Vultus Alter

«Veritas non semper pulchra est»

      Город, в который однажды попал Чонгук, не обозначался ни на одной из карт, даже самых старых. Его улицы не знали новых шин, а мостовые были такими гладкими, словно их выточили сотни ног, веками ищущих путь и не находящих.       Город стоял на границе леса и тумана, будто вырос не из земли, а из снов того, кто хотел спрятаться. Дома здесь были каменные, но с деревянными сердцами: их скрип слышался даже тогда, когда никто не открывал дверей. Узкие окна. Чугунные ручки с головами воронов. Занавеси, тяжёлые, винные, никогда не распахнутые. Запах вокруг был пыльный, старый восковый, словно сухая кровь в щелях под ногтями времени.       Здесь не было ни одного нового предмета. Всё с историей. Ложки, которые несли след укусов. Зеркала, в которых отражения не всегда совпадали с движениями. Скамейки, стоящие не по центру улицы, а там, где когда-то, может быть, кто-то плакал.       А над всем этим звенящая тишина. Как будто город слушает.       Всегда.       И ждёт.       Каменные улицы его были узкими и влажными, как не зажившие раны.       Дома лепились друг к другу, прижимаясь спинами в общей тайне. Старинные ставни, обрушенные балконы, бельё, колыхающееся в тени. Даже днём тут было как-то полутемно. А ночью совсем другое измерение.       В этом городе всё было слишком живым.       Ветер скрипел не в ставнях, а будто в зубах.        Фонари — словно глаза.       А стены шептались между собой.       Здесь каждый носил маски. Скрывал всё то, что осуждалось обществом. Свои страхи, увлечения, любовь. Они жили под кожей каждого, превращая в человека, что строго следовал системе. И раз в году, в первую тёплую ночь весны, они выходили наружу.       Праздник Масок не был праздником в привычном смысле. Его не объявляли. Не афишировали. О нём не говорили даже в шёпоте, но готовились целый год. Он происходил всегда в одну и ту же ночь — в первое полнолуние после весеннего равноденствия. Считалось, что в этот день граница между телом и тенью тоньше всего. Что маска, которую каждый носил под кожей, не метафора, а живая сущность, сплетающаяся с плотью, кормящаяся болью, стыдом, желаниями.       В этот день все, кто жил в городе, собирались на площади, и то, что вылезало из-под кожи, не было гримом. Не было декорацией. Это были они сами. Их внутренние лица, вытесненные, забытые, подавленные. У кого-то на лице проступали слёзы, словно плакать было запретом, но не собственным запретом, которое твердило общество. У кого-то лицо покрывалось шрамами, словно все те горечи, что сидели внутри, наконец-то смогли найти выход. А у кого-то оно могло быть измазанным или уродливым, отражая всю его гниль и злость, которая носилась внутри целый год.       Лишь раз в году, на эту ночь, маске позволялось выйти наружу.        Но только на одну ночь.       Дольше — опасно. Маска может стать одним целым с носителем. Не скрывать его истинное лицо, показывая того таким, каким общество не станет его принимать.       Местные говорили, что началось это с проклятия. Когда-то в городе был человек, который совершил страшное: убил себя, чтобы не быть собой. И душа его, не найдя покоя, породила маску. Сначала одну. Потом — в каждом.        С тех пор, чтобы не сойти с ума, людям разрешили одну ночь, когда их истина могла дышать.       На рассвете все возвращались, а маска уходила под кожу. В ней оставалось всё то, что нельзя было показывать днём. Но если кто-то не успевал, маска врастала. Иногда, человек умирал, когда забывал себя, близких, тех кто его окружал. Маска заставляла забыться настолько, что побуждала убить себя.

***

      Тэхён жил здесь с рождения. Высокий, медлительный, с голосом, в котором всегда звучало что-то более мрачное, чем у всех. Красивый, в привычном смысле, но взгляд цеплял. Он был тихий, но не незаметный. Как чернильное пятно на белом пергаменте: не кричало, но мешало читать остальное.       Работал он в собственной лавке старых книг. Не продавал, просто находился там. Читал. Переписывал. Укладывал страницы, как будто они были костями. Иногда говорил с теми, кто приходил. Иногда смотрел в окно, и тогда люди проходили быстрее. Он знал, когда приходит Праздник.       Он помнил всех, кто не вернулся.        Но сам никогда не участвовал. Ни разу. Говорили, что его маска слишком уродливая. Он показал её только однажды, когда был ещё совсем ребёнком. Юным, маленьким и наивным. Его маска была красивой, узоры стебельков тогда украшали его щёки, а на носу выступали веснушки, словно его поцеловало солнце. Но потом всё изменилось, по щелчку пальцев, когда один из более старших мальчиков, чья маска отражала презрение и злость, не просто высмеял маску Тэхёна. Он унизил его, назвав странным, слишком ярким и вообще неправильным во взглядах на мальчиков.       Больше его лица не касалось солнце, а веточки не украшали щёки. Вместо них, на правой половине лица зиял ожог. Большой, некрасивый и болезненный. Теперь именно он стал отражением той радости и тех чувств, что мальчик начал скрывать в себе. Он был другим. Не таким, как все в его городе. Потому что сначала его маска не была чем-то, что он хотел скрыть. Просто становилась ярче, открывая Тэхёна сильнее. Пока злые взгляды и колкие слова других не загнали все эти чувства глубоко под его кожу.       Он всегда ходил в чёрном. Даже летом. Носил серебряную тонкую цепь на запястье, потому что она была единственным напоминанием о его родителях.       Не любил, когда его касались, и касаться кого-то сам тоже не любил. Но иногда к нему тянулись даже дети, ища в нём какой-то ласки, особенно те, чьи родители были пьяницами. Потому что в его тишине было что-то безопасное. Или, наоборот, слишком опасное, чтобы отвернуться.        Он не был живым. Не смотрел на мир так, как ему бы хотелось. Скрывал внутри себя так много, что порой думалось: задохнётся. Всё внутри душило его с каждом годом сильнее.       Он будто застыл в этом времени, в этом городе и теле. Словно ждал.       И когда Чонгук появился в поле его зрения впервые, Тэхён посмотрел на него так, словно он лучик надежды в его серой жизни. И именно тогда впервые, за все годы, маска захотела выйти наружу.

***

      Город словно дышал исподтишка, прямо в спину. Стоило остановиться, и казалось, что что-то дрожит за плечом. Как будто кто-то смотрит, не из окон, а из самих стен.       Он не был заброшенным. Наоборот, слишком живым, пережитым, протёртым. Улицы, мощёные гладким серым камнем, были узки, не для двоих. Деревья — старые, с чёрной корой и наростами, похожими на вросшие лица.       Фонари — кованные, с ржавчиной по краям, но свет в них был тёплым, почти масляным. Казалось, не электрическим, а наговорённым.        Двери в дома не имели звонков. Только щель, через которую могли смотреть.       И если ты прижимался к ней глазом, то видел тёмную комнату с иконой, свечу, посуду на подносе, возникало ощущение, что дом пустует. Но кто-то всё равно там был.       На стенах домов, выцарапанная ногтями, старая вязь. Знаки. Тонкие, рваные, как линии на ладони: треугольник внутри круга, зашитый рот, проткнутое гвоздём сердце.       Дети в этом городе не рисовали солнце. Они рисовали глаз. Всегда один. Большой, с каплей в зрачке. И лепили из глины маленькие маски, у которых были человеческие зубы.       За несколько недель до Праздника город становился ещё тише. Люди начинали готовиться. Не одежду шить, нет. А внутренние дела решать. Кто-то запирался дома, писал письма, которые сжигал, кто-то молился. Кто-то, наоборот, начинал вести себя странно весело, зная, что скоро выйдет наружу не он.       Праздник не имел музыки. Только барабаны, и то не всегда. Часто только дыхание толпы, молчание, и взгляд в лица других, в которые ты, возможно, не захочешь смотреть, потому что увидишь в них не его, а то, что ты сам давно спрятал.        Площадь, где всё начиналось, была круглой. Каменной. В её центре располагался плоский круг с выгравированной спиралью и фонтаном в самом центре. Говорили, именно там впервые чужая душа сотворила маску. И с тех пор туда каждый год приходят те, кто не уверен, вернутся ли обратно.       И только один дом стоял в тени площади, за старыми деревянными ставнями. С фонарём над дверью, который никогда не горел. Но все знали, чей это дом и кто каждое утро открывает его двери и идёт работать в книжную лавку.

***

      Он приехал рано.       Точнее, слишком рано для города, который, казалось, просыпался от другого солнца. Не того, что светило всему остальному миру, а старого, затуманенного, как в забытых гравюрах.       Дорога обрывалась у каменной арки. Дальше — только мостовая, влажная от ночного ветра, и туман, мягко сцеживающийся с крыш.       Чонгук вышел из автобуса один, далеко от самого города. Шофёр не спросил, куда он идёт. Только кивнул, будто знал. Сумка, старая камера, в руке мятая бумажка с адресом: «гостевой дом Сетты, улица Безимённая, 13».       Он стоял, дышал, и всё внутри сжималось. Лес не пах ни весной, ни сыростью, а чем-то другим: древесной пылью, медью и свечным огарком.       Он прошёл вперёд. Шёл вдоль заросшей тропинки, как говорили в редакции, ведь ни одна карта не показывала путь к этому городу, даже не находила его. И до конца понять, как его шефу удалось найти этот адрес, Чонгук не понимал.       Но всё равно шёл, уже через несколько минут замечая больше солнечного света, что не прятался за кронами елей, а освещал каменную тропу, что вела в самый центр Ливинии.        Тени лежали здесь иначе, чуть не дотягивая до его ног, ещё не решаясь прикоснуться.        Двери были закрыты.       Из трубы одного из домов шёл тонкий дым. Где-то неторопливо шуршала метла, очищая память, а не улицу. Он свернул в узкий переулок. И тогда услышал шаги. Тихие. Размеренные. Он обернулся — ничего. Только туман и скрип оконной рамы. И всё же кожа знала, что кто-то был.       Но так, что его было сложно заметить, только если почувствовать.       Он продолжил идти.       В Лавинии было уютно, несмотря на мрачность города. Старый, но большой дом, пахнущий геранью и аптекой, стоял далеко от площади. В тихой уютной улочке. Его встретила довольно приятная на вид, слегка полная женщина, словно ждала его прихода. Она не задала вопросов, кроме одного:       — Вы надолго? — и, не дождавшись ответа, добавила: — Не все остаются. Но вы, мне кажется, останетесь.        Комната была небольшой, но для Чонгука её было вполне достаточно на эти месяцы, что он тут собирался провести.

***

      Первый раз он увидел его в тот же вечер.        Чонгук бродил с камерой, снимал вывески, окна, перила. Всё слишком старое, слишком настоящее. И на углу улицы, под фонарём, где свет был тусклее обычного, стоял он.       Высокий. Узкий в плечах, но с какой-то тяжестью в теле, казалось, каждый шаг давался с усилием, которое он к нему прикладывал. На нём надето тёмное пальто, чёрный шарф, и красные волосы почти касались скул.        Он смотрел на деревянную, с отвалившейся буквой вывеску. И не двигался. Лицо его было спокойным до холодка, но не пустым. Там было что-то ещё: дремлющее, сдержанное, как дрожь в ледяной воде.       Чонгук не успел навести камеру.       Парень повернулся, и их взгляды пересеклись.       На секунду.       Но это было как удар током: не болезненно, а странно узнаваемо. И тогда он улыбнулся. Неприветливо. Не холодно. Просто… как будто знал, что его будут искать.       — Ты приехал в неправильное время, — сказал он вдруг, не повышая голоса.       — Почему? — вырвалось у Чонгука.       Мужчина пожал плечами, легко, лениво.       — Тут не любят, когда кто-то хочет увидеть больше, чем должен.       И ушёл, не оглядываясь.        Чонгук стоял ещё долго после того, как тот исчез.       Тишина сгустилась, и город вновь стал собой: медленным, вязким, не принималюя произошедшее всерьёз. Как сон. Как дрожь от внезапного холода.       Чонгук вздохнул, поправил ремешок камеры на плече и вдруг понял, что сердце у него не спешит возвращаться в ритм. Он не мог объяснить, что именно его так задело: голос, взгляд или эта фраза, брошенная между фонарями, словно предупреждение или приглашение.       «Ты приехал в неправильное время».       Чонгук смотрел в переулок, куда ушёл тот парень, и чувствовал, как что-то засело под кожей, прямо под ключицей. Лёгкий зуд, но не страха. Любопытства.       Юноша вернулся, когда туман с улиц уже начал оседать, не исчезать, нет, а превращаться в пыль на коже, в вязкость дыхания. Улица, где стоял дом, называлась «Безымянной». Так и числилась в старых записях, которые ему дал шеф. Чонгук всё чаще задумывался, откуда он вообще достал информацию про Ливинию.       Дом был двухэтажный, с провалившейся террасой, заросшей полынью. Окна глухо закрыты, но свет в одном из них горел: жёлтый, плотный, как настой из корней. Это был Дом Сетты, и все, кто о нём знал, называли его именно так.       Чонгук постучал по дереву, потому что звонка тут не было. Дверь открылась без скрипа.       Сетта, женщина в выцветшем платье и шерстяной накидке, слегка в теле, с лицом, которое было когда-то очень красивым, но уставшим от красоты, встретила его, не говоря ни слова.        Она просто отступила в сторону. Как будто ждала его.       — Вы уже вернулись, — только и сказала.       — Да, — Чонгук пожал плечами. — Там… странно.       Сетта не спросила, что именно. Она направилась к небольшой кухне, поставила на плиту узкий чайник и выложила на стол чашку, покрытую трещинами, как старая эмаль.       — Ты выглядишь так, будто увидел что-то пугающее, — сказала она, наливая настой. — Хотя, скорее всего, это кто-то тебя увидел.       Чонгук замер. Потом, спохватившись, опустил глаза в чашку. Там плавало что-то тёмное. Возможно, корень или листья какой-то травы.        — Я встретил одного… парня. Красные волосы. В чёрном шарфе и пальто. Он сказал, что я приехал не вовремя.        Сетта поставила чайник в сторону и села напротив.       Тень от лампы скользнула по её лицу, и на секунду оно стало другим, более резким, с той самой чёткой линией, что выдают людей, знающих о смерти чуть больше, чем положено.        — Это Тэхён, — сказала она тихо. — Ты его запомнишь.        — Кто он?       Сетта медленно провела пальцем по краю чашки.        — Слишком много лет живёт в Лавинии. Слишком мало говорит. Он… — она поискала нужное слово и не нашла. — Он как зеркало, в котором ничего не отражается. Пока не подойдёшь слишком близко.       Чонгук напрягся.       Он снова вспомнил, как тот смотрел. Спокойно. Без угрозы. Но как будто внутри него кто-то стоит у окна и ждёт, когда ты постучишь.       — Я сюда не из-за него приехал, — произнёс он. — Я…       Он замолчал. Сетта не торопила. Чонгук выдохнул:       — Я фотограф. Ищу темы, которые живут под кожей. Скрытые города. Память, зашитую в праздники. Про Праздник Масок я узнал случайно из старой тетради без имени. Там были только слова: «Одна ночь. Всё, что ты прячешь, выходит. Потом уже поздно». А мой босс нашёл каким-то образом адрес этого места, ведь города нет даже на картах.        Сетта кивнула. Она словно слушала не его, а город, говорящий сквозь него.        — Это не праздник, — произнесла она. — Это перерыв между мирами. И если ты приехал за этим, тебе лучше готовиться. Увидеть — не всегда значит понять. А понять, — она посмотрела на него, — иногда значит: больше не вернуться.        Он не ответил. Только крепче сжал ремешок камеры, как будто это могло заземлить.        А за окном город тихо перевалился с одного бока на другой, меняя сторону во сне.        Он долго не поднимался в комнату. Сидел на кухне, пил остатки настоя, ловил глазами, как тень от лампы ползёт по стене, длинная, шевелящаяся, как живая.       Сетта исчезла куда-то, тихо, как обычно. Только скрипнули ступени. Дом снова стал залит тишиной, той, что сжимает уши, как вода.        Чонгук поднялся медленно. Комната наверху была простой: узкая кровать, тёмное зеркало, тяжёлые шторы, как театральные. В углу стоял деревянный шкаф, на котором лежал весь в пыли старый альбом, и с замком, закрытым не на ключ, а на что-то похожее на зубы.        Он не стал смотреть.       Уронил сумку на пол, разделся до рубашки и лёг.        Сон пришёл не сразу.       Сначала было странное чувство воздуха. Он стал гуще, чем должен, а кровать не стояла на полу, а плыла.        А потом — темнота.       И тишина.       Та самая, которая в городе звучит громче шума.       Чонгук шёл по улице, но не видел ничего, только слышал дыхание под подошвами. Как будто камни дышали.       Потом — дверь. Белая. С узором. Рука потянулась, но вместо ручки там была тёплая кожа.       Он открыл.        Внутри был зал, весь в тенях. И кто-то стоял у зеркала. Чёрный силуэт. Слишком худой. Слишком высокий.       Он смотрел в отражение, но отражение двигалось иначе.       Чонгук подошёл ближе.        И увидел, что отражение смотрело прямо на него. А тело не поворачивалось.       — Ты хотел видеть? — спросил голос, тихий, словно внутри головы. — Тогда смотри.       И зеркало заплакало чёрной жидкостью. А за его спиной вспыхнули глаза. Двойные. Одни — живые. Другие — нарисованные. И все смотрели на него.        Он не закричал.       Только проснулся резко, будто кто-то толкнул изнутри.       В комнате было темно. Только из окна падал слабый свет фонаря. Он сел, медленно, пытаясь привести дыхание в норму.       На другом конце города, в лавке, что давно не работала днём, Тэхён сидел на полу, спиной к книжной полке. В руках — старая перчатка. На столе — маска. Фарфоровая. С трещинами. Он не надевал её. Он просто смотрел.       И шептал себе:        — Не сейчас. Не перед ним.       И маска дышала.       Тихо. Едва.       Как будто ждала, когда её позовут.

***

       Чонгук спал откровенно ужасно, и утром просыпаться совершенно не хотел. Тем более вставать и что-то делать. Он всё же заставил себя подняться, хотя это было не лёгким делом. Словно из глубины, куда падал очень долго. Поднимался сквозь сон, цепляясь за остатки света, воздуха, звуков. Тело не слушалось. Мысли, как вода в тазу, плескались из стороны в сторону.        Кровать была жёсткой, простыня прохладной. За окном молчал город: гулко, отстранённо, говоря сам с собой. Людей, на удивление, на улицах не было. Те не желали выходить наружу и покидать свои дома. Что ещё вчера показалось Чонгуку странным.        Он сел, оттолкнув подушку в сторону. Сердце билось негромко, не в такт дыханию. Внутри сидело что-то тяжёлое. Не страх. Не тревога. А как будто за ним что-то смотрело из зеркала, что стояло в углу.       Он не стал подходить, боялся, что может произойти что-то ужасное.       На кухне пахло пижмой и жареными зёрнами. Сетта стояла у плиты с прямой спиной и убранными волосы. Он не заметил, как она обернулась.        — Плохо спалось? — спросила она, как бы между прочим.       Чонгук кивнул. Потом замер, вспомнив.        — Мне снился город… — Он чуть наклонился вперёд. — Но не как днём. Он… дышал. И было зеркало. И в нём кто-то. С маской в руках и горящими глазами.        Сетта не ответила. Достала чашку, налила чай. Медленно, давая ему, Чонгуку, время.       — В этом городе не все зеркала безобидны, — произнесла она тихо. — И тут… зеркала лучше не трогать. Даже если они кажутся обычными.       Он взял чашку, пальцы чуть дрожали.        — Но это же просто сон?        — Иногда сон — приглашение. Всё зависит оттого, что ты в нём видишь.        — А… тут есть книжная лавка? — неожиданно спросил Чонгук.       Почему-то ему казалось, что книги хранят больше, чем люди.       Сетта чуть приподняла бровь.       — Возле площади на углу. Единственная в нашем городе. Она и библиотекой служит и местом продажи книг.       — Она работает?        — Работает. Иногда. Когда хозяин решает, что стоит. Но лучше не опаздывай. Он не любит, когда заходят после полудня.       Она не назвала имени. Но Чонгук и не спросил. Ему было незачем знать имя кого-то, кто владеет местом памяти книг.        Сетта повернулась к окну и замолчала. И от этого молчания стало неуютно. Как будто вопрос, который уже прозвучал, ждал ответа где-то вне кухни. Чонгук быстро допил чай, который женщина поставила для него, натянул куртку и взял камеру с небольшой сумкой, в которой всегда носил блокнот и карандаш. Он не знал, куда идёт. Просто открыл дверь и вышел.        Странный разговор с Сеттой сидел где-то под рёбрами. Лавиния встретила его чуть влажным утром. Каменные улицы блестели, как после дождя. Воздух пах металлом и хлебом. Где-то вдали звякнул колокол. Дома стояли ровными рядами, но казалось, что между ними что-то шевелится. Он шёл наугад. Через пару поворотов оказался перед узкой деревянной дверью. Книжная лавка пряталась между двумя зданиями с облупившимися фасадами. Над ней не было вывески, только старый колокол, покрытый пылью. Едва каскад света скользнул внутрь через небольшие окна по бокам от двери, он увидел полки, книги и кого-то спиной ко входу. Высокая фигура в чёрном. Короткие волосы, красные, как угли, тускло вспыхивающие в темноте ночи у почти погашенного костра.       Чонгук глубоко вдохнул, как перед погружением под воду, и нажал на латунную ручку, толкая дверь. Та поддалась не сразу, но всё же парень смог попасть внутрь. Там пахло влажной бумагой, лавандой и немного чем-то старым, но на удивление приятным. Полки тянулись вверх, до самого потолка, и казались живыми, как будто книги дышали, чуть приоткрывая страницы, когда ты проходишь мимо.       Он сделал несколько шагов. Потом замер.       У дальнего ряда, вполоборота, стоял мужчина. В белой винтажной рубашке, чуть расстёгнутой, а на плечах висел чёрный шарф. Чужие пальцы скользнули по корешку книги, но в руки он её не взял, просто гладил ту, чтобы чувствовать. Он не повернулся, но Чонгук уверен, что знал о его присутствии.       — Ты рано, — сказал Тэхён тихо.        Чонгук сжал ремешок сумки.       — Сетта сказала, что Вы не любите, когда в лавку приходят после обеда.        Теперь Тэхён обернулся. Медленно. На его лице не было ни улыбки, ни угрозы. Но взгляд проходил сквозь, как ветер через щели в старых окнах.       — Сетта, — хмыкнул он, — как обычно пугает мной приезжих.        Чонгук опустил голову, прикусив губу, даже не зная, что сказать.       — Мы виделись вчера… Вы сказали, что я приехал не в то время, — всё же выдохнул Чонгук.        — Да.        — Почему?        Тэхён подошёл ближе. Не впритык, но так, что можно было уловить запах: мята, холодный дым и лаванда, казалось, она росла прямиком из его кожи. Он посмотрел на Чонгука так, будто уже знал, что тот спросит.       — Потому что Праздник не ждёт свидетелей, — сказал он. — Только участников. И если ты приехал сейчас, вряд ли сможешь вернуться назад.       Чонгук сглотнул. Он хотел что-то сказать и не смог. А Тэхён снова отвёл взгляд и добавил почти шёпотом:       — Лучше уезжай, пока город не связал тебя.        Он развернулся и ушёл, просто растаяв среди полок, как будто их было больше, чем должно. Как будто они открывались только для него. Воздух в лавке потяжелел, как перед грозой. Запахи бумаги и лаванды стали плотнее, тягучее, как воск в свечах. Чонгук шагнул вперёд, один, потом другой, и резко свернул за полку, туда, где скрылся Тэхён.       Но никого не было.        Ни скрипа шагов, ни звона колокольчика на двери. Ни тени. Лишь книги: бесконечные, в кожаных и тканевых переплётах, с названиями на языке, которого он не знал. Чонгук пошёл дальше. Он не знал, зачем. Просто тянуло под кожей, как кто-то дотронулся изнутри. Там, где оставался голос. Где была интонация. Где он видел глаза.       — Эй, — позвал он. — Тэхён? Тишина растворилась в звуке его голоса. Он свернул за ещё одну полку. Потом ещё. Лавка будто менялась. Пространство искривлялось. Пол стал скрипеть глуше. Свет гаснуть. Было чувство, что он идёт не вглубь, а вниз. Как в подвал. Или вглубь себя.       — Где Вы? — выдохнул он почти шёпотом.        В ответ — шелест страниц. Словно кто-то открыл книгу. И Чонгук шагнул туда.       В углу стоял стол. Старый, с резным краем. На нём лежал раскрытый том какой-то старой книги. Бумага шевелилась от сквозняка, хотя окна были плотно закрыты. Чонгук шагнул ещё ближе, заглядывая в открытые страницы. Текста он не понимал, но пальцы потянулись сами, по инерции, как к телу во сне.       И тогда за спиной прозвучал голос. Тихий. Очень близко.        — Тебе правда нужно это знать?        Он обернулся. Тэхён стоял почти вплотную, в полумраке. В рубашке, расстёгнутой на горле, в которой он выглядел почти чужим, не жителем этого города, а чем-то более древним. Более живым.       Глаза те же. Тёпло-жёлтые, впитавшие свет лавки.        — Вы словно растворились, — выдохнул Чонгук.        — Я просто свернул за угол, — мягко сказал Тэхён. — Но ты пошёл за мной. Это… редкость.        — Вы что-то знаете. Об этом городе. Об этом празднике, — Чонгук говорил быстро, срываясь, хотел опередить собственный страх. — Я видел Вас во сне. Или… кого-то похожего. Кто Вы?        Молчание. Но не пустое.        Тэхён смотрел на него. Долго. Потом шагнул ближе.       — Тот, кто помнит, — тихо произнёс он. — Тот, кто выбирает. Тот, кто знает больше, чем ты. И тот, кто действительно хочет помочь тебе уйти из этого места. Пока твой разум всё ещё помнит.        Чонгук нахмурился.        — Ещё помнит?       Тэхён не ответил сразу. Только взгляд его стал резче, как у хищника, учуявшего движение.       — Твоё место не здесь, Чонгук, — сказал он, почти не шевеля губами. — Тебе правда лучше уехать отсюда.       — Откуда Вы знаете моё имя? — он удивился, потому что ясно помнил: он не называл своего имени.       — Город сказал мне его. Он знает имена всех. Даже тех, кто только приехал.        Чонгук вздрогнул от чужих слов. Они звучали как бред. Может, он всё ещё спит? Да, он спит и это просто бредовый сон. Именно так.        — Ты боишься, Чонгук? — голос Тэхёна резко вырвал его из мыслей.       Тот не сразу понял, что обращаются к нему. Поднял голову, смотря в чужие глаза, пытался показать, что слова Тэхёна ложь и он не боится.       — Нет, — ответил он.       — Твоё тело говорит другое. И книги сказали мне тоже обратное, — Тэхён шагнул ближе, прижав Чонгука к одной из полок.       Сердце гулко забилось в груди, словно птица в клетке.       — Я…       Чонгук не знал, что сказать. Слова застряли в горле, а язык прилип к нёбу. Мужчина перед ним выглядел не так, как ещё секунду назад. Чужой взгляд смотрел в саму его душу, отчего мурашки легко прошлись по телу.        — Боишься ведь, — уже не вопрос. — Вот только меня или рассказа?        Чонгук повернул голову в сторону, чтобы не пересекаться с глазами Тэхёна, что всё ещё внимательно изучали его лицо. Воздух между ними сгущался, тянулся нитью, оседая на щеках Чонгука лёгкой краснотой.        — Я не знаю, — выдохнул он тихо, почти шёпотом, — чего именно боюсь.       Пальцы Тэхёна еле заметно сжались, удерживая себя отчего-то. Он медленно, уступая какому-то внутреннему импульсу, наклонился к лицу Чонгука. Его губы едва коснулись чужой щеки, там, где кожа уже и без того пылала. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от этого не менее реальным. Чонгук вздрогнул. Лёгкое касание отозвалось эхом внутри, затрепетало под рёбрами. Он не двинулся, не отпрянул, только закрыл глаза на секунду и выдохнул чуть слышно, отпуская что-то давно сдерживаемое. Ресницы дрогнули, губы едва заметно приоткрылись.       — Зачем Вы это сделали? — голос слегка дрогнул, но Чонгук пытался взять себя в руки.       — Ты не поверишь, если я скажу. Ты должен только увидеть причину, — выдохнув у уха Чонгука, сказал Тэхён.       Он отстранился от парня с огромным усилием. Маска под кожей неприятно зудела, тянула его магнитом к Чонгуку. Тэхёну стоило не малых усилий сдержать очередной порыв, который диктовала его маска, что ощущала приближение праздничной ночи.        — Так покажите, что заставило Вас это сделать, — повернув голову обратно и смотря на мужчину, произнёс тот.       — Лучше возвращайся к Сетте, собирай вещи и уезжай отсюда, — бросил Тэхён, даже не ответив на чужую фразу.        Он повернулся и пошёл вглубь лавки. И на этот раз по-настоящему исчез.        Чонгук даже не думал слушать мужчину и остался. Просто сел за тот самый стол, где всё ещё лежала раскрытая книга. Свет в лавке изменился, став мягче, как перед дождём. Тени сдвинулись. Время, казалось, застыло где-то в витрине, в паутине на лампе, в завитке пергамента на полке. Чонгук достал блокнот. Старый, с мятыми углами. Открыл на пустой странице. Сначала начал выписывать имена. Символы. Странные, вязкие слова, из той книги, где страницы шевелились, дыша. Потом фразы, обрывки диалога, который вязко застрял в его мыслях.        Он писал быстро. Почти не поднимая головы.        За окном медленно опускался вечер. Лавка дышала теплом ламп и древесины. Он чувствовал себя странно. Будто город — тело, а он — один из тех, кого тот старался поглотить. И книжная лавка была одним из этих тел: стены были рёбрами, книжные полки позвоночником, а страницы дыханием. У него кружилась голова. Он забыл, поел ли сегодня. Когда вообще проснулся.       Он начал забывать, кто он есть.        Чонгук выписывал детали: название города — Лавиния. Местные названия улиц. Слова из текста, похоже, язык был искажённым латинским. Или старофранцузским? Нет, он не знал. Рядом делал наброски маски, похожую на ту, что носил парень во сне. Жёлтые глаза. Как у хищника. Или у человека в момент, когда он впервые понял, что всё вокруг иллюзия.        — Ты всегда так работаешь? — голос прозвучал вдруг из-за плеча, и Чонгук дёрнулся, едва не мазнув чернилом по всей странице. — Я бы, конечно, был бы рад наблюдать, как ты превращаешься в пыль вместе с этой страницей, но у людей есть обыкновение спать.        Тэхён стоял за ним, облокотившись на стеллаж. Лицо тонуло в мягком янтарном свете. Глаза были почти такими же, как днём, но в них уже скользили отблески ночи.        — Что? — выдохнул Чонгук. — Который час?        — Восемь вечера, если тебе это что-то говорит, — Тэхён склонил голову. — Ты вообще заметил, что город потемнел?        — Нет, — Чонгук покачал головой. — Прости. Вы… собирались закрываться?        — Ещё часа два назад. Но кто же будет мешать одержимому гению?        Чонгук ошеломлённо уставился на витрину. За стеклом глубокая, густая синева. Фонари дрожали, как капли мёда, стекающие с неба.       — Чёрт, — прошептал он. — Я думал, ещё день.        — Добро пожаловать в Лавинию. Здесь время — штука скользкая. Особенно, если ты сидишь в книжной лавке, читаешь текст на полумёртвом языке и пытаешься найти в нём ответы на свои вопросы.       Тэхён подошёл ближе. На нём была та же белая рубашка, но теперь поверх надето длинное чёрное пальто с высоким воротом. Он выглядел так, что стало понятно, что тот уже собирался уходить.       — Я думал, ты ушёл, — вымолвил Чонгук, даже забыв, что ещё утром и даже минуту назад, обращался к Тэхёну формально.        — Я живу недалеко отсюда, — ответил тот, коротко усмехнувшись. — А это всё ещё моя лавка. И, между прочим, я не подписывался торчать тут всю ночь, пока ты ломаешь себе голову над древним шифром. Я… спать хочу.       — Прости. Я просто… я должен был это записать. Иначе забуду, — быстро ответил Чонгук.       Тэхён посмотрел на блокнот. На рваные строчки. На почти судорожные наброски.        — Забудешь, — кивнул он. — Именно это здесь и происходит. Такие, как ты, забывают свою жизнь, если задерживаются в Лавинии дольше чем нужно.       Чужие слова пронесли мурашки по коже, и Чонгуку кажется, что он замёрз, хотя ещё секунду назад ощущал тепло.        — Но хватит на сегодня, Чонгук. Правда, — через минуту снова произнёс Тэхён. — Иди к Сетте и собирай вещи. Тебе правда тут не место, — в который раз повторил мужчина.       — Можно… — он замялся. — Можно я завтра снова приду?       Тэхён изучающе смотрел на него, что-то взвешивая.       — Приходи, если проснёшься с памятью. Но я всё ещё советую убираться отсюда, — продолжал стоять на своём Тэхён.       Он развернулся, чтобы наконец пойти домой, в надежде, что Чонгук уже поднялся и идёт за ним.        Но парень всё ещё сидел, глядя на блокнот, когда шаги Тэхёна эхом отдавались в голове. За окнами стемнело окончательно. Уличные фонари отдалились, их тёплый свет теперь не доходил до витрины как прежде. Только колебался где-то в стороне, рассеянный, словно масляное пятно на воде.       Чонгук вздрогнул. Пустая лавка звучала гулко, каждое потрескивание древесины отдавалось в груди. Он встал, закрыл блокнот, взял его с собой. Но у двери замер.        На улицу не хотелось.        Он уже тянулся к ручке, и тут же отдёрнул руку. Что-то двигалось в переулке. Тень? Или только игра ветра? Он оглянулся по сторонам.       — Тэхён?.. — неуверенно позвал он. — Ты… ещё тут?       Секунда тишины. Потом скрипнула ступень.       — Ты что, до сих пор тут? — голос донёсся сверху, Тэхён решил остаться ещё на пару минут, чтобы быть уверенным в том, что младший уйдёт.       — Я… — Чонгук сглотнул. — Там… как-то… темно. И странно. Я… Не мог бы ты… пойти со мной? До дома?        Парень нервно смотрел в чужие глаза, что даже в полумраке лавки горели янтарём.       — Или, может… Я могу остаться здесь? На час. Или до утра. Я не буду мешать. Честно. Я просто сяду где-то и ну…       Половица скрипнула, разрывая напряжённую тишину вокруг. Тэхён, спустившись вниз, подошёл почти вплотную к Чонгуку.        — Боишься, — склонив голову набок, утвердил Тэхён.        — Не совсем. Просто… всё это. И книги, и свет. И эти слова. Словно я что-то потревожил.        — Ночью Лавиния становится собой. Город не любит чужих. Но если ты впустил его в себя, он начнёт показываться. Не сразу, по капле. А когда уже слишком поздно, он поглотит тебя всего, сам, — он чуть усмехнулся. — Не самая утешительная мысль на ночь, да? — приблизившись к лицу парня, произнёс он дальше.        Под кожей лица ощущался очередной зуд, что толкает на действия всё тело.        — Не очень, — выдохнул Чонгук. — Мне просто… не хочется идти. Сейчас…        Тэхён кивнул. Протянул руку:        — Пошли. У меня тут небольшой кабинет наверху. Я иногда ночую прямо тут, так что думаю, места хватит. Можешь остаться. Если не пугает идея ночевать среди книг и моего хлама.        — А ты?        — Хотел домой, — Тэхён пожал плечами, — но могу пожертвовать собой ради сохранности твоей безопасности.        — Ты… разрешишь мне остаться?        — Я не злодей, Чонгук. Я же тебя не съем.        Он сказал это так спокойно, что Чонгук, наконец, выдохнул и кивнул. Поднялся за ним по лестнице, стараясь не смотреть на окна, где дрожали отблески фонарей от движущихся силуэтов.        Тэхён толкнул неприметную дверь на втором этаже и сразу включил торшер в углу: старый, с тканевым абажуром, дающий мягкий жёлтый свет.        — Диван, конечно, не самое приятное место для сна, но всё же куда лучше стула. Одеяло найдёшь в шкафу.        Чонгук наощупь шёл за ним. Стены шептали книжным запахом, а пол скрипел, не желая что-то отпускать. В кабинете было неожиданно тепло. Книги на полках стояли в хаосе: где-то стопками, где-то сползшие, с закладками, выцветшими от времени. На подоконнике — тетрадь с незаполненными страницами, рядом какие-то коробки. Тэхён, кивнув на диван, сказал почти весело:       — Не оборачивайся, если услышишь, как кто-то шепчет твоё имя.       — Очень ободряюще.        — Тут все любят шутки на грани.        Он вышел, прикрыв за собой дверь. Чонгук остался один. Шум улицы был едва слышен: глухой, как пульс под кожей. Он лёг, укрылся пледом, что нашёл в небольшом шкафу вместо книг. Долго лежал, слушая, как под полом скрипят доски: Тэхён, должно быть, двигается внизу, выключает лампы, расставляет книги. Или просто ходит, как тень, к которой привык за годы.        Но сон так и не пришёл. Чонгук ворочался на узком диване, укрытый мягким шерстяным пледом, подрагивающим от каждого сквозняка, дышащим вместе с домом. За окном темнело с неспешной тягучестью, как будто сама Лавиния не торопилась провалиться в ночь. Где-то внизу потрескивали половицы, тикали старинные часы, и Чонгук, не в силах больше выдерживать это ожидание, встал.        Он босиком спустился по лестнице почти крадучись, сам себе не желая признаваться, что ищет его. В лавке царила тишина, книги дремали, обернувшись в пыль и полумрак. Лишь в самом углу, за высокой полкой, отрезанный от всего остального мира, сидел Тэхён. Он не заметил Чонгука сразу, сидел, прислонившись к стене между полок, уставший, будто его вес вдруг стал неподъёмным. В его руках Чонгук заметил маску. Не простую, а вырезанную вручную, с потрескавшейся белой эмалью и затейливыми бронзовыми узорами, прикрывающую правую половину лица. Она была как ожог, невидимый днём, но жгущий ночью изнутри.       — Я всё равно её надену, — проговорил он тихо, почти беззвучно, не поднимая головы. — Я не позволю кому-то увидеть то, что так долго скрывал. Я спрячу тебя за ещё одной маской, — его пальцы погладили край, тот самый, где бронзового узора было больше всего. — Но я дам тебе выйти наружу, обещаю. Просто хватит тянуть меня к нему, слышишь?        Чонгук замер. Не дышал. Он не знал, к кому обращены слова. Но чувствовал, что не к нему.        — Я сделал её сам, — шепнул Тэхён. — Когда ты начала шевелиться внутри. Почувствовала его раньше, чем он пришёл? Или город уже знал, что он придёт? — он провёл пальцем по щеке маски. — Он специально заманил его сюда, я прав? Потому что я тебя не выпускал уже много десятилей. Потому что не хочу подчиняться ему и иду наперекор. Но я всё равно не позволю ни ему, ни тебе проглотить его.        И вдруг взгляд Тэхёна направился в сторону Чонгука. Он заметил его. Знал, что тот стоял рядом и слышал его. Маска под кожей особенно бурно реагировала, когда тот был ближе. Но даже тогда не стал прекращать свой монолог.       — Ты давно здесь?.. — Чонгук говорил почти шёпотом, боясь спугнуть.        Тэхён сидел, не шевелясь, а маска в его руках выглядела странно живой, неровный, контур дышал в такт его пальцам.        — Сколько — неважно, — ответил Тэхён, не отрывая взгляда. — Некоторые вещи требуют тишины. Даже если вокруг одни книги.        Чонгук подошёл ближе, колебался и всё-таки опустился рядом, на пол, притягивая колени к груди.       — Это маска для праздника? — осторожно спросил он, хотя слова, сказанные Тэхёном в тишине книг, всё ещё казались ему странными. — Она… выглядит красивой.        Тэхён чуть усмехнулся, едва заметно.        — Просто вырезал. Нечего было делать. — Он повернул маску в руках, не глядя на Чонгука.       — Я видел, как ты её держишь… Она что-то значит?        Тэхён молчал. Тонкая тень от края маски скользнула по его щеке, когда он повернул её внутренней стороной и приложил к своему лицу, примеряя в очередной раз. Но уже через секунду снова положил её на свои колени.        — Ты ведь знал, что я стою рядом? — спросил Чонгук тихо.        — Нет. — Ответ пришёл быстро, хоть и лживый.        — Но остался сейчас и не ушёл.       — Остался, — теперь Тэхён посмотрел на него, прямо, спокойно, чуть дольше, чем надо.        Между ними повисла тишина. Не неловкая, а устойчивая, как старая мебель, в которой уже давно никто не сомневается.       — Твоя маска… странная, — сказал Чонгук. — У других тоже такие? Или другие?        — Может, потому что я не такой, как другие, — тихо бросил Тэхён, взгляд снова скользнул к деревянному лицу в его руках. — Ты ещё не знаешь, что значит этот праздник. Он не такой, каким ты можешь его представить. И поверь, не всегда хочется видеть маску тех, кто её прячет. Потому я сделал свою, чтобы спрятать.       Чонгук не знал, что сказать. Но и не хотел вставать. Было что-то в этой тишине, в близости, которую они не называли, но которая, казалось, дышала между строк книжных переплётов и деревянных щёк. Он потянулся, чтобы почти нечаянно коснуться пальцами края маски. Тэхён не отдёрнулся. Только тихо сказал:       — Не всё, что кажется лицом, стоит узнавать.       И всё равно не отводил взгляда.       — А ты здесь родился? — спросил, не глядя на него. — В Лавинии.       — Да, — коротко. Ни раздражения, ни тепла.       — У тебя есть семья?       Пауза. Скрипнула створка где-то снаружи, как от чердака чужого дома. Внутри, в тишине, горела одна лампа, окрашивая маску в руках Тэхёна в янтарное.        — Была. — Он перевернул маску, скользнул пальцем по выемке у щеки. — Отец умер, мать… уехала. Я остался.       — Один?        — Здесь все немного одни.        Он сказал это без горечи. Констатация. Неважное. Но Чонгук ощутил, как между ними что-то сдвинулось на полшага ближе. Маска так и оставалась у него в руках. Казалось, что она была единственным предметом, что держал его в узде.       — А ты? — вдруг спросил Тэхён. — Тебя что сюда привело?        Гук вздохнул, откинувшись к стене.       — Я приехал узнать лучше про праздник. Сделать фото, написать статью. Мой босс нашёл книгу случайно. Узнал про Лавинию и отправил меня сюда. Но тут… Всё как будто… не так. И ты вдруг появился. И всё стало ещё страннее.       — Это я умею, — усмехнулся Тэхён тихо.       — Ты странный, — сказал Чонгук.       — Я знаю.        Чонгук хотел добавить что-то ещё, но язык стал ватным. Тело тяжёлым. Против воли глаза начали закрываться. Всё поплыло: лампа, маска, чьи-то тени на полу. Где-то под боком голос Тэхёна, едва слышный:        — Спи. Я отнесу тебя.        Чонгук попытался протестовать, но губы уже не слушались. Руки обмякли. Тэхён поднялся плавно, как зверь в сумраке, и легко подхватил его на руки, оставляя маску на полке между книг. Тот не сопротивлялся, лишь прижался щекой к плечу, словно давно знал этот изгиб.        Наверху, в тёмном кабинете, пахло пылью, бумагой и чем-то острым — запах чужой ночи. Узкий диван, покрытый старым пледом, принял вес тела. Тэхён опустился рядом, на краю, не решаясь дышать громко. Чонгук что-то прошептал во сне, но слов не разобрать. Тэхён смотрел в потолок.       Рядом дышал кто-то живой.

***

      Солнечный луч лёг на щёку. Чонгук поморщился, не сразу открывая глаза. Простыня под ним была чуть шероховатой, пахла травами и чем-то горьким, возможно, сушёной полынью. Он медленно сел, глядя на знакомые обои, на деревянную раму окна, на заломленную страницу в книге, оставленной рядом. Он был в комнате дома Сетты.        Но как? Он ведь засыпал в книжной лавке. Он точно помнил: угол дивана, щёку, упавшую на чужое плечо, и свет, ускользавший сквозь щели. А потом… темнота. Или… сон? Может, он всё выдумал? Может, разговор с Тэхёном, тени, маска — просто страшная игра подсознания?       Чонгук медлил, прежде чем встать. Край подола его рубашки был смят, похоже, его всё-таки кто-то переносил. Может, сам Тэхён? Хотя звучало как бред. Он спихнул всё на сон, напряжение и странный город, что его окружал.       Чонгук не стал слушать голос Тэхёна, что неоднократно говорил уезжать, не собирал вещи. Его сердце, как ни странно, не толкало его прочь. Оно хотело остаться в этом месте. Узнать его получше.       Чуть позже, ближе к обеду, Чонгук вышел за город. Не планируя куда, без цели, только с камерой через плечо. Дома редели, улицы становились тише. Он пересёк едва уловимую грань: там, где заканчивались мощёные тропинки и начинались уже травяные дорожки, расчерченные пыльцой и тенями деревьев. Он шёл, пока не услышал звук: мягкий, текущий, дышащий. И вскоре, между стволов, вспыхнула вода. Река.       Глинистый берег местами порос высокой травой. В тёмной воде, почти чёрной от густых деревьев по обе стороны, отражалось выцветшее небо, размытое, но живое. Он снял кроссовки, прошёлся босиком по краю, погрузил пальцы в воду. Та оказалась неожиданно тёплой, вязкой, и не хотела его отпускать. Он достал камеру. Сделал несколько снимков: гладь, отражение ветвей, разбросанные перья на поверхности. Потом, развернувшись, направился вдоль берега и вышел к поляне.       На ней были люди.        Трое, может, четверо. Кто-то копался в грядках, кто-то стоял у склонившегося яблоневого дерева. Они не посмотрели на него. Просто выполняли свою работу. Чонгук впервые увидел людей в этом городе, помимо Сетты и Тэхёна. Он сделал снимок, но почувствовал себя неловко и убрал камеру. Потом ещё один кадр, уже из-за спины, чтобы запомнить. Далеко, на пригорке, виднелась ферма — маленький домик с сеновалом, пара коров, сарай.        Лавиния, в которую он приехал, казалась другой. Здесь, за стенами города, всё было иначе. Но тем не менее оставалась всё той же Лавинией. Люди тоже были странными, работали на автомате, не замечая ничего вокруг. Чонгук сделал ещё пару снимков, прежде чем вернуться в дом Сетты.        Прошло ещё несколько дней. Чонгук не заметил точно, сколько. Три? Пять? Они стекали, как мёд: тягуче, без событий, но с нарастающим ощущением чего-то. Людей на улицах он почти не видел. Шторы были задёрнуты, двери закрыты. Лавка Тэхёна открывалась не каждый день, словно по настроению. Сетта больше молчала, чем говорила. А сам Чонгук ловил себя на том, что иногда не может понять: спит он сейчас или нет. Он видел, как кое-где в окнах ставили свечи. Кто-то рисовал на стекле белой краской, оставляя узоры. Появились ленты: красные и чёрные, перевязанные у порогов. Он пытался спросить, но никто не отвечал ему. Стоило Чонгуку только открыть рот, как человек, который ещё секунду назад был у своего дома, резко исчезал за дверью. А он оставался без ответов.       Тэхёна он больше не видел, хотя часто проходил мимо его лавки. Словно боялся показаться ему на глаза. Но чувствовал: тот и так знает, что Чонгук всё ещё в городе.       После того вечера в лавке и пробуждения в съёмной комнате, Чонгук долго думал, сон ли был о Тэхёне или всё же явь. Но исписанный и изрисованный блокнот в тот вечер давал чётко понять то, что это было реальностью. Но зачем мужчина отнёс его к Сетте ночью, всё ещё оставалось для Чонгука загадкой.       Чонгук не заметил, как сам праздник Масок наступил. Он не знал точной даты, не знал, как именно всё будет выглядеть. Но чувствовал всё. Воздух менялся. Даже утренний. Даже самый обыкновенный. Лавиния затаилась и ждала.       И Чонгук впервые боялся выйти наружу.

***

       Тэхён не помнил, как нёс его. Помнил только, как тело Чонгука было тёплым, расслабленным, не разум отказывался просыпаться, а город сам не хотел его будить. Он поднял его легко. В груди всё дрогнуло оттого, как он дышал: медленно, глубоко, с детской наивностью, доверчиво прислонившись к его груди. Он шёл улицей, и ни одна дверь не отворилась. Маска не давала покоя, желая вырваться наружу ещё до самого праздника.       И Тэхён знал, что она всё равно в этот раз не даст себя спрятать, как обычно.        Он надеялся лишь на то, что Чонгук послушает его. Уедет раньше, прежде чем город отберёт у него вспоминая, нацепив на него маску, которые носят тут все. Он оставлял его в комнате с тяжёлым сердцем, не до конца понимая, почему именно этот парень, незнакомец и чужак из внешнего мира, стал так близок его сердцу. Не понимал, почему мысли о нём всё чаще оставались в его голове.       Тэхён видел Чонгука на следующее утро у реки. Видел, как он ходил пустыми улицами, как хотел узнать ответы на все свои вопросы. Но уходил ни с чем. Он смотрел, но не приближался. Каждая его попытка стать ближе к Чонгуку, предупредить снова, обрывалась. Город всегда прятал его от Тэхёна. Между улочками домов, между деревьями, даже в собственной лавке, которую Чонгук, словно специально, обходил стороной.        Тэхён знал, что не сам это делал. Это город пресекал все попытки их встречи.        Праздник настал слишком неожиданно. Тэхён забыл, как это, когда маска вырывается наружу. Забыл, что люди не выходят не потому, что боятся, а потому, что готовятся.        Она появилась ещё днём, а не вечером, как это бывает всегда. Он проснулся от боли. Правая сторона лица горела, как будто её прижгли к раскалённому железу. Тэхён метнулся к зеркалу. В темноте глаза были слишком яркими, но он увидел её: грубую, чёрную, уродливо проросшую по скуле, к виску, врезавшуюся в кожу, будто язва. Он забыл, каково это — испытывать жгучую боль, когда маска прорывалась наружу.       Чувствовал то, что прятал в этой маске внутри.        Он чувствовал, как мысли о Чонгуке не утихают. Мужчина вспоминал его пальцы, дыхание, голос. Как хотел дотянуться, но не мог. Как ненавидел эту нежность внутри себя. Потому что Маска слышала. Это были настоящие чувства, заключённые в маску, и именно сейчас они стали в разы сильнее.       Вечер настал плавно, хотя для Тэхёна этот день было хуже предыдущих. Принять часть себя, маску, которая всегда жила громко внутри, не просто. Особенно если твоя маска — любовь. Но уродливая она из-за любви к мужчинам, таким же, как и сам Тэхён. Потому что грех. Потому что неправильно.       Он стоял перед зеркалом. Лампа давала тусклый ореол, подсвечивая только левую сторону лица. Правая уже была покрыта маской полностью. Живая. Как язва. Как проклятье. Он провёл по ней пальцами, остро, медленно, ощущая, как дрожала подушечка, как откликалась кожа. Он чувствовал её и знал, что она его чувствует тоже.       Тэхён закрыл глаза и поднёс к лицу другую маску. Ту, которую вырезал сам. Пальцы чуть дрожали от гнева, от бессилия. Он надел её поверх. Медленно. Почти с благоговением, не из любви, а из ненависти. Из-за того, что та была уродливым пятном на его лице. Он ненавидел её больше, чем сам город, чьим узником был с самого рождения. Ненавидел, когда другие смотрели на его маску в эту ночь. Потому сначала не позволял ей выйти, а сегодня скрыл её, всё так же не желая приковывать взгляд к ожогу на своём лице.        Он не хотел выходить. Не желал быть частью этого, так называемого торжества. Но должен был это сделать. Он, выйдя из дома одним из последних, стоял в дверях и вглядывался в улицу, где уже начинали загораться фонари: живые, тускло-жёлтые, налитые воском. Воздух пах гарью, воском и свежим хлебом: это было страшно, потому что это было по-настоящему.        Лавиния оживала только в этот вечер. Порождая маски на лицах людей и заставляя их выйти в ночь, заполнив собой пространство.        Все, кто прятались неделями, срослись с камнями, с трещинами в заборах, с изгибами корней под домами — выныривали. Они не надевали маски, потому что те сами выходили наружу. Чужие шаги звучали в унисон. В каждом окне дрожал свет. Каждый засов скользил с глухим щелчком, открываясь впервые за год.        Тэхён шёл медленно. Под собственноручно сделанной маской, что скрывала уродство его настоящей, которую он так ненавидел.        Он прошёл мимо своей книжной лавки, где ещё недавно Чонгук пытался понять хоть слово на мёртвом языке из книги. Мимо дома Сетты. Мимо той самой улицы, где впервые увидел его взгляд. Всё было на месте. Всё было, как всегда. Но ничего уже не было прежним.        В толпе он уловил движение — не лицо — тень. Как вспышку на воде. Как вдох между словами. Он знал: Чонгук придёт к площади.        Город сам захочет его пустить.        Захочет забрать себе.        И сердце, такое же, как у Чонгука тогда, забилось, как птица в клетке.

***

       Чонгук стоял у окна, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как откуда-то снизу, из живота, медленно поднимается тревожный холод. Праздник начинался, он чувствовал это каждой клеткой. Дом Сетты, обычно пахнущий сушёными цветами и пылью, теперь напоминал пустую раковину, будто всё живое из него на время ушло. Женщины он тоже не видел ещё с раннего вечера. Та растворилась или не хотела показываться на глаза.        Он слышал отдалённый шум, не голоса, нет. Что-то гулкое, как стук в землю. Треск ткани. Шорох. Лавиния переворачивалась на другую сторону, сменяя лицо. Чонгук не знал, выходят ли люди на улицы. Или прячутся. Но чувствовал, что не может больше оставаться в доме.       Чонгук, взяв камеру, повесил на шею, словно она могла защитить его от всех страхов, что разом легли на его плечи.        Он не знал, куда идёт, но оставаться больше не мог.       Дверь за ним закрылась глухо. Ночь, как тень, укрыла весь город собой, делая его ещё более мрачным и жутким, чем раньше. Улицы были другими. И это не было метафорой. Переулки, по которым парень проходил накануне, стали уже, сблизившись. Дома смотрели на него одинаковыми окнами, шторы, как зрачки, тянущиеся за каждым шагом. В воздухе пахло горьким дымом. Красные ленты теперь висели не только у дверей, но и на стенах, и между фонарями, как капилляры, переплетённые по всему городу.       Людей он не видел. Но чувствовал. За углом промелькнула тень. Шаги. Кто-то засмеялся или заплакал. Он не был уверен. Чонгук шёл дальше. Он не знал, зачем, но ноги несли его сами, город сам указывал ему правильный путь. Манил к самому своему сердцу.        Когда он свернул за угол, сердце его сжалось. Площадь была там, где ей не следовало быть. Он мог поклясться, что раньше здесь был перекрёсток, пара лавок, и проход дальше, к склону. Но сейчас город надвинулся на самого себя, перед Чонгуком раскрылась чёткая окружность: вымощенные камнем плиты, слегка блестящие, как после дождя, и в центре — фонтан. Он узнавал его. Он проходил мимо. Днём, несколько раз. Только тогда фонтан был сухим. Одиноким. И не стоял среди огромной площади. Он стоял на широкой улице под деревом. Но точно не в центре и не так. Вода струилась, вязкая, густая, в ней отражались лица. Искажённые. Чужие.       Чонгук сделал шаг, второй. Камера ударялась о бок, напоминая о себе. И всё было бы нормально, если бы не люди.       Они стояли вокруг фонтана. Кто-то сидел прямо на каменном бортике, кто-то двигался по кругу, неспешно, словно во сне. И лица. Вернее, то, что вместо лиц.       Ужас, который он увидел на чужих лицах, заставил всё внутри задрожать. Потому что чужие маски не были карнавальными. Они выросли. Прямо из кожи. Кто-то носил острые наросты, как щит из костей, лезущий из скул. У кого-то кожа лица была гладкой, перламутровой, покрытой трещинами, как засохшая глина. У одной женщины часть лба пошла пузырящейся тканью, покрытой глазами. Настоящими. И они моргали.       У некоторых маски были прекрасны, будто сделаны из золота и камней, но и они выглядели неживыми, как муляжи с сердцебиением. Чонгук сглотнул.       И только теперь понял — это не просто Маскарад. Маски были словно частью чужих лиц, и это пугало больше всего.       Он резко опустил взгляд, пряча глаза, будто это могло что-то изменить. Камера на шее казалась глупой, ненужной. Он всё ещё не понимал: сон это или нет. Дрожащими руками взял камеру и направил объектив в толпу. Сделал несколько снимков, пока его никто не заметил.       Но казалось, что его видели все.       Он был другим. На нём не было маски. Его лицо было идеально ровным, личным, без изъянов.       Именно поэтому оно и привлекало внимание.        Кто-то в стороне замер, скосив на него глаз, который стекал с переносицы в щёку, распадаясь на лоскуты плоти. Кто-то другой с лицом, похожим на кукольную трещину, наклонил голову, как птица, и замер. Маски на них не были надеты, они прорастали изнутри, из щёк, из век, из губ, сами кости решили стать декорацией. Кто-то шёл, оставляя за собой лёгкий след из свернувшейся крови. А кто-то смеялся, и этот смех был похож на крик, сливающийся с гудением воздуха, как будто сама площадь дышала.        Чонгук вдруг понял, что не может дышать.        Мир сгустился. Люди шли, танцевали, крутились под музыку, которую он не слышал. Или она была, но внутри. Внутри у каждого. И только у него её не было. Он сделал ещё один шаг, случайно столкнувшись плечом с мужчиной, у которого половина лица была гладкой, красивой, а вторая — запеклась, остекленела, покрыта трещинами, словно обожжённый череп.       — Извините… — выдохнул Чонгук.        Тот не ответил. Только уставился. Его глаза не моргали. Его губы не шевелились. И всё же Чонгук почувствовал, что его видят. Он прошёл мимо, всё быстрее, пока снова не оказался у фонтана. Только теперь из него поднималась тяжёлая, густая вода, как чернила, как нефть, с вкраплениями света, как кто-то бросил туда золото. Вокруг воды стояли дети. Маленькие. Без лиц.        Он не мог разглядеть их черты, только гладкие поверхности, как у старых фарфоровых кукол, без глаз, без рта. Один из них держал что-то в руке, может, яблоко, а может, человеческое сердце.         Чонгук судорожно сжал камеру.        Площадь была как живая. Дышащая, глядящая, полная чужих тел, чужих лиц, чужих глаз. И каждый взгляд щупал его изнутри, спрашивая:        «Почему ты ещё человек?».        «Почему ты ещё не надел свою маску?».        Чонгук обернулся — и почти сразу пожалел об этом.        Толпа теперь казалась не толпой, а единым организмом, где один человек продолжал другого: там, где заканчивалась спина, начинались чужие пальцы, где лицо терялось в тенях, из него прорастали ленты, похожие на сосуды. Женщина с разорванной кожей на щеке улыбалась, не замечая, как из уголка её губ ползёт не кровь, а нить: чёрная, шёлковая, впивающаяся в шею стоящего рядом мужчины. Он вздрагивал от этого, но не отступал.        — Глупый, — вдруг прозвучало.        Чонгук не понял, кто это сказал. Он крутил головой, все лица были обращены к нему, и определить, кто сказал это слово, он так и не мог. Кто-то прошёл рядом очень близко. На секунду плечи соприкоснулись. Холодные. Липкие. И когда Чонгук глянул, не успел рассмотреть лицо — только щель вместо рта, прикрытую сеткой.        Он снова поднял камеру. Руки дрожали. Нажал на кнопку — вспышка. И в этот миг весь шум площади затих, смолк, замер. А потом кто-то рассмеялся. Сухо. Пискляво. Как скребли по стеклу. Он сделал ещё шаг назад. Камень под подошвой заскользил, и он едва не упал.        За фонтаном в тени сидел кто-то. Человек? Тень? Маска? Лицо было вытянуто, с провалами вместо глаз, а вместо рта зияла чёрная дыра, из которой капала вода. Или нет.        Голос внутри него — не его — прошептал:        «Ты забыл, где выход».        «Ты пришёл не смотреть. Ты пришёл выбрать».        И только в этот момент он увидел, что на поверхности фонтана — отражения.        Всего вокруг, кроме его собственного.        Голос двигался внутри его головы, по стенкам черепа, обволакивал изнутри. Не мужской. Не женский. Не человеческий.        «Ты не хочешь быть один».        «Ты не хочешь быть собой».        Он не заметил, как сделал шаг. А потом ещё один. Люди расходились, пропуская его. Давно ждали этого. Фонтан был больше, чем казался издалека. Вода в нём была мутной, серебристо-чёрной, и в ней растворялись тени. Поверхность дрожала, как дыхание.        «Коснись».        «Ты тоже хочешь стать красивым».         «Хочешь быть принятым».        Чонгук дрожал. Он не понимал, двигается ли сам, или кто-то ведёт его. Он протянул медленно руку. Пальцы тянулись к поверхности, в которой не отражалось ничего, кроме чужих лиц.        Маски оборачивались. Дышали. Шептали.        «Просто дотронься».        «Ты увидишь себя настоящего».        «Ты станешь частью».        «Ты тоже можешь. Ты…».        — Не трогай.        Голос — реальный. Резкий, низкий, как удар колокола в грудную клетку. Чонгук отдёрнул руку и обернулся.        Тэхён стоял прямо перед ним.        Маска была словно вырезана из старого фарфора, белого, с сетью тончайших трещин, пробегающих по поверхности, как по стеклу, готовому вот-вот лопнуть. Вдоль правой стороны — густой, изломанный узор: бронза и золото, как кто-то пытался скрыть ожог позолотой.        Маска скрывала что-то за собой. Под ней кожа была иная. Сама ткань тела соткалась в отпечаток: огненный, болезненно-красный, живой. Это не было гримом. Это было его лицом.        Тэхён стоял совсем близко. Но голос не исчез. Он вился за спиной, заползал в уши, оседал внутри, шепча, будто знал, где больнее.        «Он не остановит тебя навсегда».        «Ты можешь всё ещё коснуться».        «Ты должен».        — Стой, — Тэхён шагнул ближе, резко, властно.        Рука схватила запястье Чонгука мёртво-жёстко, но живая. Не позволила дотянуться до воды.        — Пошли.        Не было ни вопросов. Ни объяснений. Только сжатие пальцев и движение. Тэхён отвёл его прочь, сквозь маски, что дышали; сквозь лица, что не были гримасами боли.        И только уходя, Чонгук понял: голос всё ещё шепчет. Но теперь тише. Словно Тэхён защищал его своим присутствием.       Они шли быстро. Тэхён не отпускал его руки. Узкие улочки скручивались, как кишки живого тела, и город дышал, не камнем, не деревом, а чем-то иным, влажным, вязким, оседающим на кожу. Тени тянулись по стенам, не поспевая за светом, фонари шептались друг с другом лентами, дрожащими от ветра.       Чонгук глядел только в спину Тэхёна. Маска всё ещё была на нём, и он не мог видеть лица. Только шею, затылок, алые волосы, что выбивались из-под чёрного капюшона накидки.       Он сразу был в ней? Почему Чонгук тогда не заметил её?       Голос, который хотел забрать его себе, там у фонтана, замолкал. С каждым поворотом, с каждым новым переулком, всё тише, тише… пока не исчез совсем.       Они вошли в тёмное здание. Скрипнула дверь, за ними хлопнула тяжёлая тишина. Запах книг, сухой пыли и лампового масла охватил Чонгука почти нежно. В этой тишине не было чужих голосов. Только дыхание: его и Тэхёна.       — Это твоя лавка? Почему она? — хрипло спросил он.       — Здесь безопасно. — Тэхён отпустил его руку, прошёл внутрь лавки, зажёг лампу.        На деревянных стеллажах — книги. Тысячи. Старыми корешками, поеденными временем, подпертые камнями. Некоторые, казалось, шевелились, когда он моргал.       — Что это всё значит?.. — он сделал шаг вперёд, обернулся. — Что происходит с этим городом?        Тэхён не сразу ответил. Повернулся к нему боком. Маска на лице трескалась бликами от пламени, бронзовые узоры стекали.       — Сначала сядь, — голос Тэхёна звучал тише, чем на площади, срываясь на глухую усталость.       Он вновь взял чужое запястье, оплетя его пальцами, и провёл Чонгука внутрь, к старому кожаному дивану у низкого столика. Усадил его, а после сам опустился рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы тепло касалось плеча. Маска всё ещё была на нём: белая, с трещинами, бронза стекала по правой щеке. Чонгук не выдержал.       — Ты можешь… снять её?        Тэхён посмотрел на него, долго, взвешивал. Потом медленно оттянул ремешок, маска сдвинулась вбок, но тут же его лицо скрыл капюшон. Только тень, гладкая линия подбородка и голос.       — Лучше так, — он выдохнул. — Потому что ты не готов увидеть то, что скрывается за ней.        Чонгук сглотнул. Тишина в лавке ощущалась, как кокон, глухой и вязкий.        — Объясни мне. Я… я думал, что сошёл с ума.        Тэхён чуть склонил голову.        — Это не безумие. Это город. Он живой. Всегда был живым, — мужчинам провёл пальцем по краю маски. — Я родился уже обречённым на страдания тут.        — Но почему это происходит? Почему у всех маски?.. — Чонгук говорил быстро, сбивчиво. — Почему я их слышал?       Тэхён закрыл глаза, как от боли.       — У каждого, кто здесь живёт… есть вина. Страх. Ложь, — он поднял взгляд. — Этот город тянет их наружу. Он питается ими. Маска — не украшение. Она то, что выходит из-под кожи, — он провёл рукой по воздуху, очерчивая невидимую линию. — У кого-то она уродлива, у кого-то прекрасна. Но суть та же. Это то, что мы несём в себе, и то, что не спрятать здесь.       — Но почему? — Чонгук почти не дышал. — Город всегда был таким?        — Нет. Мать рассказывала, что когда ещё её мать жила в этом городе, всё было иначе. Лавиния дышала жизнью. Пока один мужчина не убил себя. Никто не знает, почему и зачем, но именно тогда всё и началось. Говорят, что его душа не смогла найти покой, что её не приняли небеса из-за греха, а ад отказался от такой. И она нашла пристанище в самом городе. Стала его частью, — голос стал глуше, горше. — Тогда у каждого и появилась своя маска и каждый стал проклятым. Жить веками, замереть в возрасте между двадцатью и тридцатью годами, — Тэхён выдохнул, сбрасывая с плеч громоздкой рюкзак. — Все тут живут не один десяток лет. Кто-то не одну сотню. Но порой город манит чужаков. Таких, как ты. Чтобы жителей стало больше. Я видел, как они сходили с ума. Видел, как менялись, — он сжал ладони. — Они забывали себя, то, кто они и кем были раньше. Город поглощал их, и Праздник Масок становился тем самым необратимым шагом. Стоит коснуться воды в фонтане, и твоя маска станет частью тебя. Я пытался уехать, но каждый раз возвращался. Город не отпускал. Тогда я решил, что если уж остаться, то хотя бы помочь тем, кто ещё может уйти.       Чонгук опустил глаза.        — Почему ты хочешь помочь мне?        Молчание разрывало воздух тонкими нитями. Потом почти шёпотом:       — Потому что ты ещё не один из нас. Но если останешься — станешь, — Тэхён чуть повернулся к нему. — Потому что я видел, как ты смотришь. На мир. На людей. И ты ещё… можешь быть живым. Это не твоё место, и тебе нужно бежать отсюда прочь. Пока оно не поглотило тебя. Уже начинает.        — Но если я уйду, то ты?.. Ты останешься здесь?        Тэхён не ответил. Только маска скользнула в сторону, снова закрывая правую половину лица. Бронзовый узор поблёскивал в тусклом свете, как ожог.        — Нужно подождать до рассвета, — Тэхён не ответил на чужой вопрос, потому ответ и так был очевиден. — Утром всё будет иначе. Тогда я помогу тебе уйти.        Тишина в лавке становилась мягче. Стены сами удерживали ночь, не давая ей разрастись до крика. Чонгук сидел молча, обхватив себя за плечи, глядя куда-то в пол. Его дыхание чуть дрожало, а внутри не утихла площадь: эта плотная, давящая, хоровая.       Тэхён молча подвинулся к Чонгуку ещё ближе. Его движение было осторожным, будто он боялся спугнуть. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, затем медленно протянул руку, коснулся запястья парня.       — Иди ко мне, — мягко, почти шёпотом.       Он потянул его к себе, и Чонгук, немного колеблясь, подался ближе. Тэхён подхватил его затылок ладонью, аккуратно направляя, и уложил чужую голову себе на колени. Спина того легла вдоль небольших диванных подушек, колени немного подогнулись. Тэхён остался сидеть, не откидываясь, чуть склонился над ним и медленно провёл пальцами по его волосам, тихо, с тем вниманием, которое оставляют только для дорогих.       — Так лучше.        Тэхён гладил его волосы. Осторожно, почти рассеянно, не осознавая, как нежно двигаются пальцы. Они касались прядей, скользили за ухо, задерживались на виске.       Чонгук не сразу решился спросить:        — А твоя маска?.. Что она значит?        Тэхён ответил не сразу. Движение руки не прерывалось, но стало медленнее.        — Я вырезал её сам. Из старого фарфора, нашёл обломки на чердаке. Склеил. Добавил бронзу, — он выдохнул. — Это было… нужно. Чтобы скрыть настоящую.        — Настоящую?        — Она не из фарфора. Она… часть меня. Выросла. Слева — гладкая, как стекло. Справа — будто пламя, что прожгло до кости, — Тэхён провёл пальцем по краю маски. — Иногда я думаю, что город вытянул это из меня, как яд, — и тихо усмехнулся. — Или как любовь. Только любовь, которую нельзя отдать женщине. Любовь к мужчине обжигает, потому что она неправильная. Все знают, что значит моя маска, потому держатся подальше.       Чонгук дышал ровнее. Пальцы Тэхёна теперь запутывались в его волосах, касаясь кожи у затылка. С каждой минутой тяжесть в теле уходила.       — Прости… — прошептал он, не открывая глаз. — Я, кажется, не могу…       — Спи. — Тэхён склонился ближе, слегка поднимая низ маски вверх и коснувшись губами лба. — Я здесь.       Он остался. В этой позе, с его головой у себя на коленях, с маской, которая больше не казалась щитом, а стала частью тела. Смотрел в тусклый свет, гладил чужие волосы и впервые за долгое время позволил себе остаться рядом до самого утра, охраняя чужой сон.

***

       Утро в лавке не наступило сразу. Оно подкралось почти незаметно, едва тронув пыль на подоконнике, размыв тусклым светом рёбра книжных полок. Воздух стоял плотный, тёплый, с запахом бумаги, дерева и чего-то едва уловимо живого, как дыхание сквозь сон.       Чонгук проснулся первым.        Сначала не понял, где он. Под головой не было подушки, чьи-то пальцы, всё ещё слабо сжимающие его колено, будто сторожившие. Он медленно приподнялся и… замер.        Тэхён спал.        Его голова теперь покоилась на коленях Чонгука. Маска — фарфоровая, белая, вся в трещинах и тонких бронзовых узорах — лежала на полу, чуть в стороне, как опавший лепесток. Её гладкая улыбка была пуста. Но на лице Тэхёна не было пустоты. Не было и покоя.       Правая половина его лица, будто вспыхнувшая под кожей, застыла в ожоге. Живой, извивающийся узор, проросший изнутри, охватывал висок, щёку, чуть не доходя до губ. Как корни, как шрамы, как пламя, застывшее в теле. Плоть казалась неровной и чужой, словно бы даже не принадлежала человеку.       И всё же… она была красивой. По-своему. Жуткой, но красивой. Настоящей.       Чонгук не дышал.       Он осторожно провёл пальцами по виску Тэхёна, не касаясь ожога, рядом, где кожа ещё казалась мягкой. Лишь тогда заметил: по линии шеи, вдоль ключицы, проступали знакомые узоры. Те же, что были на маске. Ещё вчера он не видел их там.       Маска не исчезла.       Она осталась на нём. Не фарфоровая — другая. Настоящая.        Не как у остальных, вывороченная из лица. А вырезанная из судьбы. Город не отпустил его. Чонгук почувствовал, как что-то холодное сжалось внутри. Понял: это не сон. Ни он, ни площадь, ни слова Тэхёна ночью. Это всё происходило. Это город. Это место. Это — живое наказание. Он склонился ниже, почти касаясь губами волос Тэхёна. Тот что-то тихо выдохнул, не просыпаясь. Как ребёнок, которому снится буря.        И только сейчас Чонгук понял: этот человек, этот странный, тихий, чужой, он держал его всю ночь. Спал у него на коленях. Показал лицо. Показал слабость.       Но даже показав, остался в маске. Потому что город этого не прощает.        Чонгук не хотел касаться. Но рука сама потянулась. Осторожно, почти нежно, боясь потревожить боль, Чонгук провёл подушечками пальцев по краю ожога. Там, где кожа ещё жила, но уже начинала меняться. Где граница между человеком и чем-то иным казалась невыносимо тонкой. Тепло. Не горячо, не обожгло, но под пальцами дрожала плоть, которая не должна была дрожать. Как если бы он тронул не кожу, а ткань чужой судьбы.       В этот миг Тэхён вздрогнул.        Его веки встрепенулись, лицо чуть исказилось, и он резко, тяжело вдохнул, как утопающий, выныривающий из воды. Чонгук едва успел отдёрнуть руку.        Он поднял глаза. Их встретил взгляд — мутный, тяжёлый, как вода, долго стоявшая в колодце. В нём не было злости. Только страх.        — Прости… — прошептал Чонгук, не зная, за что именно.       За прикосновение? За то, что увидел? За то, что теперь знал?       Тэхён сел. Его пальцы автоматически нащупали маску на полу, но он её не надел. Лишь сжал ту, оберегая. Потом выдохнул и посмотрел на свои ладони.       — Она не ушла, — сказал он тихо. — Значит, город решил.       — Что?        Тэхён провёл рукой по лицу, по ожогу. Закрыл глаза. Его плечи дрожали едва заметно, как от холода, которого не было.       — Маски появляются только в ночь праздника. Один раз в год. Когда город позволяет жителям стать собой, настоящими. Или… теми, кем они боятся быть, — он замолчал. — Утром они исчезают. У всех. Кроме тех, кто нарушил волю города.       Чонгук молчал, стиснув пальцы на ткани штанов, пытаясь сдержать собственную дрожь.        — Я помогал, — продолжил Тэхён. — Я показывал чужакам путь назад. Ты не первый, кого я вывел. Но ты станешь последним.        Он поднял голову. Глаза теперь были яснее, но внутри обугленная тишина.        — Если маска остаётся… это значит, что город заберёт тебя. По-настоящему. Медленно. Он сотрёт тебя изнутри. Шаг за шагом. Не сразу. Но… ты начнёшь слышать. Слова. Молитвы. Приказы. И однажды… ты подчинишься. И умрёшь.        Чонгук слушал, не дыша.        — Это будет не смерть, — прошептал Тэхён. — Это будет растворение.        И в этом слове было нечто страшное. Не исчезновение, не гибель. А то, как город втягивает в себя всё живое, оставляя вместо тебя шелест маски. Чонгук подался ближе, медленно, как тень, и опять невольно коснулся ожога. Снова.        На этот раз Тэхён не отпрянул. Только сжал пальцы в кулак. Чонгук отдёрнул руку, решив, что мужчине причинило боль его касание. Но Тэхён мягко обхватил чужое запястье, возвращая ладонь снова на свою маску.        — Мне больно… не от касания, — выдохнул он. — А оттого, что это может быть последний раз, когда я чувствую тебя как человека.        И в этом было страшнее, чем в любом кошмаре.        Чонгук молчал долго.        Он сидел полубоком и всё ещё держал ладонь на щеке Тэхёна, на его настоящей, исполосованной горящими нервами маске. Но не говорил. Боялся нарушить хрупкую тишину, в которой оба слышали только утро, затаившееся под книжными полками, и отголоски слов, от которых мир будто треснул.       — Она не делает тебя уродливым, — всё же заговорил Чонгук, внимательно изучая чужое лицо.        Тэхён не сразу понял, о чём он. Но взгляд Чонгука, внимательный, ясный, смело направленный на его лицо, говорил сам за себя.       — Я… не знаю, почему, — продолжил он. — Но я смотрю на тебя, и мне не страшно. Даже наоборот, — он улыбнулся чуть неловко, с оттенком смущения. — Словно я знаю тебя. Как будто… давно.        Тэхён опустил глаза. Его пальцы, лежащие на маске, напряглись, но он не убрал руки.        — Ты единственный, кто сказал это, — глухо произнёс Тэхён. — Все, кто видели меня и знали природу маски, всегда смотрели и презирали.       Чонгук покачал головой.        — Они просто глупые.       И эти слова прозвучали тише всего, что он говорил за эту ночь, но в них была та хрупкая решимость, которая иногда встречалась в голосе перед тем, как сделать первый шаг в пропасть.        Тэхён вскинул на него взгляд.       — Нам нужно выбраться из города, пока он не поглотил тебя. Мы пойдём вместе. Заберёшь всё, что тебе нужно. И я выведу тебя. Но, — Тэхён встал и надел капюшон, а маска всё ещё оставалась в его руке. — Город не отпустит нас просто так.       Чонгук тоже поднялся. Внутри что-то сжималось, как от нехорошего предчувствия. Но страх отступил. Осталась только уверенность, не в себе, а в мужчине, который будет рядом с ним.       Тэхён повернулся, распахнул дверь, и солнечный свет тут же погас.        Они шли быстро, почти не говоря. Дом Сетты оказался ближе, чем казалось ночью: всего в паре улиц от лавки, но сам путь до него будто растянулся. Улицы были те же, вывески, окна, карнизы, но… что-то было иначе.        Свет. Он был не таким.        Холодное, бледное утро не приносило тепла. Ветер выл между домами, будто в каждом переулке кто-то затаился, следил, дышал. Тэхён крепче сжал ладонь Чонгука. Тот ничего не сказал, только кивнул, чувствуя, как пальцы мужчины дёргались, как в слабом напряжении, и Тэхён сдерживал что-то большее, чем просто тревогу.        Вещей было немного, Чонгук собрал их быстро. Футболка, пара джинс, зарядка от камеры, рюкзак. Сетты не было, только следы от бокалов на столе и странно размытая зеркальная поверхность в прихожей, словно кто-то прикасался к ней изнутри.        Когда они вышли, город уже изменился.       — Это… — Чонгук не договорил.       — Лабиринт, — тихо ответил Тэхён, не отпуская его руки. — Он не отпускает. Он чувствует нас.        Дома сдвинулись. Не сразу, не резко, но крыши начали меняться местами, словно кто-то в небе перекладывал их, играя в страшную, живую головоломку. Переулки исчезали. Там, где была площадь, теперь — тупик. Где стоял фонтан — глухая стена.        Тэхён ускорил шаг, потянув Чонгука за собой.        — Только не отпускай мою руку. Что бы ты ни увидел.        Город и вправду ожил. На стенах проступали лица, не полностью, но уголки губ, глаз были вытянуты в болезненной усмешке. Они глядели следом. Некоторые шевелились. Холод становился невыносимым, утро вдруг сменилось поздним осенним вечером. Небо над головой было серым, и по нему медленно плыли обрывки чёрного дыма, точно город начал дышать.       — Тэхён… — прошептал Чонгук, дрогнув.        — Всё нормально, — резко отозвался тот. — Иди за мной. Смотри только на меня.        Они шли по краю исчезающей улицы, вдавливаясь в стены, поворачивая туда, где ещё миг назад был проход. Город не просто путал их, он сжимался, как зверь, прижавшийся к добыче. Камень становился мягче, стены пульсировали. За одним из углов слышался шорох, как шаги, повторяющие их собственные, но с запаздыванием в полудыхании.       — Сюда, — прошептал Тэхён, и они свернули.        Но Чонгук оступился. Словно земля под его ногами качнулась. Воздух стал липким, густым, как смола. Он почувствовал, как что-то хватает его за запястье, холодное и скользкое, будто влажная рука выросла из стены.        — Тэхён! — вырвалось из горла.        Он дёрнулся, но не мог вырваться. Камера ударилась о грудь, застёжка рюкзака отлетела, хлопнув в воздухе. Пальцы — чужие, живые, тонкие — продолжали тянуть его в тень между стен.       — Чонгук! — голос был рядом, и уже через миг — тепло. Настоящее. Ладонь Тэхёна схватила его. Жёстко, до боли, до судороги.       Рывок, и тьма отступила.       Чонгук упал, вдохнув резко, шумно, в горло влетела гарь. Он обхватил колени руками, но Тэхён не дал ему замереть, поднял и прижал к себе, одной рукой удерживая за спину, другой защищая от стен.       — Говорил же. Не отпускай, — хрипло выдохнул он. — Он чувствует. Он хочет тебя.        Чонгук кивнул, лицо побледнело, руки дрожали. Он не знал, что это: галлюцинация, иллюзия или что-то настоящее, но страх был реальным. А потом, почти сразу, Тэхён услышал голос.       Он был другим. Глубже, чем в ту ночь, когда звал Чонгука к воде. Этот голос не шептал, он дышал. Город заговорил с ним:       «Ты снова предаёшь меня».        «Ты ведёшь его прочь».       «Ты принадлежишь мне».        «Он будет принадлежать мне тоже».       Тэхён стиснул зубы, и шаг его сбился, как сердце нырнуло в ледяную воду.        «Ты был частью меня, Тэхён. И ты знал правила».       Он замедлился.       — Нет… — выдохнул Тэхён. — Нет, я не позволю.       — Что? — Чонгук, всё ещё держась за него, поднял взгляд.        — Ничего, — глухо ответил Тэхён, снова потянув его за собой. — Идём.       Но с каждым поворотом голос становился ближе. Громче. Тэхён чувствовал, как город тянет не только Чонгука, теперь он тянул и его. Но Тэхён не думал отступать. Он бежал, крепко сжимая чужую руку, не позволяя Чонгуку остановиться ни на миг.        Их шаги замедлились только тогда, когда последние дома остались за спиной. Ветки густого леса сомкнулись над тропой, расчерчивая небо тонкими прожилками. Тишина была абсолютной: ни птиц, ни ветра, ни эха. Только дыхание, быстрое, сдавленное, как после бега.        Чонгук остановился первым. Обернулся. Город исчез. Не в буквальном смысле, он всё ещё был позади, но уже заволокся пеленой, выцвел, стал неуловимо тусклым, как старая фотография.        — Мы… выбрались? — прошептал он.       Тэхён не ответил. Стоял, выпрямившись, как струна. Губы приоткрыты, глаза стеклянные. Он слушал.       — Тэхён? — Чонгук коснулся его плеча.       — Тсс, — тихо. — Он всё ещё говорит.       — Кто?       — Город.        Голос не был человеческим. Он не звучал во внешнем мире: бил изнутри, рождаясь в сердце, в горле, в самом черепе. Тэхён качнулся, как от удара. Пальцы, дрогнув, отпустили руку Чонгука.       И в ту же секунду Лавиния заговорила снова. Нечеловеческим голосом — старым, как камень. Шёпотом и хором, женским и детским, то близко, то из самой земли:       «Ты знал. И всё равно привёл его к краю. Ты думал, я не увижу? Ты думал, я забуду, кого ты спасал до него? Ты думал, я прощу?».        «Ты мой. Ты был моим с рождения. И если ты ушёл, значит, должен сгореть».        Тэхён вздрогнул всем телом. Лицо исказилось. Чонгук тут же поймал его за запястье.        — Нет, — хрипло выдохнул Тэхён, — не делай этого. Если он почувствует, что ты всё ещё рядом…        — Заткнись, — Чонгук сжал его руку сильнее. — Я не отпущу.        Он не сразу заметил, как изменилось лицо Тэхёна. Сперва лишь край челюсти, где под кожей что-то дрогнуло. Потом висок, шея. Прямо на глазах по правой стороне тела маска начала проступать ещё сильнее. Она не просто появлялась, она росла. Медленно, болезненно, как нарыв, как выжженная бронза, плывущая по телу.       — Нет, — Тэхён задохнулся, — нет… он меня не простит. Я нарушил его закон. Я должен был слушать, а не идти против.        — Заткнись! — повторил Чонгук и шагнул ближе.        Он обхватил ладонями лицо Тэхёна. Почувствовал жар. Маска обжигала, как металл. Но Чонгук не отдёрнул рук.       — Ты не уродливый, — прошептал он. — Даже сейчас. Даже если эта маска вырастет до неба, ты всё равно останешься собой. Ты тот, кто спас меня и ещё много других жизней. Тот, кто делал это бескорыстно. Тот, кто тронул моё сердце.       Тэхён тяжело дышал. Ему было трудно сфокусировать взгляд. В глазах было столько боли, что всё тело раздирало изнутри. Но когда Чонгук приблизился и поцеловал его, всё замерло.       Поцелуй был неровным. Трепетным. Чонгук не знал, что делает. Только чувствовал, как дрожат пальцы на щеках, как сокращается расстояние, как жар чужой кожи врезается под кожу. Тэхён не отпрянул. Он прижался к нему, впервые. Обнял, притягивая чужое тело ближе к своему собственному.       Ветер стих. И вместе с ним голос.        Маска дрогнула. Застыла. А потом начала осыпаться. Как старая глина, как шелуха, которой не место на чистом мраморе. Тэхён стоял посреди леса, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, всё ещё ощущая прикосновение. И впервые за все эти годы в его груди было не пепелище, а пульс.       Тэхён медленно выдохнул и открыл глаза. Чонгук всё ещё стоял рядом, не отпуская его лица из своих ладоней. Тот самый свет, который прежде прятался за дымом города, теперь пробивался сквозь кроны деревьев, слабый, нерешительный.       — Пойдём, — хрипло сказал Тэхён.        Он поднял руку и уместил её на чужую, слегка сжимая и улыбаясь.        Они шли долго. Лес сменился полем, поле — выжженной полосой земли, где не росло ничего, только редкие костяки деревьев, будто город вырвал из них жизнь, когда те посмели быть слишком близко к его краю. Тэхён всё ещё не отпускал руку Чонгука. Двигался молча, иногда оглядываясь, всё ещё ожидая, что Лавиния окликнет. Но позади было только небо, впервые чистое, впервые бескрайнее. Дорога началась внезапно. Пыльная, с трещинами, с полосами, едва видимыми под слоем гравия. Чонгук узнал её сразу: трасса. Настоящая. Та, где когда-то проезжал автобус, та, с которой он впервые ступил на границу Лавинии. И то, что раньше казалось обычным, теперь было чудом. Мир за пределами города существовал.       Тэхён остановился на обочине. Его глаза были полны напряжения, но он дышал свободно.       — Это… — начал он, но замолчал.       — Это просто дорога, — выдохнул Чонгук, глядя вперёд. — Значит Лавиния позади, и нам нечего бояться.       Прошло минут двадцать, прежде чем за поворотом показались фары. Машина старая, пыльная, с погнутым бампером, остановилась в паре метров от них. За рулём сидел мужчина в бейсболке.       — Чего стоим? — крикнул он в открытое окно.        — Нам бы в сторону города, — сказал Чонгук.        — Ну, садитесь, пока не стемнело.        Они устроились на заднем сиденье. В салоне пахло табаком и пластиком. Тэхён прижимался к дверце, смотрел в окно, напряжённо, будто мог проснуться в любую секунду.        — Всё нормально, — прошептал Чонгук, коснувшись его колена. — Это реальность. Мы выбрались.       Тэхён кивнул, но не сразу ответил.       — Я не знаю… куда мы едем, — сказал он. — Не знаю, как… всё устроено.       — Ты не был за пределами города?       — Никогда. Я родился там. И… не знал, есть ли что-то ещё. Я слышал, что есть, но… никто не решался уйти.       — Сейчас двадцать первый век, — мягко усмехнулся Чонгук. — Ты много упустил. Будет странно. Но ты справишься.        — Как ты думаешь… — Тэхён замолчал, ловя собственные мысли. — Что со мной будет? Без него?       Чонгук посмотрел на его лицо. На правой скуле всё ещё оставался лёгкий след, тонкий, как ожог от ветра. Но глаза Тэхёна были живыми.        — Я не знаю, — ответил Чонгук честно. — Но пока ты ничего не знаешь, я помогу. Буду рядом, пока не научишься.       Тэхён выдохнул. Сквозь стекло виднелся закат. Впереди — ели, машины, остановки и совершенно другой мир, в котором Тэхён ничего не понимал.       Но главное — был путь. И они шли по нему вдвоём.       Тэхён долго молчал. За окном уже мелькали редкие фонари, травяные холмы, бледные столбы света. Он смотрел на дорогу, не веря, что она настоящая, и вдруг тихо, почти шёпотом, сказал:       — А если я научусь… Ты… оставишь меня?       Чонгук повернулся к нему. Несколько секунд молчал. Потом медленно, казалось, каждое слово рождалось изнутри:       — Нет. Потому что ты не груз. Ты мой путь, — он улыбнулся сдержанно, по-доброму. — Я не держу тебя рядом, Тэхён. Я хочу быть рядом.        Тэхён не ответил. Только закрыл глаза на секунду. Улыбка дрогнула на губах, впервые — настоящая. Спокойная.        Впереди гудела трасса. Где-то вдалеке зажигались окна чужих квартир. А в тишине салона они сидели рядом, переплетая пальцы рук в замок, который не смог разрушить даже призрачный город.