Строго по уставу?

Утренний свет, еще не набравший полную силу, лениво просачивался сквозь щель между плотными шторами, робко касаясь пылинок, танцующих в прохладном воздухе комнаты. Аня зябко повела плечами, пальцы автоматически запутались в густых каштановых волосах, собирая их в высокий хвост на макушке. Сквозь тонкую ткань белой блузки просвечивали узкие лямки ярко-красного белья — маленькая, почти дерзкая деталь в этой комнате, где со стен строго взирали классики марксизма-ленинизма и чуть поодаль висел плакат с флагом ГДР и лозунгом о единстве пролетариев. Блузка, явно форменная, была расстегнута на пару верхних пуговиц и сидела на ней свободно, чуть мешковато, открывая изящную линию шеи и ключиц. Она была из той плотной, чуть жестковатой хлопковой ткани, которая после нескольких стирок становилась мягче, но все равно держала форму. Аня любила носить ее именно так — немного небрежно, словно бросая вызов уставной строгости. Рукава были небрежно подвернуты чуть ниже локтя, обнажая тонкие запястья. Девушка стояла спиной к двери, почти не замечая приоткрытого проема, откуда за ней с любопытством наблюдал серый кот с пронзительными изумрудными глазами. Его звали Маркус, и он был молчаливым свидетелем всех ее утренних ритуалов. Аня сделала легкое вращательное движение бедрами, разминаясь после сна. На ней были лишь алые трусы-бикини, контрастирующие с бледной кожей, и высокие белые гольфы, плотно обтягивающие стройные икры и доходящие почти до колен. Гольфы были чуть приспущены, образуя мягкие складки у щиколоток, что придавало ее облику оттенок расслабленной домашности. Она переступила с ноги на ногу, ощущая босыми пятками прохладу брошенной на пол темно-синей плиссированной юбки — еще одной части униформы, ожидающей своей очереди. Ее фигура, освещенная мягким утренним светом, была подростково-угловатой, но уже с заметными женственными изгибами. Длинные, стройные ноги казались еще длиннее благодаря гольфам. Легкий изгиб спины, тонкая талия, плавно переходящая в округлые бедра — все это создавало образ почти детской невинности и пробуждающейся женственности. Внезапно тишину нарушил тихий, почти нерешительный стук в дверь. «Аня?» — раздался приглушенный мужской голос, и сразу за этим дверь скрипнула, приоткрываясь чуть шире. Аня вздрогнула, мгновенно выпрямляясь, и обернулась. На пороге стоял Юрген, ее «однопартиец» из комсомольской ячейки — или, как здесь это называлось, из Союза Свободной Немецкой Молодежи. Высокий, нескладный, в вечно сползающих на нос очках с толстыми линзами, он всегда выглядел так, будто только что оторвался от очередной умной книги и еще не совсем вернулся в реальность. Его светлые волосы были растрепаны, а в руках он сжимал папку с какими-то бумагами, прижимая ее к груди, словно щит. Глаза Юргена, на мгновение встретившись с ее взглядом, тут же метнулись в сторону, расширившись от неожиданности. Он явно не ожидал застать ее в таком виде. Яркое пятно румянца быстро залило его щеки, поднимаясь к самым ушам. Он резко отвел взгляд, уставившись на плакат с Марксом и Энгельсом над комодом так, будто пытался прочесть его заново, выучить наизусть, только бы не смотреть на Аню. «Юрген? Что случилось?» — спросила Аня, слегка нахмурившись. Ее голос был ровным, но в нем проскальзывала нотка удивления и легкого раздражения от столь бесцеремонного вторжения, пусть и неумышленного. Она инстинктивно прикрылась свободной рукой, хотя понимала, что это мало что меняет. «А… Аня… Прости, я… я думал, ты уже готова», — пробормотал он, все еще гипнотизируя портреты вождей. Его голос был напряженным и сдавленным. «Нам… нам же нужно было… на собрание. Товарищ Крюгер просил не опаздывать. Пленум… ну, по поводу предстоящего фестиваля». Он нервно кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. Папка в его руках, казалось, дрожала. Взгляд Юргена скользнул ниже, на пол, где притаился Маркус. Кот невозмутимо посмотрел на него, зевнул и принялся вылизывать лапу. Хоть кто-то в этой комнате сохранял спокойствие. «А, точно, собрание», — Аня чуть прикусила губу, вспоминая. День только начинался, а уже столько дел. Она быстро оценила ситуацию. Юрген был безобиден, типичный «ботаник», погруженный в свои идеологические схемы и директивы. Его смущение было почти комичным, но и немного трогательным. «Хорошо, Юрген», — сказала она более мягко. «Я почти готова. Можешь… можешь подождать в коридоре пару минут? Или отвернись к стене, если вид пролетарской молодежи без полной униформы оскорбляет твои партийные чувства». Легкая усмешка тронула ее губы. Юрген, кажется, не уловил иронии или сделал вид, что не уловил. «Д-да, конечно! Я… я подожду», — торопливо произнес он и, едва не споткнувшись о порог, поспешно вышел за дверь, плотно притворив ее за собой. Только тогда он позволил себе выдохнуть и попытался унять бешено колотящееся сердце. Картина полуобнаженной Ани, ее стройные ноги в белых гольфах и алые всполохи белья, прочно врезались ему в память, мешая сосредоточиться на повестке дня предстоящего пленума. Аня усмехнулась ему вслед. Мужчины, даже такие «идейные», всегда остаются мужчинами. Она быстро нагнулась, подобрала с пола синюю юбку. Та была из плотной, чуть колючей шерстяной ткани, с аккуратными складками. Она ловко натянула юбку, застегнула молнию сбоку. Юбка села идеально, подчеркивая талию и доходя чуть ниже колен, как и полагалось по уставу. Затем она взяла красный пионерский галстук, лежавший на спинке стула. Ловкими движениями завязала его аккуратным узлом под воротником блузки, который тут же застегнула на все пуговицы. Окинула себя быстрым взглядом в небольшое зеркало, висевшее на дверце шкафа. Теперь она выглядела именно так, как и подобает образцовой представительнице молодежной организации — строгой, подтянутой и идеологически выверенной. Осталось только сунуть ноги в потертые, но чистые туфли на низком каблуке, стоявшие у порога. Она еще раз провела рукой по волосам, убедившись, что хвост сидит крепко и ни одна прядь не выбилась из общей строгой гармонии. Все, теперь она действительно готова к встрече с товарищем Крюгером и обсуждению деталей фестиваля. Аня решительно распахнула дверь. Юрген все еще топтался в узком коридоре, нервно теребя край своей папки. Заметив ее, он вздрогнул, как от неожиданности, и вновь попытался сделать вид, что пристально изучает трещинку на стене. «Ну что, товарищ?» — голос Ани звучал ровно, но в нем проскальзывала легкая, едва заметная насмешка. — «Теперь мой пролетарский облик не вызывает у вас когнитивного диссонанса?» Юрген густо покраснел, кажется, еще сильнее, чем в первый раз, если такое вообще было возможно. Он что-то невнятно пробормотал, стараясь не поднимать на нее глаз. «Н-нет… то есть, да… В смысле, все в порядке, Аня. Товарищ Аня. Нам… нам пора. Крюгер… он не любит, когда опаздывают». Он чуть отступил, пропуская ее вперед. В его движениях все еще сквозила скованность, будто он боялся случайно коснуться ее и получить электрический разряд. «Понимаю, — кивнула Аня, проходя мимо него. — Дисциплина — основа всего». Они спустились по гулким ступеням лестничной клетки типового панельного дома, вышли на улицу. Утро уже полностью вступило в свои права, заливая серые фасады зданий неярким, но настойчивым светом. Дул прохладный ветерок, принося с собой запахи свежей выпечки из булочной за углом и пыли, поднятой дворником, методично подметавшим тротуар. Некоторое время они шли молча. Юрген, кажется, немного пришел в себя, когда они оказались на улице, и теперь шагал рядом, чуть позади и сбоку, все так же крепко прижимая к себе папку. Он несколько раз открывал рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же снова его закрывал. Аня же, наоборот, чувствовала себя совершенно спокойно. Легкий утренний инцидент ее скорее позабавил, чем смутил. Юрген был предсказуем в своей неловкости. Гораздо больше ее занимали мысли о предстоящем собрании. Фестивали, пленумы, субботники — вся эта рутина иногда казалась ей бесконечной чередой одинаковых событий, лишенных подлинного энтузиазма. Хотя она и старалась быть примерной активисткой, иногда ей отчаянно хотелось чего-то… другого. Чего-то настоящего. Наконец Юрген решился. «Товарищ Крюгер говорил… говорил о важности идейного наполнения культурной программы», — начал он официальным тоном, словно читал доклад. «Мы должны подготовить предложения от нашей ячейки. Конкурс патриотической песни, выставка плакатов… Возможно, лекция о достижениях социализма…» Аня слушала его вполуха, глядя на спешащих по своим делам прохожих. Пожилая женщина с авоськой, двое рабочих в синих комбинезонах, смеющихся над какой-то шуткой, группа школьников в одинаковой форме, громко обсуждающих что-то свое. «Ага, плакаты — это важно», — рассеянно кивнула она. — «Главное, чтобы буквы были большие и лозунги правильные. И портреты чтобы висели ровно. Товарищ Крюгер это очень ценит». В ее голосе прозвучала легкая ирония, но Юрген, кажется, ее не заметил, полностью поглощенный серьезностью момента и своей ответственностью. «Да, конечно, — с жаром подхватил он. — Эстетическое оформление тоже имеет значение. Идеологическая чистота должна сочетаться с высоким художественным уровнем…» Аня чуть улыбнулась своим мыслям. Вот он, Юрген, во всей красе. Буква устава, воплощенная в нескладном юноше с горящими глазами. Интересно, думал ли он сейчас о той самой идеологической чистоте, когда так поспешно отворачивался у нее в комнате? Или в его голове все же промелькнуло что-то менее уставное, более… человеческое? Этот вопрос вызвал у нее еще одну легкую усмешку, которую она, впрочем, постаралась скрыть. Впереди уже виднелось серое здание местного комитета партии, где их ждал товарищ Крюгер и очередное важное обсуждение неотложных дел государственной важности.