Сложный Выбор 2. Забери мое сердце.

Туман, застилающий глаза, все никак не желал спадать, вбрасывая разгорячённому разуму лишь отрывки. Серые, невнятные, но хоть какие-то отрывки. Взрыв бомбы вдалеке, кот, вцепившийся когтями в форму, стальная хватка руки, затянутой в белую перчатку. Мысли смешались в странный водоворот, а адреналин все бил и бил в крови, вынуждая сердце сокращаться в несколько раз активнее. От частого дыхания кружилась голова, руки холодели, а ветер, бьющий в лицо, совершенно не улучшал положение. Нет, это были не предсмертные конвульсии или агония. Это был бред. Бред, в какой впадает человек, когда что-то или кто-то ломает его маленький картонный мирок и психика даёт сбой. Страшный необратимый сбой из-за какого нарушается все, от хода мыслей до сердечного ритма. И все же из отрывков постепенно складывалась одна-единственная картина, что вызывала отвращение не только к самому себе, но и к окружению. Такое жгучее чувство ненависти и осознания, а вместе с ними и необратимость совершенного. Дрезина, Майор, станция, Министр Обороны, машина — Смит не пытался вникнуть, не обращал внимания на взгляды, обращённые к его персоне, и даже толком не смотрел по сторонам. В ушах до сих пор звенело, перед глазами стоял столб огня, вздымающегося в небо, а руки, словно являясь отдельной от хозяина частью, трепетно прижимали к груди кота, как последний спасательный круг. Мозг попросту отказывался принимать увиденное, отнекиваясь и отбрыкиваясь от правды. Что ж… Это было нормально. Отрицание, как известно, помогает смягчить удар, давая время психике, принявшей на себя самый страшный выпад, подготовиться к восприятию реальности. Это не столько сознательный акт, сколько инстинктивная реакция, подобная внезапному вздрагиванию, или слезам от лука. Мгновенный, бессознательный отказ признаться себе, пока разум, словно сбоящий терминал, перегруженный информацией, выдавал ошибку. И ведь сам он, Уинстон Смит, был живее и здоровее многих сейчас. Ни царапинки, ни синяка, ни кровоподтёка. У него ничего не болело, не зудело, а если бы и был какой-то дискомфорт — пробить барьер шока он все равно бы не смог. Стальной многотонный барьер, сотканный подсознанием из страха, отчаяния и горького непринятия собственной беспомощности в тот самый момент, когда ключ выпал из руки проводника прямо в головном составе поезда. А если бы… Мысли обо всем этом отдавались тупой болью где-то в затылке, словно предостерегая Уинстона от неверного шага. Впрочем, думать он и не собирался, погрязнув где-то во времени и совершенно абстрагируясь от реальности. От суровой, отвратной реальности, что скалила на него свои острые клыки правды. Клыки, готовые впиться в тонкую шею, превращая ту в кровавое месиво и окончательно добивая проводника. И все же шагнуть прочь из этого состояния его буквально вынудили, когда до слуха, сквозь толщу белого шума, звенящего неутихающей мелодие, донеслось громкое и раздраженное «Смит». Но плевать, как это звучало, важно было то, кому принадлежал голос, озвучивший фамилию незадачливого проводника. Голос, какой отпечатался в сознании, казалось, навсегда, становясь не то кошмаром, не то странного рода воспоминанием, не внушающим чего-то определенного. — Смит! — В который раз произнес Саргас, собираясь с минуты на минуту уже потянуться рукой и встряхнуть паренька, с коим сидел в одном салоне автомобиля. Благо, этого не потребовалось, ведь пустой взор наконец приобрел хоть какой-то блеск, а на самого Майора в тот же момент перевели слегка рассеянный взгляд. — Неужели. Я уж думал, сейчас сознание потеряете. Вы слышали, что я сказал? — Я… — Проводник, словно вынырнув из под толщи воды, был совершенно дезориентирован, подобно новорожденному котенку, только увидевшему белый свет. — Нет… Прошу прощения, я прослушал. — Я так и понял. — На удивление без всякой злобы или сарказма произнес военный, поворачиваясь к оппоненту корпусом и не отрывая собственных глаз от чужих. — Повторяю: в связи с увиденным и тем, что я забрал вас с поезда, министр поручил мне присмотреть за вами, а значит, какое-то время вы будете со мной под одной крышей в целях безопасности. Вам ясно? Смысл слов, каждое из каких было по-военному выточено и не имело ничего лишнего, подобно искусно огранённому алмазу, практически оборвался ещё в самом начале из-за глубоко потрясенного разума, что отказывался воспринимать всякую информацию, блокируя восприятие и заставляя проводника вновь и вновь теряться в пространстве, наблюдая, как картинка пред глазами начинает медленно плыть. И все же прийти в себя вынудили такие простые, но тяжёлые и пугающие слова «под одной крышей». Майор что, в прямом смысле забирал Смита к себе под крыло, как уличного котенка? Но это ведь бред! — Но… Погодите… — Тупая боль, мешающая в полной мере подобрать слова, ужасно тормозила мыслительный процесс, заставляя на мгновение сильно зажмуриться и только потом вновь широко раскрыть глаза, да бы смахнуть пелену и в очередной раз столкнуться взглядами с Майором. — Почему с вами? Разве меня не отправят назад? — Нет, вас не отправят назад. Неужели вы до сих пор не поняли? — Густые брови сами собой поползли вниз, к переносице, изменяя спокойный лик военного на раздраженный, каким тот и был в большинстве своем на поезде. — Вы, Смит, свидетель событий, о подробностях каких не должна знать общественность, кроме узкого круга лиц, конечно же. Потому теперь вы обладатель договора о неразглашении государственной тайны, при нарушении которого вас велено незамедлительно расстрелять. В любой другой момент Уинстон бы громко, яростно запротестовал от одного только последнего слова, что холодило кровь в жилах и так беспрекословно отрезвляло. Но сейчас, на заднем сидении государственного автомобиля, чья обивка разительно отличалась от жёсткой и негостеприимной ткани общественного транспорта, такое пугающее слово «расстрелять» теряло краски, без каких и живого отклика, соразмерного угрозе, разум не выдавал. Однако отсутствие этого самого отклика не означало отсутствие осмысления всего сказанного, что, в свою очередь, вызвало в душе целый рой новых вопроса, сил задать какие попросту не было. Адреналин уже давно вывелся из крови, оставляя тот самый эффект, сравнимый не то с пустотой, не то со свинцовой тяжестью, которой вдруг наливалась каждая мышца в меру подтянутого тела. Хотелось выть, царапать искусственную кожу и просто наконец уткнуться лицом в яркую, даже слишком яркую для этой серой страны шерсть кота, мирно свернувшегося в клубок на самых коленях. — Разве это не странно? — Глухо произнес проводник, позволяя пальцам на мгновение утонуть в этой притягательной густоте остевого волоса, что сейчас был подобен скорее антистрессу, нежели природному щиту от холода. — О чем вы? — Мгновенно отозвался Герхард, как-то по-особому выразительно поднимая одну из бровей. — О том, чтобы жить «под одной крышей». — Ещё тише прежнего ответил Смит, будто силы и впрямь покидали его с каждой секундой все быстрее. — Это не моя приохоть, Смит. Будь моя воля — вы бы уже лежали в первой попавшейся канаве. — Ни капли сарказма или хотя бы тени шутки в этих словах не прозвучало, отчего любой другой бы уже наверняка покрылся мурашками, но Уинстон лишь усмехнулся. — Вы прямо сама «оригинальность», товарищ Майор. — Усмешка вышла кривой, почти болезненной, как и весь тот сарказм, какой язык выплюнул скорей как защитную реакцию, на какую хватало фантазии. — Полковник. — Неожиданно высокомерно поправил того мужчина, позволяя себе на мгновение опуститься до бахвальства и тут же принять прежний, серьезный вид. — И не вам говорить об оригинальности. Впрочем, оставим споры, они нам все равно сейчас ни к чему. — Мощный торс в мгновение откинулся обратно на спинку сиденья, принимая прежнее, комфортное для позвоночника положение. — В моем доме достаточно места, чтобы вы пробыли там пару месяцев до момента, пока не придет распределение и мы с вами не попрощались навсегда. Пальцы, затянутые в некогда белые, а теперь посеревшие от грязи и пыли перчатки, мерно принялись постукивать по подлокотнику двери, за стеклом какой то и дело мелькали густые кроны деревьев. Туда, в начинающую темнеть реальность, проводник выглядывать почти не осмеливался, лишь изредка бросая скупые взоры на попадавшиеся одинокие дома, чей вид говорил лишь о том, что они были давно заброшены и думать о причине, повлёкшей за собой подобное, Уинстон не желал. — Выходите. — Вновь разрушил наступившую в салоне тишину Саргас, стоило только машине почти неощутимо качнутся на месте, полностью останавливаясь и знаменуя окончание такой долгой и далёкой от приятного поездки. На этот раз за стеклами, за место крон деревьев, полей и брошенных хижин, высился густой смешанный лес с одной стороны и чуть менее высокий, но все же приличный забор с другой, за чьими толстыми стенами, даже при большом желании и сноровке, разглядеть ничего не выходило. Хотя, Уинстону-то и не было нужно, так как его сознание ограничивалось лишь базовым приемом и отдачей информации, лишь бы только не переходить ту тошнотворную черту, вмиг способную утянуть бывшего проводника в бурный поток воспоминаний, ощущений, а самое главное — осознания, от какого он все это время бежал. Двери автомобиля хлопнули почти неслышно, стоило только двум мужчинам шагнуть прочь из теплого салона в прохладную осеннюю слякоть, чьи ветра так и направили пробраться под плотно застегнутые одежды, совершенно не предназначенные для нахождения за пределами теплых вагонов поезда. Шофер, выполнивший свою прямую работу, не дожидаясь лишних слов или окликов, плавно нажал на газ, вынуждая машину стремительно полететь дальше, навстречу скорому дождю и ночи, медленно начинающей ползли по ещё светло-серому небу. Джек на руках недовольно заерзал, пряча рыже-белую мордочку в сгиб чужого локтя и тем самым выказывая явный намек на дискомфорт, поделать хоть что-то с каким Смит попросту не мог. Ему самому вдруг стало до глубины души неуютно посреди безлюдной дороги, на какой компанию ему составлял только Майор, что тут же двинулся в сторону, к высоким, кованым воротам, на каких красовалась увесистая, сделанная явно вручную буква «С». Тяжёлый замок, висящий в отведенных под него же прорезях и блокирующий любое движение, вскоре послушно поддался не менее массивному ключу, который Саргас без лишних промедлений выудил из под неприметного камушка, стоящего под сенью очередного лиственного дерева. Только зайдя за металлические прутья, Уинстон смог в полной мере осознать, о каком же «доме» говорил его бывший начальник и почему считал, что им двоим хватит места. Вместо офицерской казармы, в каких, как представлял проводник, жили все, кто хоть сколь-нибудь был похож на Герхарда, или уединенной частной квартиры с видом на оружейный завод, что считалось в Хельмере высшим пилотажем престижа, взору проводника предстал полноценный особняк, какие он видел разве что в газетах под заголовками об изъятии частной собственности. Двухэтажный, раскинувшийся на много метров в обе стороны и казавшийся большим не только для одного, но и для трёх человек, он тяжело взирал своими темными окнами на прибывших, гордо вздымая чуть потрескавшуюся местами отделку и голые ветви некогда зелёных кустов, посаженных прямо под окнами первого этажа. Долго, впрочем, рассматривать здание Смиту не позволил громкий, устрашающий лай, раздавшийся прямиком с небольшой террасы у входа, до какой взгляд ещё толком не успел дойти. Там, подобно единственному законному владельцу всех имеющихся здесь земель, гордо стоял большой, даже слишком большой породистый пёс, чьи уши стояли внимательным, почти агрессивным торчком, а длинный, пушистый хвост замер у лап, не давая толком понять: броситься он сейчас на них или радостно прижмет уши. — Бартос, ко мне! — Майор, шедший на пару-тройку шагов впереди Уинстона, мигом, не взирая на собственные форменные штаны, присел на корточки, раскидывая руки в таком чистом, дружелюбном жесте, что на мгновение проводник не поверил глазам, решив, что ему это просто чудится. Неужели их суровый Саргас мог таки обращаться хоть к кому-то настолько искренне и добродушно? Пёс, до этого явно примеряющийся не то к броску, не то к чему по хуже, и следящий за чужаками, посмевшими ступить на его территорию, в считанные секунды растерял всякую охранную спесь и, подобно пули, рванул с террасы прочь, чуть ли не сшибая своего хозяина с ног, чтобы тут же начать со всей собачьей радостью лезть ему в лицо языком, от какого Саргас то фыркал, то отворачивался, но впервые за последние дни улыбался, да так чисто, так спокойно, что по позвоночнику бежал липкий холодок. Кот тем временем протестующе выпустил когти, больно впиваясь прямо в рукава, а уже через них и в кожу незадачливого проводника, что и сам, признаться честно, побаивался собаки таких внушительных размеров и с такой зубастой пастью. «Они явно друг друга стоят» — промелькнула в голове запоздалая мысль, когда Саргас, наконец перестав трепать собаку за ушами и по бокам, тяжело поднялся обратно на ноги и выпрямил широкую спину, явно прибывшую не в самом лучшем состоянии после событий на поезде. — Место. — команда сорвалась с уст начальника поезда практически буднично, но животное тут же среагировало, встрепенулось и, переставая вилять хвостом, в лёгком темпе побежало прочь от хозяина, прямиком к массивным закрытым дверям, ключ от каких, если судить по прежнему опыту, снова лежал где-то рядом. Так оно и оказалось. Стоило только мужчинам взойти по каменным ступеням, как теперь уже Полковник сунулся к стоящему рядом массивному цветочному горшку, из под какого вскоре извлёк заветный серебристый ключ, тут же вошедший в замочную скважину и провернувший механизм замка. Двери, под давлением тяжёлой военной руки поддались, впуская первым делом не законного хозяина, а пса, скользнувшего в образовавшуюся щель и исчезнувшего во тьме коридора. Похоже, его «место» было не на улице, как о том в начале подумал бывший проводник, а где-то там, в недрах этого старого и явно хранящего не одну историю здания. — И это все принадлежит вам? — Подал уже чуть более окрепший голос Уинстон, когда двери за его спиной вновь сошлись, отделяя все нарастающие порывы холодного ветра от просторного помещения прихожей, где, как заметил проводник, не было ни одной чужой пары обуви, ни одного пальто или шляпы, указывающей хоть на какое-то присутствие посторонних или постоянных жителей. Неужели Саргас жил в таком большом доме один? — А вы видите здесь кого-то ещё? Или вы из тех, кто правда верит, что частной собственности в нашем государстве не существует? — Последние слова вышли, как того наверняка и хотел Майор, особенно ядовитыми, совмещая в себе не столько иронию, сколько странное высокомерие, прокладывающее меж ними глубокую пропасть. — Я из тех, кто предпочитает не высказывать свое мнение в присутствии посторонних. — Произнес Смит, позволяя голосу вмиг ощетиниться мелкими шипами брони, на какие последовала незамедлительная реакция. Уже почти разувшийся Герхард, стоящий полубоком к своему вынужденному гостю и явно не ожидавший подобного выпада, на мгновение замер, чтобы после, не торопясь, слегка повернуть голову в чужую сторону. Лицо его, как искренне полагал Уинстон, способное выражать либо гнев, либо отвращение, вдруг совершенно не к месту исказилось озорной, в некотором роде заговорщической ухмылкой, какой одаривают, разве что, покладистое животное, наконец правильно ткнувшееся носом в подставленную хозяйскую руку. — Я отведу вам гостевую комнату на втором этаже, но предупреждаю: если ваш кот посмеет что-то здесь испортить, то шкуру спускать я буду не с него, а с вас. — Угроза, высказанная скорее для галочки, нежели с реальным посылом к действиям, что было понятно на каком-то глубоком, интуитивном уровне, неожиданно задела внутри Смита неизвестную ранее тонкую струну, пославшую в разум несдержанный порыв, что легко можно было списать на стресс, который всё ещё сжимал сердце в своих стальных тисках, не дающих вздохнуть полной грудью и посмотреть своему страху в лицо. — А вы со всеми, кого имели, так себя ведёте? — Это был не укор в полной его мере, даже не претензия. Скорее нечто среднее между неуместной шуткой и вырвавшейся наружу обидой, саднящей душу с того самого момента, как он вышел прочь из злополучного кабинета начальника поезда. Тогда, под покровом садящегося солнца Великого Государства, он так, или иначе, но дал свое вынужденное согласие, опускаясь на твердые колени военного и подставляясь под сильные руки, так жадно, а вместе с тем и нежно принявшие сделать то, о чем Уинстон ранее не мог и помыслить. Но что было самым страшным во всей той ситуации, чей след до сих пор горел клеймом на душе: ему понравилось. Казалось, подобное не могло в здравом уме отзываться в разуме ничем, кроме стыда и дискомфорта, но вместо них мужчина испытывал лишь легкое игровое покалывание в позвоночнике, пока фантазия подбрасывала то самое, острое ощущение заполненности. Улыбка, ещё несколько секунд назад благоговейно царившая на лице Саргаса, вмиг сменилась ничем иным, как нарастающим оскалом, а брови, вслед за нарастающим пожаром в глазах, поползли к переносице, искажая точеный лик до неузнаваемости. Ладони сдались в тяжёлые кулаки, пока сам Полковник за один широкий шаг оказался прямо перед Уинстоном, втыкая ему палец в самую грудь с таким нажимом, что там обязательно должен был налиться болезненный синяк. — Никогда. — Начал он, понижая голос до рычащей угрозы, способной разорвать любую преграду на своем пути. — Никогда не смей упомянуть это в присутствии хоть одной живой или не живой души. Ты меня понял? — Чего это вы так вспыхнули, сэр? — Вместо ожидаемого страха, какой побежал бы по жилам у любого здравомыслящего человека, по венам Смита вдруг разлился горячий, как расплавленный свинец, гнев, граничащий ни то с истерикой, все ещё впитавшей на переварит сознания, ни то с искренним желанием отпустить кота на пол и с размаху врезать в это холеное личико. — Не зазнавайся, Уинстон. — Процедил сквозь зубы в ответ Герхард, но палец неожиданно убрал, выпрямляясь во весь рост и будто бы стараясь внутри потушить пламя, какое вспыхнуло так не кстати. — Не зазнаваться? Может ещё молчать в тряпочку или ноги вам целовать? — Не унимался бывший проводник, наконец выпуская из рук зашевелившегося кота, что с радостью приземлился на свои пушистые лапки, не издав при этом ни звука. Вместо ответа, какого от него так явно жаждал бывший подчинённый, Саргас лишь тяжело вздохнул, плавно разворачиваясь и направляясь прочь от прихожей, от холода, и, в частности, от Смита, раздувающего ноздри все сильнее. Никакого смысла и уж тем более желания вступать в спор с этим «баластом», коим его окрестил про себя военный, у него не было, а от того и стоять на месте казалось глупостью. — Вас что, совесть совсем не мучает? — Продолжил Уинстон, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не шагнуть следом, не ввязаться хвостом за этим, в некотором роде, величественным человеком. — Вот ни капли? — Не вижу для этого поводов. — С весомой толикой безразличия соизволил ответить мужчина, с каждым шагом удаляясь от проводника все дальше. — Не видите поводов? — Глаза Смита сами собой округлились, причем ни то от шока, ни то от ещё большей злобы, какую он испытывал не за себя, не за кота, а за тех невинных, кого убило взрывом. — Неужели вам настолько плевать на всех тех, кого вы повергли в пламя? На то, что именно вы стали причиной их гибели? И на то… — На мгновение он запнулся, ощущая, как сердце сжалось особенно сильно. — На то, что вы сделали со мной. С последними словами удаляющаяся фигура вдруг замерла, будто кто-то невидимый обратил ее лёгким взмахом волшебной палочки в статую. Тяжёлую, угрожающе большую статую, тишина с чьей стороны пугала похлеще всяких криков. Секунды, вторая, третья и даже ставшим прерывистое дыхание Смита медленно, но верно сошло на нет, а сам он, подобно кролику, заслышавшему шорох, замер, безрезультатно стискивая ладони в кулаках, какие даже при желании не поднял бы на человека, сильнее его в несколько раз. Полковник стоял так, посреди длинного коридора, ещё долгие несколько секунд, прежде чем руки его медленно потянулись вперёд и Уинстон, хоть и не мог видеть то собственными глазами, всеми фибрами ощутил, как медленно, палец за пальцем, военный принялся стаскивать с широких, теплых ладоней перчатки. Первой на пол упала правая, превращаясь в бесформенную, несуразную кучу ткани, потерявшей былой светлый лоск и требующая теперь не мало сил для его возвращения. За ней, не задерживаясь дольше, чем положено, соскользнула и левая, приземляясь с лёгким шуршание аккурат рядом. Лишенные своей некогда белоснежной брони, ладони медленно опустились вдоль тела, пока сам Саргас, откровенно не торопясь, с какой-то непередаваемой грацией повернулся обратно, позволяя лицезреть то, чего Уинстон испугался по-настоящему. Полковник не хмурил густые, светлые брови, не скалил ровные, почти белые зубы, даже не сжимал кулаки. Все самое страшное и ходящее душу собралось в голубых глазах, ставших вдруг на порядок темнее и заимевших в себе непередаваемый, холодный огонек. Вместо слов, криков или тихого, неразборчивого шёпота, Герхард медленно, почти гипнотически направился обратно к тому месту, где ранее уже стоял, вынуждая Смита неосознанно, почти на инстинктах попятиться назад, пока лопатки с глухим стуком не упёрлись во входные двери, а чужое дыхание не обожгло лицо. Да, Саргас не стал держать дистанцию, не стал даже давать намека на личное пространство, подходя так близко, как только мог и наклоняясь прямиком к лицу оппонента. В такой непозволительной близости, какую ранее Герхард позволял себе всего единожды, было что-то до одури пугающее и вынуждающее сердце то пропускать удар за ударом, то пускаться в пляс. — Если мне прикажут сделать это ещё раз. — Одна из рук, будто специально давая проследить весь ее путь, угрожающе плавно поднялась вверх и упёрлась совсем близко к чужой голове, пока вторая, точно так же неторопливо, потянулась вперёд и легла прямо поверх такого хрупкого, а вместе с тем и такого важного для человека горла. — Я сделаю. И мне будет глубоко плевать на каждого, кого этот взрыв заденет, покалечит или убьет. Потому что это моя обязанность и долг. Потому что мне за это платят и дают лавры. Потому что мне глубоко плевать на всех, кто находится вокруг. — Пальцы на горле не сжимались, не давили, просто лежали молчаливой угрозой, что ощущалась впервые настолько близко. — И пока ты здесь, я точно так же могу сделать с тобой все, что захочу и мне никто, слышишь, никто не скажет и слова. — На мгновение он опустился ещё ниже, опаляя горячим дыханием линию чужой скулы и оставляя на той скупой, но такой многообещающий поцелуй, ни то помечая свою же добычу, ни то обозначая даже сейчас то, насколько развязаны у него руки в отношении мужчины перед собой. — Потому будь хорошим мальчиком и, может быть, я все же сжалюсь над тобой. Я ясно выражаюсь? — Ясно. — Почти неслышно прошептал одними губами Смит, поднимая глаза во тьму потолка, будто там, среди досок и краски, мог находится заветный ответ на какой-то глубоко личный вопрос. — Вот и славно. — Тон его, после стены холода, вдруг явственно пропустил нотки почти интимного одобрения, с каким Полковник плавно отстранился назад, вновь выпрямляясь и, не смотря на проводника, окончательно разворачиваясь прочь.