Ты - моя отметка

      Школа встретила её серым утром, пропитанным запахом осенней листвы и разогретого асфальта. Каменные коридоры гулко отзывались эхом шагов учеников, тетрадей, падающих на парты, и приглушённого шума голосов. Всё вокруг казалось знакомым до боли, расписание, одноклассники, уроки, звонки. И в то же время всё стало другим с тех пор, как она появилась.              Шин Рюджин. Учительница литературы. Новенькая. Омега.              Хван впервые увидела её месяц назад. Стояла у окна, будто отстранённая от этого мира, с чашкой чая в пальцах, в свободной белой блузке, в строгой тёмной юбке до колена. Волосы Рюджин были тёмные, свободно собранные, открывая линию шеи, а шея, тонкая и бледная, на удивление сильно бросалась в глаза. Особенно для альфы, чьи инстинкты были остры, как у зверя.              Но Йеджи не сразу поняла, что именно так на неё подействовало. Она считала себя… нормальной. Спокойной. Контролирующей всё альфой. Такой, какую вырастила её семья: идеальной, уравновешенной, «неконфликтной». Она с детства подавляла свои импульсы. Родители учили её сдерживать запах, не смотреть на омег слишком долго, быть «социально безопасной». Но рядом с ней всё это рушилось.              Сначала лёгкое головокружение, когда Рюджин проходила мимо. Потом учащённое сердцебиение, стоило услышать её голос. Он был низким, спокойным, с хрипотцой, будто она редко говорит громко, но каждое слово имеет вес. А потом феромоны. Боже, как они пахли. Не ярко. Почти неощутимо. Но Йеджи, с её чутким носом, улавливала их даже сквозь блокаторы. Это был запах жасмина, тёплого и слегка влажного, будто цветы только что распустились под дождём. Этот запах доводил её до безумия.              Сегодняшнее утро не стало исключением. Йеджи вошла в класс за пять минут до звонка. Все уже собрались, гудели, переговаривались. А она села за последнюю парту у окна и молча смотрела в сторону доски.              И вот дверь открылась.              Рюджин вошла. В руке папка с материалами, на лице привычная, чуть холодная маска. И всё же Йеджи видела больше. Как напрягаются её плечи, когда кто-то из учеников подходит слишком близко. Как она избегает чужих взглядов. Как держит дистанцию. Альфа не отрывала взгляда. Иногда ей казалось, что учительница тоже ощущает её. Омеги чувствуют альф, особенно вблизи. И Хван видела, как взгляд её учительницы задерживается на ней на долю секунды дольше, чем нужно. Как в эти моменты она сжимает пальцы крепче на папке. Или поправляет ворот рубашки, будто ей жарко.              В этот день урок проходил особенно медленно. Тема — поэзия серебряного века. Рюджин читала стихи Цветаевой, и её голос проникал под кожу.              

«Ты меня любишь за то, что я нежная,

      

За то, что ты можешь со мною — как с сном…»

             Йеджи сжала ручку в пальцах до хруста. Сердце стучало слишком громко. Невыносимо. Эти строки звучали, будто признание. Но не для всех. Только для неё. А потом… Рюджин подняла взгляд. На секунду. Прямо в её глаза. И тогда впервые все было понятно: омега знает. Она чувствует её желание. Запах. Голод. И не уходит.              Когда прозвенел звонок, класс мгновенно наполнился шумом. Ученики вставали с мест, кто-то торопился к дверям, кто-то что-то спрашивал у Рюджин. Она вежливо отвечала, но взгляд её всё время незаметно скользил к последней парте, туда, где сидела Йеджи. Та даже не шевельнулась. Сидела, не моргая, не реагируя ни на шум, ни на беготню. Один за другим все ушли. Осталась только она. Хван встала и, не говоря ни слова, закрыла за последним учеником дверь, затем повернула ключ.              — Ты не должна... — голос Рюджин был хриплым.              — Я останусь, — спокойно ответила Йеджи, подходя ближе. Она подошла вплотную. — Ты знала, что я не уйду.              Шин хотела отступить, но оказалась у стола, и сзади уже не было пространства. Йеджи остановилась на расстоянии выдоха, её глаза темнели, как море перед бурей. Между ними почти не оставалось воздуха. Феромоны те самые, жасминовые, волной накрыли альфу. Плотно, вязко, обжигающе. Рюджин дрожала. Её тело выдавало всё, что она пыталась скрыть.              Йеджи подняла руку, медленно, и провела кончиками пальцев по ткани рубашки на груди омеги. Она чувствовала биение сердца сильное, бешеное. Ее не остановили.              — Почему ты это делаешь? — прошептала Рюджин. Веки дрожали.              — Потому что я не могу больше сдерживаться, — Йеджи склонилась к её уху, обдавая горячим дыханием. — Ты всё время пахнешь так, как будто хочешь, чтобы я сорвала с тебя блокаторы. Ты говоришь голосом, от которого у меня всё внутри выворачивает. Ты смотришь на меня и думаешь, что я не чувствую, как тебе тяжело дышать. Но я чувствую.              Рюджин закусила губу. Её тело предательски скользило ближе само, без воли. Феромоны стали острее, почти режущими, сладкими и тягучими. Йеджи склонилась к её горлу и вдохнула глубоко, с жадностью.              — Ты омега. Моя омега. — Её голос стал глубже, грубее. — Никто не имеет права касаться тебя. Я чуть не убила того альфу, когда он посмотрел на тебя.              — Я не принадлежу никому, — выдохнула учительница, но даже она услышала, как её голос дрогнул.              — Пока, — Йеджи подняла лицо, её глаза горели. — Но ты будешь.              И она поцеловала её. Не мягко. Не нежно. Голодно. Грубо. Как альфа, которая держалась слишком долго. Рюджин вскрикнула, но губы её разомкнулись, подались навстречу. Она обвила руками чужую шею, прижалась ближе. И стоило альфе прикусить нижнюю губу, омега издала глубокий, едва слышный стон.              Йеджи приподняла её на руки легко, будто Рюджин ничего не весила и усадила на край учительского стола. Тот скрипнул, но всё вокруг будто исчезло. Остались только они. Пальцы скользнули под блузку, кожа под ними была горячей, дрожащей. Поцелуи срывались, пересекались с влажным дыханием, со сдавленными стонами.              — Я оставлю след, — прошептала она, касаясь зубами её шеи.              — Оставь, — прошептала в ответ Рюджин. — Только ты.              Хван зарычала и вонзила зубы в кожу, чуть не пробив до крови. Настоящей метки ещё не было, но тело уже дрожало, словно в резонансе. И всё смешалось жасмин и мускус, глухое рычание и слабый всхлип, жажда и желание, тихий стук дождя за окном и глухой скрип стола.                     — Я... сдерживалась. Всё это время. — Она едва говорила. — Но ты…              — Я знаю. — Йеджи смотрела на неё, с пальцами на талии. — Я чувствовала. И теперь ты моя. Скажи это.              Омега молчала. Но потом, в самой тишине, чуть слышно прошептала:              — Я твоя.              Йеджи почти зарычала от этих слов. Что-то щёлкнуло в ней не просто инстинкт, а глубинная жажда обладания. В ней не было больше сомнений, ни колебаний. Только одно желание: сделать Рюджин своей. Полностью. Без остатка. Навсегда. Она притянула омегу к себе резким движением, как будто боялась, что та снова отстранится, что передумает. Шин не сопротивлялась. Наоборот, пальцы её вцепились в плечи, будто искали опору среди бешенства эмоций, что захлестнули их обеих.              Йеджи опустила руку вдоль её талии, чувствуя, как податливо двигается тело под ладонью. Каждое прикосновение отзывалось в омеге дрожью. Она жадно вдыхала запах Рюджин. Пальцы уверенно скользнули под ткань юбки, она не торопилась, она знала, что может взять всё. Всё, что ей принадлежит. Она провела рукой по внутренней стороне бедра учительницы, и та дернулась, прерывисто вздохнула, уронив лоб ей на плечо.              — Посмотри на меня, — хрипло сказала Йеджи.              Омега подняла взгляд. Глаза полные желания и страха. Но под этим слепая покорность, уже не сомнение, а признание. Альфа наклонилась и впилась губами в её ключицу, оставляя там влажный след, прикусывая кожу так, что омега застонала. Она опустила Рюджин обратно на стол, заставив ту лечь и сама нависла над ней, упираясь руками по краям, как будто загоняя в ловушку. Их дыхания сливались в одно.              — Скажи ещё раз, — прошептала она, касаясь губами уха.              — Я твоя, — хрипло повторила Рюджин, и по её телу прошла дрожь.              Йеджи резко откинула прядь волос с её лица и поцеловала снова, глубоко, жестко, пока омега не начала задыхаться от напряжения. Руки альфы уже свободно блуждали по её телу не спрашивая разрешения, не останавливаясь. Она изучала, исследовала, заучивала каждую линию, каждый изгиб, как личную территорию.              Блокаторы на шее Рюджин, колье, пропитанное ним, что она носила всегда вызывали у Йеджи приступ злости. Она смотрела на него, как на кляп, как на символ того, что кто-то когда-то заставил Шин прятать себя. Она резко отстегнула их, выкинула на пол. И тогда запах жасмина хлынул в полную силу.              — Так лучше, — прошептала Йеджи и провела языком по оголенной коже шеи, там, где должна быть её метка. Она ещё не ставила её. Но уже касалась этого места снова и снова, будто готовила. — Теперь никто не будет чувствовать это, кроме меня. Поняла?              Омега кивнула. Без слов. Только слёзы в уголках глаз от избытка чувств.              Йеджи тяжело дышала. Она склонилась над телом девушки, ловя её запах, её тёплое дыхание, дрожь каждой мышцы. И в какой-то момент осознала её собственное тело не справляется. Всё внутри пульсировало от напряжения, от жгучего, до боли физического желания. Внизу живота скапливался жар, невыносимый, тягучий, будто изнутри кто-то раздувал пламя. Брюки стали невыносимо тесными. Материя давила, мешала, сдерживала, как кандалы.              Она стиснула зубы, пытаясь подавить стон, инстинкты альфы поднимались на поверхность. Она чувствовала себя, как зверь в клетке, сдерживаемая лишь одной вещью дыханием омеги под собой. Рюджин, вся такая тёплая, податливая, ждущая... Она чувствовала каждую судорогу в теле альфы, каждое сжатие её бедер, и знала: Хван едва держится.              Йеджи упёрлась лбом в её плечо, одной рукой сжимая край стола, чтобы не сорваться, а другой скользнула по талии омеги, замерла на изгибе бёдер, тяжело дыша. Пульс бил в висках. Всё тело звенело от потребности. Брюки давили, каждая ткань как наказание, как щит между ней и тем, что должно принадлежать ей прямо сейчас.              — Господи, Рюджин… — прошипела она, не в силах сдержать дрожь. — Я сейчас… не сдержусь…              Она стиснула челюсть и начала двигаться, медленно создавая едва ощутимое трение, почти незаметно словно инстинкт вырвался вперёд разума. Бедра напряглись, двигались в такт внутреннему зову, как будто она пыталась хотя бы облегчить это пульсирующее напряжение, что расползлось ниже живота. Не дотронувшись до себя напрямую, но давая выход тому, что скапливалось уже часами, днями.              Рюджин смотрела на неё широко раскрытыми глазами, чувствуя, как жар альфы с каждой секундой становится всё более невыносимым. И в этом взгляде было разрешение. Без слов. Без просьб. Только полное принятие.              Йеджи больше не слышала ничего ни капающего за окном дождя, ни слабых звуков из коридора. Было только её тело, охваченное жаром, и Рюджин, лежащая под ней. Всё в ней тянуло, провоцировало, поджигало. Она опустилась ниже, грудью прижалась к омеге, обхватила её бедро и подняла, заставляя раскрыться сильнее.              Члену в штанах, казалось невыносимо тесно. Йеджи застонала сквозь зубы. Она чуть отстранилась, и пальцы дрожащими движениями расстегнули пуговицу. Молния щёлкнула, как разряд. Пенис полностью затвердевший подскочил удараясь об живот альфы головкой. Стало легче. Свободнее. Но недостаточно. Жар не утихал он нарастал, будто теперь, когда пульсирующий член почувствовала свободу, всё нутро альфы закричало в унисон: возьми её. Сейчас. Здесь.              Она прижалась бедрами к Рюджин снова, теперь уже ощутимее, грубее. Сквозь нижнее бельё давление стало таким, что дыхание сбилось совсем. И Рюджин это почувствовала, всё: и пульсацию тела Йеджи, и то, как она незаметно, почти жадно начинает двигаться, втираясь в её кожу, в её тепло, будто желая оставить след.              — Ты сводишь меня с ума, — выдохнула Йеджи ей прямо в губы, касаясь носом носа, — даже не представляешь, насколько…              Рюджин не отвела взгляда. Не оттолкнула. Её пальцы обвили талию альфы, притянули ближе. Не хватало, ей было мало. Она будто подбросила жар обратно, зажигая её до предела. Альфа начала двигаться медленно, но не проникая, только дразня головкой. Её бедра скользили вдавливающим движением, прижимаясь и отрываясь, снова и снова, впиваясь в тело под собой.              Из груди вырвался сдавленный хрип. Не было мыслей. Только ощущения. Слишком острые. Слишком настоящие. Пока её тело работало само, Йеджи прижалась лбом ко лбу Рюджин и прошептала, почти срываясь:              — Я отмечу тебя. Ты же это знаешь? Я не просто хочу тебя. Я… не смогу остановиться, Рюджин. Не смогу.              Запах омеги ударил с новой силой. Рюджин смотрела в упор, её губы были приоткрыты, дыхание сбивчиво. Она шепнула в ответ, почти не слышно, но достаточно:              — Тогда не останавливайся.              Этого было достаточно, чтобы Йеджи окончательно сорвалась.              Тело учительницы дрожало, будто вся её сдержанность таяла под чужими пальцами. Запах альфы заполнял всё пространство, проникал в лёгкие, в кровь, выжигал остатки воли. Каждое движение Хван, каждое её прижатие бедра, горячий выдох возле уха, всё слилось в один нескончаемый пульс, стучащий у Рюджин в висках.              Она больше не могла думать.              Её грудь тяжело вздымалась, рубашка под спиной намокла от пота. Тело трепетало от желания, что копилось неделями, сначала в снах, потом в робких взглядах, а теперь оно буквально сжигало изнутри, как жара в разгар пика. Бедра то и дело дергались вперёд, навстречу телу Йеджи. Было мало. Безумно мало.              Альфа нависала над ней, прикусывая кожу у шеи, сдерживая себя из последних сил. Но её бедра не лгали она двигалась, скользила, впивалась. Горячая, твёрдая, уже почти внутри, но всё ещё не пересекала эту грань. Ждала. Рюджин запрокинула голову и застонала низко, срываясь на шёпот:              — Пожалуйста…              — Что, детка? — голос её был хриплым, хищным. — Скажи.              Рюджин выгнулась под ней, вцепившись в её спину, и прошептала, не в силах больше держать внутри:              — Убей этот жар… Хван, пожалуйста… войди в меня.              Йеджи издала звук почти рычание. Она прижалась к ней, и в этом движении было всё: ярость, голод, обожание. Она жадно поцеловала омегу, вдавила её в стол, приподняла бёдра и, не дожидаясь больше ни одного слова, вошла резко и глубоко… и в тот момент, когда Рюджин вскрикнула, выгибаясь навстречу, всё остановилось. Мир перестал существовать. Остались только они: альфа и омега, сросшиеся в точке боли и экстаза, в той острой грани, за которой начиналось безумие.              Йеджи вцепилась в её бедра, жадно, крепко, словно боялась, что та исчезнет, если ослабит хватку хоть на миг. Она входила на всю длину, чувствуя, как тугие стенки сжимают, делая процесс еще более приятным. Она двигалась в ней, ритмично, тяжело, с силой, будто каждый толчок вгрызается глубже, с каждым новым движением утверждая — моя. Не просьбой. Не намёком. А поступком.              Рюджин тонула. В этих звуках, в запахе, в пульсации тела внутри неё, в стальных пальцах на своей талии. Её разум рвался, трепетал, терял опору. Губы шептали бессвязные фразы, кожа горела, ногти царапали спину Йеджи, словно пытались врезаться в плоть. Жасмин, теперь уже раскрывшийся до предела, наполнил класс, как обет принадлежности. Никто больше не спутает, не перепутает — она её.              Йеджи наклонилась, схватила её за волосы и заставила посмотреть в глаза.              — Смотри, когда я беру тебя. Не закрывайся, — её голос был рычанием, приправленным страстью и повелением.              Рюджин посмотрела глаза стеклянные, полные слёз, полные принятия.              — Я… твоя, — прошептала она снова, и в этот раз слова были как обет. Как клятва.              И тогда Йеджи почувствовала: можно. Сейчас. Пора.              Она впилась зубами в шею омеги в ту самую точку, к которой столько раз тянулась губами. Но теперь по-настоящему. Метка пронзила Рюджин, как ток. Её крик эхом отразился от стен класса. Метка была грубой, глубокой, алой, и в ней была вся боль, вся любовь, вся ярость накопленных недель. Шин сдалась. Не телом, а душой. Сквозь слёзы, сквозь судороги удовольствия, она прошептала:              — Теперь… я твоя… навсегда…              А Йеджи, ещё дрожа, ещё не отдышавшись, прильнула к ней, касаясь поцелуем свежей метки и прошептала:              — Да. И пусть весь чёртов мир об этом знает.              Учительница едва успевала дышать. Тело трепетало под каждой волной, которую посылала Йеджи и даже после метки, даже после пика, внутри всё ещё не стихало. Нет, наоборот будто метка сломала последнюю грань. Она открылась. До конца. И теперь альфа чувствовала это каждый дрожащий нерв, каждую судорогу, готовую сорваться в новую вспышку.              Йеджи прижалась щекой к её шее, вдохнула запах свежей метки и тяжело выдохнула:              — Я не закончила, — её голос стал глуше, насыщеннее, как бархат, скользящий по голой коже. — Теперь ты не уйдёшь от меня, Рюджин. Ни телом. Ни звуками.              Она подняла взгляд, облизнула пересохшие губы и медленно отстранилась, выходя и оставляя девушку до сих пор нуждающееся в ее члене, чтобы взглянуть на свою омегу. Рюджин лежала разбросанная, вся в покраснениях, с приоткрытым ртом, с затуманенными глазами. Но в них… всё ещё горел огонь. И это подстегнуло Йеджи до безумия.              — Перевернись. — Голос не позволял возражений. Но в нём уже не было ярости только страсть, ставшая властью.              Рюджин послушно перекатилась на живот, поднимаясь на локти, а затем чуть приподняв бёдра, как по зову инстинкта. Эта поза обнажила всё: дрожащую спину, следы укусов, свежую метку, слегка приподнятые ягодицы, влажную внутреннюю сторону бёдер. Йеджи зарычала низко, хрипло, и встала позади неё.              — Скажи мне, что ты хочешь этого.              — Я хочу, — прошептала Рюджин, не поворачивая головы, — я хочу тебя. Всю. Ещё.              Йеджи скользнула рукой по спине, вдоль позвоночника, медленно, с нажимом, оставляя мурашки. Затем другой рукой раздвинула бёдра Рюджин чуть шире, наклонилась, облизала свежую метку и прошептала:              — Сейчас ты узнаешь, что значит принадлежать альфе полностью.              Она вошла в неё снова резко, жадно, глубоко. Тело Рюджин выгнулось дугой, как струна, готовая лопнуть. В этом положении всё ощущалось иначе глубже, точнее, беззащитнее. Йеджи сжала её за талию и начала двигаться, сначала медленно, будто разминаясь, а потом с каждым новым толчком всё быстрее, резче, вбиваясь внутрь так, что у омеги срывались стоны, уже не стыдные, а горящие.              Класс наполнился звуками: влажные хлопки, низкое рычание, сдавленные крики. Йеджи нависала над ней, будто волна, снова и снова накрывая, заполняя, вбивая в стол. Каждое её движение было утверждением: моя, моя, моя.              Рюджин дрожала, грудь терлась о стол, волосы прилипли ко лбу, к шее, к губам. Она почти теряла сознание от наплыва ощущений, но не просила остановиться, ей нравилось ощущать твердую плоть в тебе, то, как Хван двигается в ней, то, как ее стенки сжимают член. Бедра сами шли навстречу, как будто тело больше не подчинялось разуму. Йеджи прижалась к ней всем телом, наклонилась к уху:              — Ты чувствуешь, как я заполняю тебя? Скажи, кому ты принадлежишь.              — Тебе, — простонала Рюджин, — только тебе…              Альфа улыбнулась и продолжила, вжимаясь сильнее, двигаясь без пощады, без пощады к себе. Они горели. И теперь в этом огне не было страха. Только страсть. Только связь, в которой не осталось ничего от сдержанности.              Её тело дрожало. Рюджин не дышала она выживала, хваталась за остатки рассудка, вцепившись пальцами в край стола, будто это было всё, что удерживало её от полного растворения. А Йеджи продолжала с бешеной точностью, с неослабевающим напором, каждым движением вбивая в неё пульс желания, пока не почувствовала, как мышцы омеги начали судорожно сжиматься вокруг неё.              — Всё… — прошипела Йеджи, нависая над ней, — я чувствую… ты готова.              Рюджин только застонала в ответ, почти беззвучно. Её лопатки были обнажены, спина покрыта потом, а кожа в месте метки горела, как огнём. Ещё одно движение, ещё одно и всё внутри неё сорвалось.              Оргазм накрыл её, как взрыв. Рюджин выгнулась под ней, закричала, высоким, надрывным звуком, который эхом отразился в пустом классе. Её тело сжалось, напряглось до предела, потом обмякло, но дрожь не уходила. Она трепетала под Йеджи, вся открытая, разорванная, затопленная волной блаженства, в которой не было больше ни слов, ни мыслей.              Хван не отставала, почувствовав, как стенки жадно сжимали чувствительный член, альфу накрыло сразу же. Она вдавилась в неё, рыча, губами в шею, и с последним рывком тяжёлым, животным кончила, глубоко внутри. Всё вырвалось из неё одним криком, коротким, грубым, и почти разрывающим горло.              Они остались так. Соединённые. Две единицы, ставшие чем-то целым.              Рюджин осела грудью на стол, еле дыша. Йеджи повисла над ней, прижимаясь щекой к её спине, обнимая за талию, не отпуская. Тело всё ещё дрожало, но внутри наконец была тишина. Глухая, святая, как затишье после грозы.              — Ты слышишь своё сердце? — прошептала Йеджи, не открывая глаз.              — Оно... стучит, — хрипло выдохнула Рюджин.              — Оно стучит в ритм с моим. — Йеджи провела губами по её плечу. — Это метка. Это связь.              Омега слабо улыбнулась, не поднимая головы.              — Я чувствую. Ты внутри меня. Во всём.              Альфа кивнула. И прошептала, уже почти без сил:              — Теперь ты никогда не будешь одна. Даже если забудешь, даже если уйдёшь я найду тебя. Потому что ты моя.              — Я не уйду, — тихо, искренне. — Даже если захочу. Я… не могу.              Йеджи прижалась крепче, обеими руками сжав её под собой, так, будто хотела спрятать, укрыть от мира.              И в этой истине не только телесной, но душевной они остались. Объятые теплом, потом, болью и блаженством. Остались в тишине, в классе, где жасмин всё ещё витал в воздухе, но теперь как знак. Не только желания. А принадлежности. Связи. Любви.