Прощание

      — Ты слышал последние слухи об Иорвете? — Он был настолько утыкан стрелами, что походил на ежа. Поверь мне, Иорвет мёртв.       Этот хриплый шепот проходимца Вернон снес достаточно стойко для мужчины, выросшего в среде женских слез. Лишь нахмурил брови, да сжал кулаки, пройдя мимо. Ничто не должно было выдавать, как сотряслось только что все нутро. Выправленный шаг сейчас больше походил на походку заключенного с гирей, прикованной к ноге, хромающую и сломленную. Но командир упрямо продолжал идти по скользким камням мостовой. Как? Как мог быть столь легко побежден противник, которого так и не удалось убить ему, попусту истратив полжизни? Или… не совсем уж попусту?…       Роше остановился. Прямо посреди оживленной новиградской улицы. Позади тут же послышалась возмущенная ругань, но он не обратил на нее ни малейшего внимания. Хлестал дождь. Холодный, пронзающий, он бил, будто засоленный бич палача по свежим ранам. Когда-то это была его работа, теперь за нее с излишним энтузиазмом взялась жизнь. Горожане спешили в укрытие, а какой-то умалишенный перекрыл им путь к вожделенной сухости, естественно возмущение нарастало. Темерец поднял голову, поставляя лицо прямо под удары.       Прохожие вокруг вмиг обратились тенями. Злыми, обезличенными, мелочными и донельзя темными. Никто из них не поймёт, никто из этих грязных чужеродных оборванцев не сможет осознать, что только что произошло. Ему плевать, что они все кого-то теряли. Никто, никто не терял так, как он! Как же счастливы все эти невежды, что не знают этих чувств. В их жизнях нет и доли боли, что выпала ему. Несправедливость жгла изнутри. Сначала, мать, затем он сам, король и страна… а теперь и единственный враг. Что они заберут ещё? За что он недостаточно заплатил? Его обуял необъятный гнев, клокочущая ярость. Как вообще этот идиот позволил загнать себя так глупо? Почему никто не знает больше? Кто так зверски присвоил себе его заслугу? Иорвет должен был умереть от его руки. Он сам должен был перерезать ему его поганую эльфскую глотку. Неужто так было сложно засунуть подальше своей уродский гонор и подождать пока все это безумие закончится? Подождать, пока Роше не вернет северу свободу?… Крики заполняли горло, удушая и сводя с ума. Вернон не имел на них права — ни здесь, ни где-либо еще. Даже если никто не услышит.       Голоса. Точнее один, тщетно пытающийся пробиться сквозь плотную пелену городского гула. — Командир! Роше! Вернон! — Бьянка с силой ударила его в плечо, пытаясь вернуть застывшего командира в настоящее. Он и позабыл, что совершил осторожную вылазку в город не в одиночестве.       Напрягшись, она потащила его под навес, держа за локоть. — Да что с Вами?!… — Возмущенно прокричала та, тормоша Роше, что было сил. Лишь тогда он смог преодолеть собственное сознание, возвращаясь. — Прости. Что-то со мной не то сегодня. — Хрипло ответил Вернон, выдергивая руку. Проклятое мягкосердечие, проклятая сентиментальность, проклятая мать. Надо было ей спутаться с этим проклятым эльфом.       Дорога до лагеря в памяти не осталась совершенно. О «прогулке» свидетельствовали лишь гнетущие новости и мокрая до нитки, одежда. Он ушел вглубь, к своему костру. Роше не имел особых предрассудков по поводу положений и распределения, причина, по которой ему была нужна отдельная стоянка совершенно иная. От сырости рубцы на кончиках ушей открылись и вновь принялись кровоточить. С львиной долей отвращения командир принялся латать ненавистные раны. Слава богу, никаких вопросов по поводу медленного старения ещё не возникало.       Вернон выжал край рубашки, не снимая её с себя — бессмысленно. Сухой она всё равно не станет. Мокрая ткань, словно вторая кожа, прилипла к спине, к плечам, к отточенной годами гордой осанке военного, которую держал уже не из принципа, а по инерции. Казалось бы, что ему делать: снять промокшее, переодеться, обсушиться. Но даже эта простая последовательность действий была сейчас слишком сложна для того, кто утратил последнюю ясность. Действовать — значит верить, что есть смысл. А он медленно, но верно ускользал из его пальцев, словно песок.       Он швырнул полуподсохший плащ на валежник и опустился у костра. Пламя тлело неохотно, будто подражая настроению хозяина, — колыхалось лениво, едва удерживаясь на грани затухания. Роше порылся в мешке и выудил жестяную флягу. Остатки какого-то крепкого, терпкого пойла плеснулись внутрь. Принадлежала ли она ему? Вернон не помнил. В горле неприятно защипало, но он не поморщился. Не хотелось даже напиваться. Хотелось — забыть, раствориться, исчезнуть, хотя бы на несколько часов.       Он присел ближе к огню и устало стянул сапоги, не обращая внимания на то, что пальцы ног предательски дрожали от холода. Штаны — насквозь. Тело, закаленное, привыкшее к лесу и к бою, казалось, тоже дрожит не от сырости, а от бессмысленного напряжения, которое не покидало с самого момента услышанного. Командир сорвал с себя рубаху, глухо зарычав сквозь зубы — боль в плечах, в спине, в ушах — всё отдавалось живым, горячим стоном внутри.       Скатившись на бок, Роше подложил сумку под голову бессознательным жестом. Тело сжалось в клубок — не от холода, нет, — от попытки стать меньше, короче, незаметнее для мыслей.       Огонь продолжал трепетать рядом, словно был огоньком едва теплящейся жизни. Ночь не принесёт ему покоя — он знал это. Но позволил себе лечь. Не чтобы уснуть. Просто чтобы не стоять.       Провалился в сон темерец постепенно, до последнего наблюдая, как тлеют угли, словно пытаясь найти там задорное тепло чьего-то, ныне погасшего взгляда.       В какой-то момент огонь у костра будто вспыхнул ярче… и стал лучами закатного солнца, пробивающимися сквозь изумрудный навес листвы. Свет ложился на траву золотыми полосами.       Лес вокруг был, бесконечно тёплым и влажным — не от дождя, а от живой, мягкой тишины. Деревья не стояли, словно дурная декорация в дешевом театре, а дышали, тянулись ветвями друг к другу, будто влюблённые, веками искавшие прикосновения. Всё вокруг звучало: хрустела кора, трепетали листья, где-то близко журчал ручей. Здесь не было врагов, не было битв. Только зелень и странное чувство, будто в этом лесу он когда-то уже бывал. Все ощущалось вовсе не сном, а воспоминанием — правильным и родным, как давно забытая мелодия, случайно услышанная вновь.       Вернон шагал босыми ногами по мху, не оставляя следа. И вдруг, между стволами, в просвете, замерцал тёплый свет — огни дома. Настоящего, живого дома, каких с недавних пор стало так мало. Как в старых сказках, что шептала ему мать, когда он был ещё так мал, что она успевала находить для него время. Он подошёл ближе — и увидел. Через большое, распахнутое окно на свету предстала картина, от которой сердце его сначала дрогнуло, а потом сжалось. За широким деревянным столом — смех, пир, пение. Несколько эльфов, юных, расслабленных, в пёстрых одеждах и с волосами, что спадали по прямым изящным плечам водопадом. Они ели и курили трубки с пряным дымом. Голоса — звонкие, сильные, словно струны арф — перебрасывались громкими мелодичными словами, от которых у Вернона звенело в ушах.       И вдруг — чудо. Звук речи начал складываться в смысл. Он понимал. Он знал старшую речь, будто та была ему родной. Роше слышал не просто слова, а чувства, настроения, даже паузы между ними были, как открытая книга. Смех звучал, как музыка, песни были понятными и вызывали незнакомое чувство благоговения перед обычаями отчей земли и родного народа.       У камина, чуть в отдалении, на низком резном табурете сидел он. Молодой. Ещё с двумя глазами. Принц, а не солдат. Лицо не искажено шрамом, улыбка открытая и ленивая. Темные волосы стянуты тонкой лентой. На коленях — флейта. Голос был звонким, почти детским, но уже с той самой легкой хрипотцой, которую впоследствии будет слышать командир темерского отряда. Но не сейчас. Сейчас этот голос пел о звёздах, о свободе, о доме, которого никто из них ещё не лишился. Иорвет.       Вернон не чувствовал ненависти. Он не чувствовал ничего, кроме необъяснимой, всепоглощающей тоски. Тоски по тому, чего никогда не было, но будто должно было быть. Чего-то правильного, но безвозвратно ускользнувшего.       Мог ли темерец быть там? Своим? Если бы отец его не был эльфским подонком, как говорили подруги матери, если бы признал его и принял? Мог бы Роше сидеть там, подле Иорвета, слушать песнь и смеяться с их шуток?       Чья-то фигура рядом со столом привлекла его внимание. Женщина. Высокая и стройная, длинные волосы собраны в замысловатую прическу, подол платья из изысканной ткани касается дощатого пола. Яркий взгляд зеленых глаз невольно натолкнул Вернона на мысль. Неужто мать? Разве матери такие бывают? Черты здоровые, щеки румяны, живая улыбка. Он невольно вспомнил свою и в памяти всплыло осунувшееся лицо с выцветшими серыми глазами. «Мама работает, подожди, Вернон.» Сердце неприятно йокнуло. Наверное, именно такие матери гладят сыновей по голове, смеются и читают им перед сном. Роше встряхнул головой, пытаясь выпутаться из мыслей, из которых ему давно было пора вырасти, и вновь перевел взор на принца.       На этот раз Иорвет поймал чей-то взгляд в комнате и, на миг, будто посмотрел прямо сквозь стекло — в глаза Вернону.       Эльф будто не заметил его. Его глаза прошли сквозь него и вновь обратились внутрь дома, к компании. Роше же смотрел, не в силах оторваться. С каждой минутой он погружался всё глубже, растворяясь в тепле, в этом невозможном мире, которого не могло быть. Челюсть понемногу расслабилась, плечи опустились. Он забыл, кто он, забыл, зачем пришёл. Вернон просто смотрел — как гость, как потерянный ребёнок, которому разрешили заглянуть в чужое счастье, не прогоняя.       И вдруг — голос. — Красиво? — Прозвучало позади. Слишком близко. Голос был знаком. До судорог. До злости.       Он обернулся рывком — и замер.       Иорвет. Но не тот, что у камина, не молодой принц. А тот, которого он знал, презирал, искал и недавно потерял. С которым делил войну и кровь. Шрам резал лицо напополам, глаз скрыт повязкой, рот скривлён в привычной насмешке. Но взгляд… не был враждебным. Эльф держался легко, будто вовсе не было между ними тех событий. Он стоял, облокотившись о дерево, скрестив руки, и с усмешкой смотрел на него. — Подглядываешь, Роше? — Спросил он, и даже рассмеялся. — Ты ж всегда был не из тех, кто на пороге стоит. Обычно врываешься сразу с картечью.       Вернон не нашёл, что ответить. Не мог. Слова будто застряли. Мир рассыпался вокруг: дом стал размываться, как акварель на дождевой воде. Остались только они двое и лес густой, тёплый. — Пойдём. — Кратко сказал Иорвет, не дожидаясь ответа, шагнул в чащу. И Роше пошёл за ним. Не по своей воле, но и не вопреки ей.       Они шли долго. Или всего миг. Время, как и границы, здесь были зыбкими. Лес стал гуще, тише, темнее. Солнце окончательно село и на небесную сцену выкатилась луна, озаряя все своим холодным светом. И вот, на небольшой лесной поляне скоятаэль наконец-то остановился. — Знаешь, что это место? — Спросил он, и не дожидаясь ответа, опустился на колени. Его пальцы, испещренные мозолями и мелкими шрамами нежно огладили лепестки одной из белых болотных лилий, заполняющих часть открытого лесного пространства. — Это то, чего ты никогда не просил. И потому получаешь только сейчас, в моих воспоминаниях. — Эльф осторожно отделил чашку цветка от стебля и поднялся с колен. — Мир.       Головка лилии упала в черствую ладонь темерца. Взгляд Иорвета отыскал его глаза. Роше при всем желании не мог прочесть, что говорит этот взор. Эльф был загадкой, как и каждый его жест и слово. Ему хотелось ответить ему, но он понятия не имел о чем говорить со злейшим врагом. Каждая секунда жгла каленым железом потери, но Вернон не мог разлепить губ, те, словно оказались сшиты суровой ниткой. Наконец, когда он набрался смелости задать вопрос, то не успел.       Иорвет уже поднял флейту к губам. Мелодия была простой. Голой и наивной. Но в этой простоте была такая правда, такая нежность, что у Роше защемило в груди. Он слушал, не в силах оторваться. Лилия в руке стала теплой, даже горячей.       Командир даже не понял сразу, что это не цветок. Это — его рука. Его тело, оно возвращалось. Нервные окончания оживали, как потревоженные струны. Кожа саднила, будто её выжгли солнцем. Воздух стал плотным, как вода, но его хотелось глотать. А флейта всё играла — издалека, будто зов сквозь толщу воду.       Вернон вскрикнул. Тело выгнулось. Воздух вломился в лёгкие. Сердце забилось, пронзаемое резкой болью. —Вернон! — Бьянка. Голос сорван, испуган. Рядом кто-то держал его за плечи, кто-то — за грудь. Лица над ним были бледны, глаза — полны ужаса. — Вернулся… Хвала Мелитэле… Вернулся… — Шептал кто-то. Он не сразу узнал, кто.       Грудь болела, как после тяжелейшего удара. Дыхание удавалось лишь рваными рывками, пульсация в висках размывала картину перед глазами. — Сколько… я был? — Прохрипел он, заметив лишь оборвавшуюся нить мелодии флейты. — Несколько минут, — выдохнула Бьянка. — Сердце встало. Мы… мы почти потеряли тебя.       Вернон закрыл глаза. Свет слепил, а сожаление сдавило сердце, как кованый обруч. Но он хотя бы увидел его. Слова оставались невысказанными. И это было, пожалуй, лучшее, что они могли сделать. Замолчать. Оставить лес, флейту, взгляд — нетронутыми. Как трещину в стекле: попробуешь разгладить — расколется. Трудно было понять, что именно он чувствует: горечь? смирение? сожаление?… Нет. Это не чувства. Это отголоски чего-то большего. Как если бы внутри тела, между костей и жил, затаилась чужая песня. Она не просилась наружу. Но и не утихала.