...
30 мая 2025 г., 17:08
17 год нашей эры
Падме всегда находила гладиаторские бои зрелищем отвратительным, но однажды весной семья насильно привела её в Колизей. Рев толпы, жадной до крови, обрушился на неё, но она отчаянно пыталась не смотреть. Однако взгляд невольно зацепился за одного из гладиаторов. Светловолосый юноша сражался с неистовой силой, одолевая противника за противником. Падме не могла точно сказать, сколько ему лет, но он выглядел моложе остальных. Стараясь скрыть интерес, она украдкой наблюдала за ним, втайне надеясь на его победу. Удача отвернулась от него. Измотанный предыдущими боями, он начал сдавать. И вот против него выставили сразу четверых. Одного он сразил, с двумя другими вел отчаянную борьбу, но в пылу схватки упустил из виду последнего, подкравшегося сзади. Может, и видел, но понимал, что сил на защиту не осталось. Взмах меча – рука гладиатора отлетела в сторону. И Колизей огласил вопль боли. Падме вздрогнула и закрыла лицо руками, чтобы не видеть кровь, обагряющую песок. Рёв толпы достиг оглушительного крещендо. Падме поняла: гладиатор пал, и теперь должна решиться его судьба. Она подняла голову и стала искать взглядом жест милосердия – сжатый кулак. Но повсюду видела лишь опущенные вниз большие пальцы –смерть. Внутри всё сжалось от ужаса. Внутренний голос кричал об одном: отвернись! Но что-то не давало оторвать взгляд от павшего гладиатора. И вот его противник заносит меч и вонзает его в сердце. Боль от потери руки была столь нестерпима, что жест толпы, сулящий смерть, Энакин воспринял почти с облегчением. Он с радостью встретил удар смертельный клинка – тот лишь усилил и без того невыносимые муки, но он почти не почувствовал его. Жизнь медленно покидала его с каждым вздохом, и, повинуясь какому-то неведомому чувству, Энакин взглянул на трибуны. Он встретился взглядом с напуганной патрицианкой, и Энакин, никогда не веривший в богов, подумал, что это сама Прозерпина явилась, чтобы проводить его в Подземный мир. Прошли столетия, но их пути так и не пересеклись. Вечно не вовремя, вечно не в том месте, лишь случайные, мимолетные встречи в вихре времени.1017
С ранних лет Энакин полюбил её всей душой. Он никогда не осмеливался заговорить с ней, уверенный, что Падме даже не знает о его существовании. С малых лет он трудился в поместье её отца, сначала выполняя домашние поручения, а затем перейдя к полевым работам. Теперь его дни проходили на полях, что было вдвойне тягостно: изнуряющий труд и редкие встречи с возлюбленной. Дочь лорда никогда не показывалась в поле, а простым работникам был заказан путь в господский дом. Но однажды, сорвавшись с дерева, Энакин сломал руку. Боль была острой, но терпимой. И вряд ли это заставило бы его отказаться от лазания по деревьям – он слишком ценил чувство свободы, которое давала высота. Перелом, однако, освободил его от работы на какое-то время. Кому нужен слуга, способный работать лишь одной рукой? Он целыми днями лежал в крошечной лачужке, которую делил с матерью, в окружении таких же убогих жилищ крестьян, на земле лорда Наберри. Сидя на продавленной кровати и дрожа от сквозняка, он вдруг услышал стук в дверь. Энакин осторожно поднялся, гадая, кто бы это мог быть. Мать работала с утра до вечера, и он не мог представить, кому еще могло быть до него дело. Он открыл дверь и едва не лишился дара речи. На пороге стояла сама Падме Наберри, одновременно взволнованная и полная решимости. — М-миледи, — запнулся Энакин, поспешно отвешивая неуклюжий поклон и стараясь скрыть охватившее его замешательство. Он не видел её так близко с тех пор, как ему исполнилось девять лет; обычно он мог лишь издали, если ему вообще везло, мельком увидеть её. — Надеюсь, я не помешала? — спросила она, чувствуя себя неловко. — Н-нет, вовсе нет. — Он смущенно оглядел свою темную, продуваемую сквозняками, однокомнатную лачугу с земляным полом, которую он называл домом, но все же, из вежливости, спросил: — Эм, не хотите ли войти, миледи? — О нет, я не хочу тебя беспокоить, — ответила Падме. Затем протянула ему что-то, и Энакин с запозданием понял, что это одеяло и корзина. — Я только хотела передать это тебе. Я слышала, ты сломал руку. И надеялась, что смогу хоть немного помочь. Все это казалось невероятным. Почему она, господская дочь, так беспокоится о простом слуге, помогает ему после того, как он получил травму? Как она вообще узнала о его несчастье? Энакин понимал, что принять такой подарок неприлично, но отказать казалось еще более непостижимым. Он осторожно взял корзину. Внутри лежали целая буханка хлеба, два куска сыра и немного мяса. Он едва не выронил корзину от изумления. — Благодарю вас, миледи, я… я не знаю, что сказать… — Это было совсем несложно, — ответила Падме, и Энакин готов был поклясться, что она покраснела. Она откашлялась и отвернулась. — Надеюсь, твоя рука скоро заживет, Энакин. Она сделала несколько шагов, прежде чем Энакин, собравшись с духом, спросил: — Вы знаете моё имя? Падме остановилась, но не обернулась. — Конечно, знаю, — ответила она и, помедлив еще мгновение, продолжила свой путь. Еда, которую она принесла, была восхитительной, а одеяло – необычайно теплым. Энакин бережно хранил это одеяло долгие годы. Он укрывал им свою мать, когда она болела. Заворачивался в него, чтобы найти утешение, когда хоронил её месяц спустя. Он сидел на кровати, держа его в руках и тоскливо глядя на него, когда Падме Наберри выдали замуж за соседского лорда, и когда он узнал о её смерти при родах два года спустя. А когда Энакин сам умер от болезни несколько лет спустя, Китстер похоронил его вместе с одеялом. Теперь, после той единственной встречи лицом к лицу, их судьбы продолжали переплетаться на протяжении последующих столетий. Но обстоятельства никогда не складывались удачно: её вынуждали выходить замуж за других, он погибал на войне. Их первый поцелуй состоялся в XIV веке, и казалось, сама вселенная ликовала, но их зарождающийся роман был оборван чумой. После этого они вновь и вновь встречались и целовались в каждой новой жизни, но судьба, словно злобный рок, всегда разлучала их, не давая им шанса на счастье.1717
Энакин, протягивая руку, молил: — Уедем со мной. Падме отшатнулась, в её глазах плескался ужас. — Я тебя не узнаю, — прошептала она дрожащим голосом. — Ты… ты пират. Слово сорвалось с её губ, словно проклятие, и Энакин вздрогнул. — Умоляю, ты не понимаешь, — отчаянно произнёс он. — У меня не было иного выбора. Падме, я голодал, был бездомным, потерял мать. Куда мне было податься? — Ко мне, — ответила она. — Ты мог обратиться ко мне, попросить о помощи, вместо того, чтобы прибегать к… убийствам и грабежам! Энакин усмехнулся. — Просить тебя о помощи? Тебя, жену губернатора, который назначил награду за мою голову? — Это тебя не остановило от того, чтобы вломиться в его дом посреди ночи! — Я должен был увидеть тебя, — сказал Энакин. — Мне нельзя больше сюда возвращаться, это слишком опасно. Не стоило и в этот раз, но я должен был. Должен был увидеть тебя ещё раз. — Зачем? — сердце Падме упало в пропасть. Он посмотрел на неё с такой тоской и печалью, что ей стало больно. — Ты знаешь, зачем. — А хочу ли я знать? — Потому что я люблю тебя, — прошептал Энакин. — Люблю тебя, Падме, и знаю, что ты тоже меня любишь. Поэтому я здесь, прошу тебя сбежать со мной, оставить всё это позади, пока есть шанс. Никто не видел, как я вошёл, никто не знает, что я здесь. Мы можем бежать на корабль, и к тому времени, как заметят твою пропажу, мы будем далеко в море, вне досягаемости. Падме закрыла глаза, чтобы сдержать слёзы, и быстро покачала головой. — Энакин, я не могу. — Почему? — потребовал он ответа. — Я не могу. Ты понимаешь, о чём просишь? Бросить всё, что я знаю, провести остаток жизни в бегах, скрываясь от собственного мужа, в качестве пиратки? Это невозможно, Энакин. Я не могу пойти с тобой. Я бы хотела… — слова застряли у неё в горле, но разум твердил, что нужно как можно скорее выпроводить его, пока никто не заметил. В его глазах тоже появились слёзы. — Падме, пожалуйста, — взмолился он. — Прошу тебя. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Но не могу уйти с тобой, — прошептала Падме. — Прости. Пожалуйста… просто уходи. Энакин долго смотрел на неё, в его взгляде читалась вселенская скорбь. Затем он наклонился и крепко поцеловал её, после чего встал и исчез в ночи, выбравшись обратно через окно. Губы Падме горели от его поцелуя, и она не позволяла себе подойти к окну, пока силуэт Энакина не растворился в темноте. Она смотрела на океан и сквозь туман едва различала удаляющийся пиратский флаг. Закрыв окно, она сделала глубокий, прерывистый вдох, и слёзы хлынули потоком. Десять лет спустя, когда печально известный пират Энакин Скайуокер был наконец схвачен, губернатор Кловис настоял на том, чтобы его жена присутствовала на казни. Падме не смогла найти убедительного повода для отказа. И вот она стояла и смотрела, как на шею её потерянной любви надевают петлю, как его глаза ищут её в толпе и находят, как он дарит ей тень своей мальчишеской улыбки, как воздух покидает его лёгкие, как его ноги судорожно дёргаются и, наконец, обмякают. Она смотрела и не могла отвести взгляда, чувствуя, как рука мужа сжимает её ладонь, и зная, что он ощущает её дрожь.1817
— Падме, мы… Мы не можем, — проговорил Энакин, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты выходишь замуж через две недели. — Я знаю. — Она взяла его руку и посмотрела умоляюще. — Именно поэтому я этого хочу. Мне предстоит провести жизнь с человеком, которого я не люблю, поэтому хочу узнать… Хочу узнать, каково это – быть с тем, кого любишь. Всего один раз. Пока не стало слишком поздно. Энакин понимал, что это неправильно, что он не должен подвергать её репутацию такому риску, но он никогда не умел ей отказывать. И вот уже его руки осторожно расстегивали её платье, в то время как Падме суетливо расстегивала его ремень. Он уложил её на кровать и прикасался к её телу губами и руками, внимая каждому её вздоху и стону. Он любил её медленно, бережно, и они оба наслаждались каждым мгновением этой их первой и последней близости. — Мы могли бы сбежать, — прошептала Падме позже. Энакин слабо улыбнулся. — Куда бы мы пошли? — спросил он, на миг позволив себе предаться мечтам. — В Америку, — решительно ответила она. — Там мы могли бы быть вместе. Никому не было бы дела до того, что я — леди, а ты — всего лишь слуга. Каждая клеточка его тела жаждала воплотить эту мечту в реальность, но он знал, что это невозможно, что её семья неминуемо их выследит, и последствия будут гораздо хуже для них обоих. Поэтому Энакин промолчал, лишь прижался губами к её макушке и дождался, пока она заснет, прежде чем тихонько покинуть комнату. На свадьбу были приглашены все слуги, но Энакин не представлял, как сможет смотреть, как она выходит замуж за другого. Он притворился больным и остался дома. Он задавался вопросом, рада ли Падме, что его нет рядом, или ей больно от этого. После свадьбы он почти не видел её. Она переехала из дома отца в дом мужа. Через пару месяцев Энакин узнал о её беременности, и его переполнили чувства, балансирующие между ревностью и тоской. Он несколько раз видел её во время её визитов к родителям, но они могли лишь обменяться короткими любезностями и украдкой бросить друг на друга полные печали взгляды. Энакин старался не считать месяцы, не думать о ребенке, которого она носила под сердцем. Но все в доме только об этом и говорили, и он не мог не знать, что Падме вот-вот родит. Однажды, как обычно, он встал рано и пошел на кухню, чтобы перекусить перед работой. Он замер, увидев, что кухня полна слуг, все они выглядели мрачными, а некоторые даже плакали. — Что случилось? — тревожно спросил он. Оби-Ван ответил ему: — Леди Падме скончалась, — тихо сказал он. — Осложнения при родах. Близнецы...Это слишком опасно. Оби-Ван внимательно наблюдал за ним. Он всегда знал о нас, подумал Энакин, что между ним и Падме было что-то большее – но Энакин не обращал на него внимания. Ему стало трудно дышать, казалось, что потолок сейчас обрушится на него. Остальные снова начали говорить вполголоса, и Энакин, пробормотав что-то невнятное, покинул помещение через задний выход. Он шел быстрее и быстрее, пока не перешел на бег. Добежав до пустынного участка земли Наберри, Энакин рухнул на землю. Его колени подогнулись, и он свернулся в клубок, беззвучно рыдая. Слезы текли, пока не иссякли. Он мечтал, чтобы земля разверзлась и поглотила его, чтобы ему не пришлось жить в мире без неё. Но этого не произошло. Под вечер Энакин вернулся в дом. Обычно его бы отругали или, возможно, даже уволили за прогул, но в доме царила такая суматоха из-за смерти дочери лорда, что его отсутствие, казалось, осталось незамеченным. Время шло, и Энакин был вынужден вести себя так, словно он потерял только дочь своего работодателя, а не любовь всей своей жизни. Но Падме любили все в доме – многие слуги практически вырастили её и переживали её потерю почти так же сильно, как и её собственные родители. Поэтому никто не заметил, что Энакин переживает немного сильнее, чем следовало бы. Он старался не обращать внимания на детей, которые стали причиной её смерти. Они нечасто навещали своих бабушку и дедушку, а когда приходили, Энакин смотрел на них и не мог сдержать злости за то, что они забрали её у него, хотя и понимал, что это иррационально. Только когда мальчику исполнилось пять лет, он заметил, что у него светлые волосы и голубые глаза, хотя у обоих его родителей были тёмные волосы и глаза. Прошло еще пять лет, прежде чем он заметил, что девочка по характеру совсем не похожа ни на отца, ни на мать: вспыльчивая, своенравная и смелая. Энакин удивлялся, удивлялся и удивлялся до самой смерти.1917
— Возьми ее, — сказала Падме, вкладывая в его руки зернистую чёрно-белую свадебную фотографию. — Чтобы помнил обо мне. Энакин рассмеялся и поцеловал её в щеку. — Забыть самую замечательную женщину в мире будет довольно трудно, — нежно сказал он, но всё же аккуратно убрал фотографию в карман пиджака. Он притянул её к себе и обнял крепко, а Падме прижалась лицом к его плечу, стараясь запомнить каждую мелочь этого момента. — Возвращайся к нам домой, — прошептала она, когда они наконец отпустили друг друга. В этих простых словах заключался весь страх, который нарастал внутри неё и который она изо всех сил пыталась скрыть от него. Энакин так стремился исполнить свой патриотический долг, когда Америка вступила в войну, и теперь, отправляясь на фронт, он казался… Не то чтобы взволнованным, скорее уверенным, словно знал, что это его предназначение, и был уверен, что вернётся домой целым и невредимым, когда всё закончится. Падме тоже старалась мыслить позитивно, но у неё это не очень хорошо получалось. Энакин улыбнулся и положил руку на её округлившийся живот. — Я вернусь, — пообещал он. — Я вернусь так быстро, что вы и не заметите. Словно и не уходил. Падме смахнула слезы и снова обняла его, не желая отпускать. — Если ребёнок родится до твоего возвращения… — Нет. Я вернусь домой вовремя, — заверил Энакин, словно мог повлиять на то, когда ему разрешат вернуться домой и когда его вызовут на передовую. — Но на всякий случай… — продолжила Падме. — Как бы ты хотел его назвать? — Её, — поправил Энакин с ухмылкой, заставляя Падме нервно рассмеяться; они спорили об этом уже несколько недель. — Я думал… Может, Лея. — Лея, — прошептала она, накрывая его руку своей. — Прекрасное имя. Хотя сомневаюсь, что оно нам пригодится, ведь это точно мальчик. Энакин рассмеялся и наклонился, чтобы сначала поцеловать её в живот, а затем в губы. — Я люблю тебя, — сказал он и повернулся, чтобы уйти. Падме схватила его за руку. — Обещай мне, что вернёшься домой, — почти отчаянно попросила она. — Обещай мне. В тот момент Энакин улыбнулся ей, и эта доля секунды навсегда запечатлелась в её памяти. Энакин на фоне солнца. Половина его лица освещена, другая — в тени. Он смотрел на неё с широкой, уверенной улыбкой. Его красивое лицо сияло. — Я обещаю. Месяцы тянулись медленно. Сообщения от Энакина стали редкими и нестабильными. Но Падме бережно хранила каждое из немногих писем, которые он присылал. Падме была на восьмом месяце беременности, когда ей принесли телеграмму. Страх сковал её, как только она увидела конверт, но она заставила себя открыть его. Это могло быть что угодно. Это могло быть не то, чего она боялась. Но… "С глубоким прискорбием сообщаем, что лейтенант Энакин Скайуокер погиб в бою в Средиземном море 15-го…" Дальше шёл текст с соболезнованиями от представителя военного ведомства, но Падме не читала его. Она выронила телеграмму, упала на колени и кричала до тех пор, пока у неё не заболело горло. Ребёнок внутри яростно бился, словно чувствуя страдания матери. Она даже не смогла похоронить его достойно: его самолёт сбили над морем, и тело так и не нашли. Близнецы – не один, а двое, мальчик и девочка, он оказался прав, и Энакину нужно было это знать – родились всего через несколько недель после похорон. В то время как Падме плакала и пыталась родить, держась за руку сестры, а не мужа, где-то на дне Средиземного моря лежала залитая водой свадебная фотография, медленно растворяясь в пене морской.2017
— О боже, мне так жаль! — вскричал Энакин, с ужасом глядя на женщину, которая раздражённо зашипела и начала рыться в сумочке. — Мне так жаль, я вас не заметил… — Всё в порядке, — коротко ответила она, доставая пачку салфеток и быстро вытирая кофе, пролившийся на её блузку после столкновения с Энакином. — Позвольте… позвольте я куплю вам новый кофе, или новую блузку, или… — Серьёзно, это не так уж важно, — сердито ответила она. Затем она все-таки подняла глаза и встретилась с ним взглядом, и выражение её лица изменилось. Она открыла и закрыла рот пару раз, словно решаясь что-то сказать. Наконец, она произнесла: — Простите, но… мы с вами раньше не встречались? Вы мне кого-то напоминаете. Энакин тоже почувствовал это, глядя ей в глаза. Он поклялся бы, что видел эти глаза раньше, но рациональная часть его разума уверяла, что он никогда в жизни не встречал эту женщину. Он беспомощно покачал головой. — Вы тоже, но я не думаю, что мы знакомы. — Может, мы виделись раньше в утренней электричке, — предположила она. Вполне возможно — Энакин начал узнавать людей, которые садились в один и тот же поезд с ним каждый день, — но эта женщина была настолько прекрасна, что он уверен, что запомнил бы её, если бы когда-либо видел раньше. — Может быть, — согласился он. Женщина, казалось, больше не злилась из-за пролитого кофе, но Энакин чувствовал себя обязанным извиниться ещё раз. — Мне правда очень жаль. Он указал на её полупустую чашку и испачканную блузку, чтобы подчеркнуть свои слова, и она улыбнулась и пожала плечами. — Всегда можно выпить ещё кофе, а чистая блузка у меня есть в офисе, — уверила она. — Правда? — Энакину бы и в голову не пришло держать в офисе запасной комплект одежды. — Да, я усвоила этот урок, когда в первый раз облилась кофе по дороге на работу, — сказала она, и Энакин рассмеялся вместе с ней. — Тем не менее, если я могу чем-то помочь… — начал он. Женщина задумчиво посмотрела на него, слегка покраснела и нерешительно произнесла: — Ну… если вы так настаиваете на том, чтобы угостить меня кофе… Теперь покраснел и Энакин. Он собирался просто зайти в ближайшую кофейню и купить ей кофе взамен пролитого, но он почти уверен, что она намекала на то, что хочет пойти с ним на свидание. — Эм, да. Было бы неплохо, — пробормотал он, ещё больше смутившись и потирая затылок. — Как насчёт… В пятницу? — Хорошо. У меня обеденный перерыв в полдень. — Она продиктовала ему свой номер телефона, они договорились встретиться в кофейне, расположенной примерно на равном расстоянии от их офисов, а затем она добавила: — Кстати, меня зовут Падме. Падме Наберри. Энакин улыбнулся, почувствовав себя немного менее неловко и более непринуждённо. — Энакин Скайуокер. Рад познакомиться. Прошло семьдесят лет, прежде чем один из них умер. Падме ушла во сне, в окружении Энакина, их детей и внуков. Энакин последовал за ней два года спустя. Хотя его семья и друзья скорбели, они утешались мыслью, что муж и жена наконец-то воссоединились. Энакин провёл два года без неё, повторяя, как сильно скучает и хочет быть рядом с ней, и все представляли, что Падме, где бы она ни была, чувствовала то же самое. Она ждала его, улыбаясь, и взяла его за руку. На этот раз Вселенная позволила им вместе отправиться в следующую жизнь, не разлучая их и не заставляя снова искать друг друга. Им потребовалось два тысячелетия, чтобы всё сделать правильно, и Вселенная решила, что они заслужили свой счастливый конец.
