Отражение Ли

      Припухшие веки саднит от грубого трения, но Феликсу всё равно на это, лишь бы открыть глаза и дотянуться до бутылки, стоящей на столе, ведь именно там он её вчера оставил. Горло дерёт кашель, заставляя привстать с потёртого и продавленного дивана, чтобы откашляться. Мерзкий привкус ощущается на языке, как финальная точка бессмысленной поездки под названием жизнь.       Одним глазом он находит бутылку с виски и делает глоток из горла, смывая горечь душевных страданий, заменяя её алкогольной. На негнущихся ногах он ковыляет к единственному окну его жалкой комнатушки и распахивает его, свешиваясь с подоконника. Солнце слишком ярко бьёт в глаза, и он прячет их за отросшей длинной чёлкой. Некогда шелковистые волосы сбились в воронье гнездо и не поддаются слабой попытке привести их в порядок дрожащей рукой.       Шум детского крика набатом бьёт в больной голове, и Феликс решает, что свежего воздуха достаточно, сползает вдоль стены и задвигает стекло. Сил подняться нет, но прилипшая от пота одежда ощущается на теле смирительной рубашкой, сковывая движения. Несколько шагов — и обшарпанная душевая с лейкой под низким потолком и пожелтевший от времени унитаз в комплекте. На полке над микроскопическим умывальником находит полупустую пачку сигарет, закуривает и убирает в безопасное место — на бачок.       Горький вкус смол пробирается в лёгкие, насыщая кровь никотином, давая какое-то эфемерное чувство смысла следующей минуты жизни, чтобы затянуться и выпустить дым.       Надежда смыть накопленную грязь разбивается о холодную воду, но он с остервенением трёт кожу мужским средством семь-в-одном. Шампунь, гель для душа, универсальная смазка, и похуй, что щиплет, зато скользит, и средство для мытья посуды… хотя, как смазка оно используется куда чаще. Чёрные потёки любимого карандаша остаются разводами на дрожащих пальцах. Мнимая чистота тела раздражает ещё больше, ведь внутри не промыть, что вовнутрь ни заливай. А если кислоты? Вряд ли чище станет, но хотя бы перестанет мучиться.       Полотенца, ожидаемо, на крючке не обнаруживается, и он шлёпает босыми пятками, оставляя мокрые разводы на полу. Зеркало, висящее на дверце шкафа, на секунду привлекает внимание, чтобы оценить качество демакияжа, да и только. Но Феликс задерживается гораздо дольше, чем на пару минут. Он упирается в стекло, оставляя на нём влажный отпечаток, а отражение оставляет сухой.       На него смотрит не он. Вернее, он, но другой. Блондинистые волосы чуть длиннее сзади, яркие, невыцветшие веснушки, блестящие глаза, пухлые от блеска губы, а не от укусов, и облачено отражение в небесно-голубой костюм . Отражение повторяет каждый жест, наклон головы, приближается или отдаляется, повторяет за ним. Вот только голое тело и чёрные мокрые волосы не позволяют сойти с ума.       У него просто белка, всё понятно. Он хмыкает, и стягивает грязную простынь, кидая в тканевую корзину. Последняя чистая из шкафа заменяет свою менее белую коллегу, и Феликс заваливается сверху. Телек почему-то не включается, и он отбрасывает ненужный пульт. В животе болезненно урчит, и он тянется за телефоном, заказать доставку. Пальцы не слушаются, да и ни одна картинка не вызывает аппетита. Привычная Маргарита и ведёрко острых крылышек, хоть где-то стабильность. Гарантированно съест.       Со своего места он оборачивается к зеркалу на шкафу и застывает, на этот раз от настоящего, ничем не скрытого ужаса. По идее, в зеркале должен отражается кусок стены и стол. Но там пустое светлое пространство. Он вскакивает, с допустимой для своего похмельного тела скоростью, и подходит в зеркалу. Там его ждёт отражение. Как будто никуда не уходил.       — Кто ты?       Рот отражения двигается, привлекая чрезмерное внимание к красивым губам-бантикам, но ничего не слышно, кроме своего гулко бьющегося сердца. Отражение добро улыбается, и что-то продолжает говорить, но Феликс отрицательно качает головой и пятится, пока не упирается в стол. На столе какая-то квитанция, и нет даже огрызка карандаша. Он подбегает к шкафу и из-за двери с зеркалом достаёт серые штаны и, затягивая посильнее шнурок на истощавшем теле, выбегает на лестничную клетку и тарабанит к соседям.       Ему открывает дверь маленькая девочка, смотрит пару секунд, и на его просьбу дать ему какой-нибудь карандаш начинает реветь и называть его бабайкой. На крик прибегает её мама, окидывает Феликса презрительным взглядом, но стандартный карандашик из Икеи ему выдаёт и захлопывает дверь перед его лицом.       Он спешит вернуться в квартиру и на квитанции написать свой вопрос.       Отражение улыбается и откуда-то из зазеркалья достаёт дощечку и маркер. Что-то пишет и поворачивает к нему.       «Ёнбок»       Что-то смутно-знакомое, где же он слышал это имя? Точно, дедушка так называл кого-то… Его? Нет, вряд ли, он же Феликс. То немногое, в чём он уверен. Он пишет, что его зовут Феликс и показывает отражению. Ёнбок пишет, что он знает, но поворачивает голову вбок, а потом, кивая Феликсу, уходит в зазеркалье. Пустое светлое пространство, без чего-либо вокруг.       Из всматривания в пустоту вырывает стук в дверь, и Феликс, вздрогнув, открывает её, обнаруживая на полу свой заказ. Физический голод берёт верх над любопытством, и оставив пустое зеркало в покое, он садится за стол и сметает всё подчистую. Брошенные взгляды украдкой на зеркало не приносят новой информации.       За окном подозрительно быстро темнеет, пока Феликс просиживает на диване перед заработавшим телевизором весь день. Сколько бы раз он ни подходил к зеркалу, в нём светлое пространство.       Хочется выйти развеяться, но тело всё ломит, то ли от старого дивана, то ли от образцового образа жизни и правильного питания. Алкоголь, сигареты, фастфуд и иногда что повеселее. Он в последний раз подходит к зеркалу, а потом разочарованно заваливается на диван. Те несколько глотков, сделанных за вечер, помогают быстро уснуть, а проснуться там, посреди светлого пространства, которое исчезает маревом, обнажая чью-то спальню.       Первое, что он видит — Ёнбок, в джинсах и белой футболке, совсем не такой серьёзный и официальный, как в том костюме. Он сидит на компьютерном кресле и подскакивает, как только замечает, что в комнате не один. Подбегает и крепко обнимает, утыкаясь носом в волосы. Обоняние Феликса щекочет лёгкий аромат шампуня, а нос — серебристые мягкие прядки. Ёнбок тянет его на кровать и заваливается рядышком, вжимаясь всем телом.       — Я так скучал, — он шепчет куда-то в ухо, и отдаёт болезненным сжатием где-то в грудине. — Не уезжай больше, — слова растворяются в памяти, а лёгкие поцелуи на щеке остаются навсегда.       Феликс рывком садится на своём диване, загнанно осматривается по сторонам, замечая едва пробивающийся рассвет за окном. Сердце колотится как бешеное. Он встаёт выпить воды из графина, но роняет его, разбивая, когда слышит за спиной знакомый низкий голос.       — Привет, Феликс.       Стараясь не наступить на крупные осколки, он поворачивается и натыкается на Ёнбока в костюме. Он замечает, что у Ёнбока из сна были волосы длиннее и серебристее. Этот же блондин.       — Я тебя слышу, — нервно собирает осколки, складывая на стол.       — Я уже понял, — улыбка обезоруживает и чем-то смутно знакомым отдаёт в голове.       Шваброй сгребает осколки и возвращается к зеркалу. В голове даже не гудит, но почему же он продолжает видеть этого Ёнбока, даже слышит уже.       — Ты мне не хочешь ничего рассказать? — Феликс подтягивает стул к зеркалу и разваливается. Ёнбок продолжает стоять, возвышаясь над ним.       — Я не могу, Феликс, — он вздыхает и опускает голову, — я могу только отвечать на твои вопросы, и то «скорее да» или «нет».       — Что это вообще за бред, и как это работает, что я тут, а ты там?       — Я не могу тебе этого сказать.       — Так, блять, ты вообще реальный, или мой наркоманский глюк?       — Реальный.       — И ты можешь ко мне прийти?       — Пока нет, — он поворачивает голову в сторону и кивает. Свет гаснет, превращая светлое пространство в темноту.       Феликс всё ещё уверен, что это всё у него в голове, или он в пьяном угаре и вот-вот проснётся. Он возвращается на диван, но до утра смотрит на потолок, светлеющий с наступающим днём.       За целый день Феликс так никуда и не выходит, на обед жаренный рис с яйцом, почему-то доставленный вместо крылышек, но разбираться с курьерской службой нет никакого желания. А из культурной программы — сидеть и пялиться в тёмное зеркало, пока кости на заднице не начинают болеть. Сон приходит только во втором часу и сразу возвращает в ту комнату, наверное, спальню Ёнбока.       Тот сидит на кровати, свернувшись в клубок, и всхлипывает, хочется его обнять и утешить, вот только когда он подходит к кровати, Ёнбок поднимает заплаканные глаза, полосуя острым взглядом.       — Бокки, — откуда-то всплывает это прозвище, — почему ты плачешь?       — Не строй из себя дурака! — голос всё такой же низкий, но прорываются истеричные нотки.       — Что ты такое говоришь?       — Я знаю, что я говорю! Я! Всё! Видел!       — Малыш!       Ёнбок вскакивает и отбегает подальше.       — Я тебе не малыш, и больше не такой наивный! Ты лживый и гнилой внутри! Все твои слова — ложь. Вали обратно в свою Австралию и не возвращайся ко мне!       Ёнбок выбегает из комнаты, а когда Феликс выходит за ним — просыпается на диване в холодном поту.       Его подсознание играет с ним в какие-то странные игры. Может, это воспоминание? Но он не знал Ёнбока до того, как увидел в зеркале. Каждый раз вопросов всё больше. А ответов от этого белобрысого не получить нормально.       Как только в зеркале зажигается свет, Феликс пододвигает стул ближе, Ёнбок сидит на таком же и смотрит так взволнованно, что все припасённые колкости исчезают.       — Ты там не один?       — Нет.       — Поэтому ты не можешь рассказать?       — Нет, — он прячет глаза, но всё же поднимает их обратно спустя пару минут.       — Если я спрошу что-то не то, ты уйдёшь?       — Да, так надо.       — Хорошо, — собственный голос звучит непривычно. Их голоса похожи, но в то же время они разные, как отличается их внешность.       — Мы с тобой знакомы лично?       — Я не могу тебе ответить, ты должен вспомнить сам.       Свет гаснет.       — Да нахрен ты вообще приходишь?       — Приглядывать за тобой.       Голос в темноте исчезает, возвращая Феликса в реальность. В реальность, которая ему давно надоела, и только случайные связи и алкоголь продлевали иллюзию жизни. Будто чего-то не хватает, словно он потерял что-то важное, и не вспоминал, пока не появился Ёнбок.       Надо сходить развеяться, и на этот раз вообще лучше не пить. Он ищет в телефоне номера приятелей, но ни по одному из них не проходят гудки. Кого бы он ни набирал, все вне зоны действия. Даже его любимая доставка. Вот за неё особенно обидно. Взгляд цепляется за швабру и, надев растоптанные кроссы, он подходит убрать мелкие осколки, только под шваброй чисто.       В этот момент он перестает верить даже своим глазам. Он растягивается на полу, прижимаясь щекой. Ни одного маленького стёклышка не блестит, и швабра целая, ни одной вмятинки… Новая.       Феликс накидывает толстовку и выходит на лестничную клетку, идёт вниз, но почему-то оказывается снова в той спальне. Только на этот раз он не может пошевелиться. Ноги двигаются, но абсолютно ему не подвластны, он заперт, как сторонний наблюдатель, в своём же теле.       Становится немного жутко, но и чертовски интересно, поэтому он садится на кровать и гладит по спине, тихо шепча «Бокки».       Ёнбок разворачивается и улыбается очень мило, тёплый свет ночника ласкает его веснушчатое лицо, а собственная рука поглаживает мягкую щёчку. Ёнбок словно тянется за рукой, привстает с подушки, а откинутое одеяло открывает стройное обнажённое тело.       — Сходи в душ, и возвращайся ко мне, я буду ждать.       Он тянется и протягивает руки, Феликс наклоняется и оставляет лёгкий поцелуй на губах, а потом ещё один на кончике носа. Ему совсем не хочется уходить, но ноги сами несут прочь из комнаты. Просыпается один на своём диване, всё ещё ощущая мягкость губ Ёнбока.       Как только зажигается свет, Феликс практически вжимается в зеркало, чем пугает Ёнбока, и тот пятится пару шагов.       — Ты мой близнец?       Он медленно поворачивает голову, кивает невидимому собеседнику, а потом, возвращая внимание к Феликсу, кивает и ему.       — Ты это вспомнил? — голос Ёнбока звучит радостно, его глаза лучатся, а губы растягиваются в улыбке.       — Нет, я видел сон, как будто прошлое.       — Это замечательно! — его голос звучит ещё восторженнее, он ёрзает на своём стуле и кидает взгляды в сторону. — Это воспоминания. Если ты их восстановишь, мы сможем встретиться.       — Ёнбок, они странные.       — Не волнуйся, твоя жизнь не была лёгкой, и возможно, они тебя будут пугать… — Он пытается подбирать слова, но от них становится некомфортно.       — А ты всегда можешь приходить в гости? — Феликс прерывает его на полуслове.       — Я тут провожу по несколько часов в день, и если ты бодрствуешь, мы можем общаться, — он кивает куда-то в сторону. — Ты можешь рассказывать мне сны, например.       — В них ты.       — Оу, ну это вроде хорошо.       — Я потерял память?       — Мы точно не знаем, — его плечи опускаются, а взгляд словно тухнет. — Но, возможно, ты вспомнишь.       Внезапно свет гаснет.       Странное чувство скребёт где-то в голове, какой-то неправильности. Хм-м. Действительно, у него в зеркале живёт близнец, которого у него никогда не было.       Версия с белкой всё ещё кажется самой адекватной, но потом воспалённый мозг начинает подкидывать версии от лабораторных опытов до похищений инопланетянами. На этих рассуждениях, способных довести до паранойи, он проваливается в сон.       Уже знакомая дверь, и знакомый Ёнбок в постели, сознание снова сторонний наблюдатель, и судя по тому, как штормит, то Феликс выпил, и немало. Хоть что-то стабильно.       — Я был у психолога, — вместо приветствия говорит Феликс, а Ёнбок вздрагивает и натягивает одеяло повыше, прикрывая острые плечи.       — И что он сказал? — напуганные глаза, скользят, но не фокусируются на лице.       — Что я больной ублюдок, раз хочу тебя.       — Ликси, — шепотом звучит вымученно, — это не так, но твоё поведение пугает больше, чем физическое влечение ко мне.       — Бред! Моё поведение — это всего лишь забота о младшем брате, а вот то, что я не хочу никого, кроме тебя, — это да, заболевание.       — Ликс, может, тебе стоит пройти курс у другого специалиста?       — А толку? Если даже с конскими дозами успокоительных я хочу тебя, просто не могу. Не могу даже нормально жить.       Феликс падает на колени перед кроватью и, цепляясь за одеяло, тянет его, и всхлипывает, утыкаясь в бедро. Сознание полностью растворяется в Феликсе из прошлого, ощущает его мысли, его чувства, его боль.       — Я не хочу так жить.       — Ликси, пожалуйста, не говори глупостей. — Ёнбок поднимает печальный взгляд.       — Я больной! Все твердят — мать, врачи, ты!       Руки сжимают молочно-белые стройные ноги, стягивая по кровати, словно тряпичную куклу.       — Ликси, — шёпот Ёнбока не звучит успокаивающе, слышатся первые истеричные нотки. — Пожалуйста, не надо!       — Бокки, родной, не бойся, я же не сделаю тебе больно, никогда, ты слышишь?       — Конечно, нет, — два ручейка бегут по обострившимся за последние месяцы скулам, — но не надо!       Феликс переворачивает несопротивляющегося Ёнбока на живот и стаскивает на пол коленями. Лицо в подушку, грудь вжимает в кровать.       Вот о чём говорил доктор, он больной ублюдок, хоть и не этими словами, но смысл ясен. А его милый Бокки просто никогда не мог отказать, не может и сейчас.       Быстро расправившись с пижамными шортами, он в привычном месте находит смазку. Тени нашёптывают, что если бы Ёнбок его не ждал, то он закрыл бы дверь, он бы не хранил смазку в тумбочке годами… и не важно, что Феликс уже не живёт дома, и что приезжает раз в пару месяцев. Ёнбок всегда ждёт.       Заученные годами движения, поглаживания, поцелуй под правой лопаткой и родной стон. Болезненное давление на члене в начале и пошлые подмахивания в конце. Любому другому надоело бы, да и ему раньше казалось это скучным. Вот только толпы любовников и любовниц не заменят плечи и спину, усыпанные веснушками, тонкую талию и округлые ягодицы, между которых он сейчас вбивается. Доводя своего близнеца до поскуливаний и просьб сильнее.       Совместный душ, где Ёнбок молчит и упирается лбом в кафель, пока Феликс моет волосы, нежно перебирая белые пряди, заботливо вымывает сперму и шепчет пошлости на ухо. Засыпают в обнимку, переплетаясь конечностями под одним одеялом.       Болезненное одинокое пробуждение на старом диване ощущается ещё паршивее с каждым разом. Несмотря на то, что в прошлом, как утверждает Ёнбок, у них были разногласия и даже какие-то проблемы. Феликс там ощущал себя гораздо живее. Сейчас он не испытывает страсть ни к чему.       Что же произошло тогда в прошлом?       Как только горизонт окрашивается в рассвет, Феликс умытый и одетый сидит на стуле. Когда зажигается свет, Ёнбок слегка дёргается, но пытается улыбнуться.       — Ты мне снова снился, мы что-то выясняли…какие-то проблемы.       — У нас были недомолвки, и разные взгляды на некоторые вещи, — Ёнбок впервые выглядит так неуверенно, он словно сжимается, уменьшаясь на стуле.       — А ещё у нас был секс.       Глаза Ёнбока наполняются влагой, он бросает опасливые взгляды в сторону, но свет не гаснет. Они смотрят, молчат.       — Ответь мне, Бокки, — Феликс откидывается на спинку, и старается смотреть как можно увереннее, — мы были вместе, или то была разовая акция?       Щёки загораются, и краснота ползёт пятнами, Ёнбок оттягивает высокий ворот пиджака.       — Время от времени, когда ты прилетал из Австралии.       Он явно хочет ещё что-то сказать, сжимает кулаки и открывает рот, но свет гаснет.       Чёртов Ёнбок! И кукловод там, слева! Только Феликс приближается к разгадке, они тушат свет. Остаётся курить в окно и жевать очередную заказанную Маргариту. Смотреть тупые ромкомы и ложиться на диван и бесцельно ждать, пока сон сморит, и подсознание не выдаст новый клочок воспоминаний.       Глаза распахиваются, и в первые секунды он не понимает, что место другое. Какой-то обшарпанный мотель, жёсткая кровать под задницей, но мягкие ягодицы в руках, пока его братец объезжает его, вжимая руками голову в свою грудь. Феликс окончательно запутался в прошлом. Что произошло, и как так вообще он забыл мало того, что брата, так ещё и своего любовника. Такое забыть невозможно. Но вот он здесь и сейчас, а Ёнбок стонет и сжимается на члене, пачкая свою белую футболку спермой. Устало слезает и разваливается на покрывале, призывно раскидывая ноги. Феликс из прошлого, словно по команде, наваливается сверху.       А Феликс в настоящем просыпается в мокрых трусах и обессиленно стонет, ударяясь головой о подлокотник несколько раз. Быстрый душ, но на улице ещё темно, может, попробовать уснуть снова?       — Я не для того сорвался с родительского дома, наплевав на всё, чтобы снова слушать твои приказы и терпеть приступы ревности!       В Феликса летит подушка, и сквозь сонную марь он улавливает истеричные вопли Ёнбока.       — Ты вообще в своём уме? Где ты взял этот браслет? — он трясёт рукой, на которой переливаются драгоценными камнями смарт-часы.       Феликс ничего не может сказать, однако из его рта, словно яд, выливаются обидные слова, о том, как Ёнбок улыбался продавщице в хлебном, как долго отсутствовал, когда ездил в автомастерскую, как попросил прикурить у соседа. Феликс расписывает весь его день от выхода из дома до хлопка двери по возвращении, ещё больше убеждая, что в новых смарт-часах геолокация передаётся автоматически на его телефон.       — Бокки, это для твоей же безопасности!       — Мне было безопасно в Сеуле, с родителями! Тебе нужно лечиться, это ненормально!       — Ты меня таким сделал, своим блядским поведением! Если бы ты слушал меня и не вёл себя, словно мартовский кот, я бы не ревновал!       Феликс вскакивает с кровати и тормошит Ёнбока, впиваясь пальцами в плечи.       — Ты неадекватный псих! Лучше бы я тебя не знал! Лучше бы ты не рождался!       Ёнбок заливается горькими слезами, пока его трясёт Феликс, и только внутри в сознании Феликса есть наблюдатель, запертый в теле, заливающийся слезами не меньше Ёнбока.       — Я вспомнил ссору в отеле, — первое, что говорит Феликс, появившемуся Ёнбоку. Тень накрывает его лицо.       — Что было потом? — Ёнбок поднимает взгляд, полный боли, но протягивает руку к зеркальной преграде. Феликс прикладывает свою.       — Я проснулся.       — Ликси, ты близко, чтобы всё вспомнить, — его голос подрагивает, — очень важно узнать, что с тобой сделали. — Ёнбок дёргается, кидает взгляд налево, Феликс инстинктивно тоже. Но ничего не происходит.       Ёнбок застывает, словно обдумывая что-то.       — Мне разрешили помочь, немного, — он упирается и второй рукой в преграду, и пододвигается стулом ближе. — Когда ты тогда ушёл, ты пропал на полгода. Ты не отвечал и не появлялся онлайн. В итоге я преодолел свой страх и приехал в Австралию. Через твоих приятелей как-то нашёл тебя, но ты не открывал дверь. Мне пришлось обратиться к МЧС. Тебя нашли обдолбанным и пьяным, ты не узнавал меня, даже когда очистился и протрезвел.       Пазл начинает складываться, воспоминания одно за другим прорывается в измученный мозг, ударяя всей той болью, которую он причинил Ёнбоку.       — В Австралии я обратился в клинику, они гарантировали избавить меня от навязчивых идей и абьюзивных замашек. И я подписал документы. Клиника «Ordinary».       Ёнбок не перебивает, просто кивает, внимая каждому слову.       — Они мне подключили какие-то аппараты и сказали думать об проблемном субъекте или объекте. Я думал о тебе не прекращая. А они били током. Пока в какой-то момент я не смог тебя вспомнить. Только боль, пустота, темнота. А потом появился ты в отражении.       Лицо Ёнбока блестит от слёз, и он что-то непрестанно шепчет, пока свет не выключается, погружая пространство в темноту.       Феликс сидит полностью разбитый, руки, упёртые локтями в колени, подрагивающие пальцы в волосах. Слишком. Обрушившихся воспоминаний слишком много. Шум за дверью, скрип открываемого замка, мурашки, покрывающие сгорбленную спину.       Феликс застывает в одной позе, только затравленный взгляд на дверь. Она медленно открывается, и в квартиру заходит Ёнбок.       То, что казалось костюмом в отражении — медицинский костюм. Блонд чуть желтее, веснушки бледнее, и тени под блестящими от слёз глазами.       — Ликси! — он шепчет сорванным голосом, медленно проходя в квартиру, прикрывая за собой дверь.       Феликс встаёт, но боится подойти, боится спугнуть его, вдруг это снова иллюзия, или вообще игра разума.       — Бокки, — он протягивает к нему руки, и Ёнбок подходит, игнорируя руки, прямиком к нему, утыкается носом в волосы и обвивает руками. Теперь Феликс кажется самому себе хрупким в его объятиях, не так, как в тех снах-воспоминаниях.       — Пойдём, — Енбок отстраняется, — мы уйдём отсюда, и я всё тебе расскажу.

***

      Ёнбок выводит его из подъезда, а там к ним спешит доктор с медбратом. Они что-то обсуждают, пока Феликс, словно впервые, осматривается. Все совсем по-другому: другой пейзаж, другая улица, практически гробовая тишина.       Врач ведёт их в другое помещение и проводит стандартный осмотр: давление, температура, реакция зрачков на свет; он расстёгивает браслеты, которые, как оказывается, были на его запястьях и щиколотках всё это время. Короткий путь до КПП и медбрат передаёт Ёнбоку сумку. Они прощаясь, выходят за территорию больницы.       — Ты мне что-нибудь объяснишь?       — Да, чуть попозже, тебе нужно отдохнуть, да и мне тоже. — Ёнбок достаёт смартфон, что-то в нём выбирает. — Я заказал такси и забронировал номер, — он крепко переплетает пальцы и смотрит так тепло, что хочется ему довериться, несмотря на пережитый за последние сутки стресс. Бокки — единственный родной для него человек.

***

      В скромном гостиничном номере они по очереди принимают душ, и, укутавшись в халаты, прячутся от всего под огромным одеялом.       — Когда врачи проверили тебя и констатировали частичную потерю памяти, доктор Бан предложил воссоздать твою квартиру и обстановку вокруг, а после, когда ты восстановишься, возвращать тебе память. Это он всегда стоял рядом во время наших встреч.       — И сколько времени мы были в той клинике?       — Чуть меньше года, — он гладит щёку, — только в последний месяц доктор увидел улучшение. У тебя вместо алкоголя были какие-то лекарства, стимулирующие память, а когда ты спал, ты слышал мой голос, я рассказывал мои воспоминания. По браслетам они отслеживали твои реакции, и когда решили, что ты готов, через перегородку ты меня увидел.       — Спасибо, что сделал это для меня.       — Я тебя всегда любил и буду любить, Феликс.