Умереть. И вдруг — шаги. Не громкие, не зловещие, тонкие и аккуратные, даже вальяжные. Полиэтиленовая занавеска колыхнулась. Вошла она. Ху Тао. Карие глаза, сухие губы с тронутой красной помадой, длинные ресницы — как из рекламы стоматологии. Белоснежная рубашка выглажена до идеала, поверх неё — строгий чёрный смокинг. Всё бы ничего, вот только вместо брюк — аккуратные бермуды, обнажающие острые колени. На ней не было ни пятна. Ни одной складки. Ни намёка на спешку. Только эта — до смерти изящная, выверенная с хирургической точностью ухоженность. И бездна за улыбкой. Она неспешно подошла, будто вошла в кабинет перед приёмом. Взяла с вешалки прозрачную накидку, натянула — движение за движением, точно балет. Затем — перчатки. Каждое щёлканье отдавало эхом в глухую грудь Чи. — Когда плоть исчезает, остаётся только форма, — начала владелица клиники, словно обращаясь к целому залу. Голос — чуть хриплый, от того ещё более проникновенный. — А форма — это вечность. Зубы. Кости. Их структура. Всё, что никогда не предаст. Она подошла ближе. Запах её духов — пряный, тяжёлый — на миг перебил аромат металла и аммиака. Ху Тао склонилась, мягко, почти ласково, и провела пальцем по щеке девушки, стирая слезу. — Знаете, это ведь не из ненависти. Вы были осторожны. Похвально. Я потратила на вас уйму времени — как на бриллиант, спрятанный под тонной булыжника. Но у излишне осторожных... слишком много зубов, понимаете? Чи пыталась дышать, но то ли паника, то ли скотч, то ли её собственное тело отказало — лишь всхлип, боль в рёбрах и непроизвольный звук. Глаза её были распахнуты до ужаса, в зрачках отражалась приближающаяся рука с металлическим блеском инструмента. Это был экстрактор. — А я — за чистую улыбку, — с мягкой усмешкой прошептала Ху Тао. — На заметку: внутреннюю. И в этот момент время будто остановилось. Свет от лампы ударил в остриё инструмента, ослепляя ужасом журналистку. Металл зазвенел о поднос, смешавшись с хрипами жертвы, жужжанием вентиляции и шорохом накидки. Чи пыталась кричать — без звука. Её глаза метались, как у зверя, загнанного в угол, но она даже не могла дёрнуться. Ху Тао выпрямилась, поправила манжету и резко зафиксировала подбородок девушки своими холодными руками, чья температура чувствовалась даже через перчатки. И с почти детским восторгом, на грани благоговения, тихо прошептала: — Улыбайтесь шире, мисс Чи. Вас будет не хватать. Зато вы навсегда останетесь частью моей практики.