ATTITUDE

      Для чего люди танцуют? Ради эмоций, впечатлений, настроения, новых знакомств.       Кто-то считал своим долгом оказаться проводником в мир страсти и наслаждения через танец, кто-то просто ловил удовольствие от того, как двигался, и как люди вокруг, слившись в единый организм, двигались следом в одном ритме. А кто-то просто погружался в атмосферу и плыл по своему собственному течению, наплевав на ритм. Но всё же многие приходили сюда не просто праздно отдаваться музыке, всему виной было влияние, влияние танца и танцора на человека.              Attitude славился не только обстановкой, приятным приглушённым освещением и разнообразием вечерней программы. Популярность, разросшаяся вокруг клуба, привлекала многих, побуждала чаще заходить на мероприятия и наслаждаться припасёнными в рукавах удовольствиями. И одним из подобных удовольствий был он. Самая яркая жемчужина пятничного вечера. Дьявол, сошедший на землю в поисках наслаждения. Чёрт среди вечно снующих Ангелов и нежных созданий. Единственный, кто ставил мир на колени одним лишь томным взглядом. Рядом с ним любой показался бы простаком и ничего не осознающим в мире страсти и развлечения юнцом. Пышущий изнутри неприкрытой похотью, он топил в ней присутствующих без надежды на спасение, с лукавым прищуром и озорной ухмылкой сам купаясь в восторженных и липких взглядах.       Ему нравилось это чувство, когда он одним своим видом и появлением вызывал тихие вздохи и томление, лишь ступив на открытое пространство отведённой для шоу зоны мягкой поступью и плавностью движений. Не любитель броскости и открытой роскоши, он предпочитал в своём образе простую, но удобную одежду: классические брюки были его главным оружием, приятно и выгодно подчёркивая своей узкостью крепкие бёдра и выразительные ягодицы, удобная обувь позволяла лучше контролировать сцепку с полом, белоснежные рубашки, плотно заправленные в брюки для большей выраженности фигуры, были раскрыты наполовину, открывая взорам посетителей гладкую подкаченную грудь и верхний ряд едва выглядывающего из-за края пресса, а неизменные кожаные подтяжки, служившие лишь приятным аксессуаром, будоражили сознание и подбрасывали в головы толпы совершенно непристойные картинки о том, что именно можно этими самыми подтяжками сделать. Минимум украшений на руках и шее, единственное, что он надевал на свои выступления постоянно, так это гладкий серебряный крестик на длинной цепочке, приятно устроившийся чётко в центре груди, а так же простые кольца-серьги и изящные очки в тонкой оправе, как финальный штрих всего великолепия. Лаконичный, сдержанный мужчина с виду, но такой развратный и сексуальный под светом софитов.       Attitude не вводил как таковых ограничений, лишь оставлял за посетителями несколько правил, которые нельзя нарушать: танцоров руками не трогать, секс не предлагать, агрессию и жадность до тесных контактов держать при себе. И Чимин этими правилами нагло пользовался: с каким удовольствием он сначала разжигал своим присутствием в людях тоску и голод по плотским наслаждениям, а, когда эффект был достигнут, уходил, оставив всех в разочаровании и жажде новой встречи. Зрители пожирали его глазами каждый вечер пятницы, впитывали кожей мимолётную доступность, без устали просили и желали видеть этого Дьявола в приватной комнате для более тесного контакта, но Чимин всегда отказывал в подобном и не соглашался ни с кем на личные встречи ни за какие деньги, кроме одного-единственного исключения. Был среди посетителей всегда тот, кому и этого публичного танца недостаточно. Был тот единственный, его «исключение», ради кого Пак соглашался на приват, закрыв под замок свои устоявшиеся правила и отбрасывая неприступность.       Он всегда сидел в третьем ряду, не слишком близко, но и не слишком далеко, пряча себя в полумраке зала только ради того, чтобы Чимин сам искал его глазами в момент своего триумфа. Строгий на внешность и на взгляд, с идеальной стрижкой и укладкой, галантный и до ужаса правильный он вызывал в парне непреодолимый трепет и урчащую зверем дикость, сдержать которую было невозможно. Он приходил каждую пятницу ближе к полуночи, всегда заказывал выдержанный виски и обязательно двойную порцию, чтобы снять скопившееся за неделю в теле напряжение сначала алкоголем, а потом уже и личным временем за закрытыми дверями. Никогда не переходил черту, установленную правилами заведения, никогда не делал что-то против воли Чимина. Всегда услужлив. Всегда сдержан. Всегда — лишь к нему.       И в эту ночь он вновь был здесь. Чимин даже сквозь стены, зал и коридоры, чувствовал его незримое присутствие, пока готовился к своему выходу в маленькой комнате, отведённой под гримёрную. Глядя на себя в зеркало и ища в отражении хоть какие-то изъяны, парень проводил с нажимом подушечкой большого пальца по нижней губе, предвкушая особенный вечер и стараясь сделать себя ещё привлекательнее, чем мог быть. Хотел понравиться. Хотел быть идеальным для него. Сегодняшний вечер казался ему каким-то другим, мир будто замедлился вокруг, сдерживая людей и их желания и утягивая Пака куда-то в центр назревающего урагана. Откуда-то взявшиеся в груди трепет и нетерпение заставляли глубже втягивать воздух через нос, вглядываться в отражение, ждать и жаждать. Так хотелось скорее оказаться с ним наедине, сбросить груз работы и ответственности хотя бы на час, предаться не только отдыху и тихим личным разговорам. Ему не терпелось сесть к мужчине настолько близко, чтобы даже сквозь оставшееся между ними расстояние чувствовался жар разгорячённой кожи и возбуждённый частый пульс, бьющий в горле глубоко под кожей. Чимин жаждал, всем сердцем жаждал приватной беседы и его рядом с собой.       Сколько бы не судачили вокруг, Пак не продавал себя, как порой это было принято в их тесных и особенных кругах. Не делил с толстосумами постель, не считал себя частью элитного эскорта, застряв при этом в клубе среди танцующих ради денег женщин и мужчин. Как и большинство из всех здешних работников, он слишком глубоко тонул в рутинной работе, растрачивая себя за неделю до предела, и только в пятницу мог отпустить себя и всё накопленное здесь, на сцене, чтобы после уйти на заслуженные выходные. Танец для него — это свобода самовыражения, которой он зачастую был лишён. Танец — момент, когда мир переставал сам вращаться вокруг и отдавал себя в его руки, уверенные и крепкие, только ради того, чтобы быть раскрученным в том темпе и настроении, что так ему не доставало. «Carpe diem» — константа пятничного вечера и ночи, девиз, служивший спасательным кругом в пучине трудовых будней, маяк в его бурлящем океане проблем и событий. И именно это Чимин чаще всего себе повторял, выходя к зрителям на сцену: «Лови момент, Чимин. Всё, что у тебя есть, — это здесь и сейчас. Взгляды. Желание. Жар чувств и эмоций. Это твой момент».       Зал в эту ночь уже привычно молчал, предвкушая очередное потрясающее представление. Сцена была приглушена рассеянным белым светом, топя пространство вокруг неё в кромешный полумрак, пилон сиял в лучах софитов, отбрасывая блики на впереди сидящих людей. Выигрышная обёртка манила недоступностью, красивая, яркая, будто Чимин в ней — лакомый кусочек самого вкусного в мире десерта. Таким парня видели из зала, таким он и сам себя ощущал каждый вечер в стенах Attitude: нужным, желанным, но ужасающе недосягаемым.       — После выступления тебя пригласили в приват. Но постарайся сосредоточься на танце, меньше думай о том, что будет после. — Безразлично и буднично проговорил администратор, тщательно сверившись с программой вечера и составленным для парня расписанием. Чимин, бросив на него совершенно незаинтересованный взгляд через зеркало, облизнул языком сухие от волнения губы. Его не волновало выступление, все вокруг, в том числе солирующие танцоры и сотрудники клуба, знали, что на сцене ему не было равных и осечки быть не могло. Он — профессионал, знающий себе и своему таланту цену.       — Кто? — Единственное, что порой его беспокоило, так это обилие многих заинтересованных в нём людей, потому он и спросил об этом, распахивая белую рубашку на груди больше, чем на три пуговицы. Не было желания делить своё время с кем-то, кто смог перекупить его присутствие у его желанного клиента.       — В этот раз за твоё внимание почти подрались, но это снова тот же мужчина. — Ответил администратор, отходя немного в сторону и пропуская взмокшего от пота танцора в гримёрную, что скользнул в коридоры за сцену сразу, стоило его музыке закончиться. — Твой выход. Не задерживайся.       Чимин, ничего на замечание не ответив, взял из футляра заранее подготовленные очки и медленно надел на себя, стараясь при этом не задеть идеально уложенные волосы на висках. Всё перестало его волновать. Где-то там, в зале, сидел он. И он ждал.       Главным в его выступлениях всегда была музыка, именно она помогала дать людям то, что невозможно получить в обычном мире обыденности и рутины. Подобранная настолько идеально, она сливалась с движениями танцора в одно большое жаркое нечто, грозившее сжечь клуб до основания за каких-то коротких три минуты с небольшим. Чимин всегда подходил серьёзно к выбору композиции, считая именно музыку — основой своей танцевальной прелюдии. Размеренная, погружающая, чувственная, она настраивала не только его на нужный ритм вечера, но и глубже опускала в страсть и разврат всех присутствующих в зале.       Он вышел из темноты, скользя по начищенному паркету плавными шагами под медленный темп звучащих эхом нот. Смотрящий испод полуприкрытых век через прозрачные стёкла очков, поворачивающий голову в выгодном для него положении, бросая взгляд то в одну сторону, а после, совсем закрыв глаза, — в другую, настраивая толпу и её настроение под себя. Не коснулся пилона, решив сегодня действовать иначе, только шагнул ближе к сидящим людям в зале к краю небольшой сцены, чтобы наполовину оставаться в полумраке и призывая свет работать на него. Белая рубашка натягивалась под каждым движением плеч и рук, рукава были привычно закатаны до локтей, открывая запястья жадным взорам, охваченные тонкими серебряными браслетами.       Шаг за шагом, выразительно изгибаясь и касаясь пальцами оголённой взмокшей от духоты груди, Чимин плыл в мелодии белой дымкой, прячась в тени только для того, чтобы показаться вновь на свету в ещё больше расстёгнутой рубашке. Пуговица за пуговицей, изящно раздеваясь по пояс, он жаждал внимания, взглядов, вздохов и накатывающего возбуждения публики, стремясь отдать им всего себя, чтобы тот, кто неотрывно смотрел на парня с третьего ряда, вновь ощутил на себе его влияние. Они оба за этим здесь: за недосягаемостью, робкими касаниями, тихими голосами в приватной комнате после каждого подобного выступления. Дающие себя друг другу сдержанно и дозированно, чтобы интерес, зародившийся между ними в полумраке пятничного вечера, звал скорее вернуться и на следующей неделе за новой порцией.       Смотря на каждое движение и ловя мимолётные взгляды, брошенные в зал, мужчина из третьего ряда внимательно за всем наблюдал, неторопливо потягивая виски, и не мог поверить, что однажды жизнь преподнесла ему такой дорогой подарок. Случайно забредя в клуб в один из пятничных вечеров, он думал, что реклама заведения — лишь хорошо раскрученная утка, на которую ловили всех и каждого, только бы побольше заработать. И он, охваченный любопытством, повёлся, решив, что выпьет стаканчик-другой перед новыми выходными, не надеясь на что-то стоящее. Так ещё в своей жизни Чон Хосок не ошибался, ведь под грудой пайеток и напускного лоска его ждал неогранённый алмаз.       — Слишком прекрасен… — Шептали рядом каждый вечер, пока на сцене, сотканный из тьмы и света, будто в огненном шторме бушевал он. Точёный, как само искусство, он плыл по паркету в плавных и изящных движениях, что сменяли друг друга под невероятно правильно подобранную музыку, что лишь увеличивала интерес к его персоне. Тогда Хосок впервые в своей жизни заплатил за приват в надежде познакомиться с Чимином ближе, но ему отказали. Отказали и в следующий, когда Чон попробовал вновь, и в третий тоже, объяснив, что именно этот парень не берёт приватные встречи, ограничиваясь лишь выступлением. И тогда, немного обдумав свои прошлые ходы, мужчине пришлось действовать куда искуснее, чтобы он, наконец, оказался услышан.       В один из вечеров, когда Чимин только готовился к своему выходу, один из сотрудников клуба принёс ему маленькую коробочку. На вопрос о том, кто именно послал подарок, ему было сказано, что это просто «Джентльмен в костюме-тройке», что приходит каждую пятницу отвлечься и отдохнуть. Чимин, осторожно развязав атласную белую ленту, с удивлением обнаружил внутри футляр с очками в тонкой оправе, поверх которых лежала карточка. Для чего ему послали подобный аксессуар он не сразу понял, все точки расставила записка:

«Надеюсь, в них ты сможешь рассмотреть меня в толпе.

От мужчины в третьем ряду,

которому ты трижды отказал.»

      С этой карточки всё тогда и началось.       Плавным и лёгким движением, скользя ладонью сквозь расстёгнутую рубашку по груди и торсу под неё, Чимин, сладко облизнув полные губы, томно прикрыл глаза и потянул ткань в сторону, заставляя пуговицы разлететься от хватки в разные стороны. Он опустился мягко на сцене на колени, широко расставив бёдра, крепче сел задницей на пятки, чтобы не терять равновесия, и совсем уже неистово, будто в страстной агонии, вытянул рубашку из-за пояса брюк, не прекращая танцевать. В первом ряду от такой откровенности послышался сдавленный женский стон, проглоченный на вдохе, Пак, поведя плечами и выгибаясь вновь, шире раскрыл на груди одежду, в свете белых софитов представляя ошарашенным происходящим людям крепкое подкаченное тело, покрытое бусинами постепенно проступающего пота. Широкая грудь была превосходно отточена, как и ровный, без единого изъяна, пресс с выступающими от него косыми мышцами. Пальцы блондина тронули натянутые выгнутой спиной подтяжки, медленно подтянув колени друг другу, Пак запрокинул голову назад, сдавленно выдыхая вместе с одной из строчек выбранной песни хриплый стон, совершенно не контролируя ни себя, ни ситуацию вокруг. Всему виной была музыка, утянувшая его в пучины собственных сокрытых удовольствий или дело было в том самом джентльмене в неизменном костюме-тройке? Никто не знал, кроме самого танцора. Никто и не догадывался, что и это своё выступление Чимин адресовал не всем вокруг, а лишь ему одному.       — Знаешь, в моих устоях и в моих правилах есть одно противоречивое «но», — в одну из их приватных встреч проговорил Чимин, когда они, немного выпив, сидели в подёрнутом полумраком помещении, деля один диван на двоих. Тогда разговор зашёл о правилах и танцах, а ещё о том, почему Чимин так часто использует пилон не в прямом его назначении, а как непосредственную опору. Его физическая подготовка и навыки позволяли подняться на него, но он никогда этого не делал, потому что считал это не своим уровнем. Хосок в ту ночь, медленно наклоняясь к виску парня губами, с полуприкрытыми глазами и хриплыми вздохами спрашивал обо всём, что ему так ещё и не было известно. — Я никогда и никому не поддавался.       — Никому? — Участливо и очень тихо бормотал Хосок парню на ухо, крепко впиваясь пальцами в спинку дивана, стараясь не прикасаться к открытым участкам тела Чимина. Правила клуба запрещали прикасаться к танцорам против их воли, и каждую пятницу Чон давал себе зарок: не переходить черту, не позволять себе слишком много, ценить любой доступный момент. И только если Чимин захочет иного…       Боже, как же Чон хотел выкинуть куда подальше все эти предрассудки и правила. И как же, чёрт возьми, он страстно желал, чтобы Чимин захотел сам их нарушить.       — Никому. Но порой… — Блондин, развернувшись к Чону вполоборота, оказался настолько близко к его лицу, что дыхание, сорвавшееся с губ Пака, опалило теплом губы напротив. Приоткрытые, с маленькой родинкой над верхней, они были похожи на нечто сакральное, такое для него недоступное. Взгляд голубых глаз опустился с переносицы Хосока ниже, томно прикрываясь от напряжения. Вмиг вспыхнувшее между ними желание отозвалось по телу непрошенными мурашками, заставляя поёжиться.       — Что ты хочешь порой сделать? — Прошептал мужчина, плотно упираясь одной рукой между разведённых бёдер парня в диван и всё ещё помня о дистанции. В голове замаячила яркая красная табличка: «Нельзя! Нельзя! Нельзя!», Хосок, нервно сглотнув и чувствуя невероятное возбуждение от присутствия Чимина рядом, едва ли мог сдержать порыва коснуться его. Пак, сидя перед ним в шикарной кремового оттенка полупрозрачной рубашке, по груди и плечам хаотично расшитой стразами, медленно наклонялся всё ближе к желанному лицу, сам толком не понимая, как постепенно между ними стираются все возможные границы.       — Что, если порой мне так хочется поддаться, хочется встать именно перед тобой на колени? Чтобы смотреть на тебя снизу вверх, пока в твоих глазах плещется яркое жаркое пламя Ада. Прямо как сейчас, — прошептал Чимин, подняв от губ Чона вновь свой глубокий синий взгляд. Именно таким алмазом он и был для Хосока: редким и уникальным, единственным в своём роде. Созданным буквально в единичном экземпляре.       Хосок практически не дышал, не мог и глотка воздуха сделать после такого откровенного признания. Они никогда не говорили о том, может ли у них что-то быть за стенами клуба Attitude, могут ли они встретиться где-то на стороне, чтобы не было никаких правил, пересудов со стороны и тихого шёпота за спиной. Просто не заводили речи об этом, ловя единственный момент близости общения в пятничные вечера и ночи. И чем больше они встречались, говорили, смотрели друг на друга, тем больше у обоих возникало желание поддаться искушению и сломать к чертям все имеющиеся барьеры. Игра, в которую они начали играть, выходила на новый уровень, но, как бы порой Хосок не спрашивал Пака о подобном, тот в свою очередь отмалчивался. Был ли это страх не понравится в обычной повседневной обстановке или было что-то ещё — Чон не знал. Но был уверен в одном: ему интересен Чимин в любом своём амплуа, будь он на сцене со страстным взглядом, облизывающий свои жаркие полные губы, или же в простой одежде, бегущий по улице в продуктовый магазин, чтобы успеть до его закрытия.       — Я слышу в твоих словах это самое «но», — наклонившись ближе к лицу Чимина в ответ, практически касаясь губами его, прошептал Чон, не сводя с лица парня тёмного и полного желания взгляда. Лишь одно касание, только одно мимолётное касание, после которого он сам готов будет стоять перед Чимином на коленях. Блондин, будто прочитав его мысли, поджал от растерянности и своих же сказанных слов губы, отклоняясь плавно назад.       — Но ещё не время.       «Вставать перед кем-то на колени — не значит сдаться…» — Вспомнил их разговор Хосок, смотря на то, как Чимин, бросая томный, но полный осознания и принятия взгляд, задержался им в полумраке сидящих людей, адресуя его именно Чону. Время, наконец, наступило, и он сделал то, о чём так страстно желал. Мужчина, тяжело сглотнув, принял это признание, как самое чистое согласие на свете, потому что был уверен — это именно оно и было. — «Это значит, отдать себя всего тому, кто готов ради тебя на всё, лишь бы ты не вставал больше так ни перед кем.»       — Ты признался. — Прошептал в темноту Чон, поднося бокал с виски ко рту и делая медленный глоток, продолжая наблюдать за тем, как Чимин, постепенно раскрываясь полностью, оставался стоять на коленях и двигался в такт заканчивающейся музыки. Разгорячённый, страстный и безумно притягательный, Чимин отклонялся всё больше назад, то снимая подтяжки с плеч, то надевая их обратно, распутно проводя языком по губам и хитро улыбаясь. Хосок, испытывая дикое желание как можно скорее оказаться в приватной комнате, осушил остатки виски одним глотком ровно тогда, когда музыка закончилась.       — Ты не сможешь сбежать… — Одними губами проговорил Чимин, выцепив взглядом среди силуэтов знакомый, и Хосок, сглотнув, поспешил подняться вместе с парнем, чтобы сразу пойти в сторону vip-зоны, не заставляя себя ждать. Ждали они достаточно.       В этот раз комната была полностью приглушена, освещение было лишь по периметру стены над диваном, приятное и бледно-голубое, что созвало какую-то невероятную атмосферу интимности. Хосок, скинув с плеч пиджак сразу, как только зашёл, поспешил проверить оставленный бар и закуски, но почти сразу замер с одеждой в руке, когда обнаружил, что не один в комнате. Когда Чимин успел подняться раньше него? Видимо, в клубе для сотрудников были совершенно другие коридоры и лестницы, позволяя миновать основной зал и оказаться в нужном месте быстрее клиента.       Всё в той же взмокшей от пота рубашке, полностью расстёгнутой, парень медленно, словно продолжая свой танец уже в приватной атмосфере, двинулся к дивану, полностью стягивая с плеч подтяжки, чтобы не мешали. Хосок, сделав ещё несколько осторожных шагов навстречу, наблюдал, как Чимин, плавно повернувшись к нему лицом, остановился рядом и не спешил пока садиться. Взгляд тёмных глаз впился в его, тёмно-голубые, бездонные, как море, Чон, бросив пиджак на край дивана, подошел к парню вплотную, не сводя с него взгляда, тот в свою очередь тоже не отводил свой, смотря на Хосока решительно и слишком уж открыто. Блики неяркого освещения терялись между ними, сильнее приглушая обстановку и почти полностью затухая, опуская пару в темноту.       — Ты не становишься ни перед кем на колени, — проговорил Чон, склоняясь своим лицом к лицу напротив. Чимин, облизнув губы, мягко приоткрыл их, тихо выдыхая на сказанное. Напряжение усилилось, заставляя сдавленно глотать воздух через рот. Он знал, что мужчина поймёт всё, что он хотел высказать через танец.       — Не становлюсь. Никогда. — Согласился блондин, следя за тем, как Хосок вновь делает шаг навстречу, сокращая расстояние.       — Но сегодня ты сделал исключение, — Продолжал брюнет, тяжело и загнанно дыша, чувствуя себя будто на раскалённой сковороде в своём личном Аду. Этот Дьявол прекрасно знал обо всём, в том числе что Чону пришлось испытать, когда осознание, наконец, его настигло. — Ты встал перед ними на колени.       Чимин, протянув руку к Хосоку, коснулся его первым, плавно тронув пальцами жилет его костюма-тройки, поддел край с пуговицами, слегка сильнее нажал на одну из них, будто на кнопку. Чон, сглотнув, верно прочитал этот сигнал: сегодня можно, сегодня разрешают.       — Я танцую не для всех. Я танцую для тебя. — Открыл свою тайну мужчине Чимин, опустив взгляд и слегка смягчившись от признания. Казалось, что между ними рухнули все мосты, сгорели порты и города снесло цунами. Оставались только они двое посреди этого разверзнувшегося хаоса.       Ничего больше не говоря, Чон, ведомый тихим голосом и нежными касаниями, медленно опустился перед Чимином на колено. Не потому, что тот его сразил сказанным или заставил, в этом жесте крылся куда больший смысл. Это было равносильно принятию, согласию на всё. Блондин, растерянно моргнув, открыто принял такой ответ, накрывая острую скулу пальцами и оглаживая её с нескрываемым трепетом. Хосок, повернув к ладони голову и не отрывая взгляда от лица Чимина, тронул на пробу кожу руки губами, жадно целуя пальцы и замирая в самом центре, от подобной близости даже перестав дышать. Они сдерживались из последних сил, старались устоять, но не могли противиться чувствам. Разожжённое однажды пламя погасить было уже невозможно.       — Почему? — На выдохе спросил Пак, подушечкой большого пальца проводя по влажным после виски губам, позволяя мужчине больше, чем когда-либо. Если Чон Хосок захочет сейчас опрокинуть его на диван и подмять под себя — Чимин не будет сопротивляться, напротив, охотно сам пойдёт в его объятия.       — Потому что хочу. — Просто ответил Чон ему в ладонь, с тихим шипением приоткрывая рот и проходясь по мягкости раскрытыми губами и зубами. Перед ним, опущенный добровольно на колено, сидел не просто покровитель. Перед Чимином сидел тот, кто готов был принять всё, что парень решится ему открыть, с благодарностью и покорностью. — Потому что ты ни перед кем не становишься на колени. Но я готов опуститься на них перед тобой.       Все преграды пали, со звоном разбившись от признаний. Чимин, осторожно опустившись на диван, за подбородок потянул Хосока на себя, в этот раз забыв обо всех своих правилах и принципах. Хотел быть с ним рядом, хотел чувствовать его руки на себе, его дыхание на коже, сорванное нахлынувшими эмоциями, каким трепетным и в то же время властным он может быть с ним, когда настолько одержим. Ладони мужчины, скользнув по крепким бёдрам, сжали ткань брюк до скрипа. Хосок, ведомый этой силой, потянулся за блондином следом, накрывая собой и закрывая от всего мира. Ему было нужно, чтобы Чимин видел только его. Чувствовал только его. Хотел только его, его всего и без остатка, как и он хотел блондина всем своим существом.       — Я у твоих ног, — прежде, чем накрыть желанные губы поцелуем, проговорил Хосок, приподнимаясь и упираясь коленом между разведённых ног. Открывшаяся доступность заставляла дрожать и впитывать, окунаться с головой и задыхаться от нехватки кислорода. Чимин, приподнимаясь ближе к мужчине, сам обхватил его за талию руками, плотно вжавшись пальцами в грубую ткань жилета на спине. Потянул ближе, просяще и томно изнывая без тепла крепких рук. Чон, уперевшись рукой в спинку дивана для лучшего контроля положения, впервые за все прожитые с ним в темноте и сдерживаемой страсти пятницы, коснулся пальцами напряжённого торса, огладил выраженные мышцы, скользнул выше, к рёбрам, прижимая ближе к себе. С полных губ сорвался судорожный вдох, что был тут же проглочен первым поцелуем. Чимин, полностью отдавшись в руки Хосока, одной рукой впился мужчине в волосы на затылке, крепко удерживая подле себя и не давая отстраниться, а Чон и не хотел этого. Единственное, что ему было нужно, так это Чимин. Его губы, руки, вдохи, весь он.       Неистово. Бурно. Несдержанно. Губы, накрывая чужие жадными и страстными поцелуями, горели от страсти. Руки, сжимающие крепкий бок, стремились получить больше тепла и нежности. Чон, с силой уперевшись в диван коленом ближе к паху, полностью зажал собой Чимина и легко толкнул его глубже назад, заставляя вжаться в спинку. Блондин, охотно поддавшись этому порыву, закинул ногу на бедро Хосока, плотно прижимаясь, лишь бы не терять желанного контакта, когда как Чон, полностью сгребая за талию и шею парня, неистово толкнулся языком в податливый мягкий рот.       — Больше… Я так хочу больше тебя… — Рычал, как загнанный зверь, Хосок в алые губы, приподнимая парня выше под собой и кусачими поцелуями терзая попеременно скулу и подбородок, постепенно переходя на шею. Такими темпами он точно не сдержится и трахнет этого Дьявола прямо здесь, среди рабочей атмосферы. Чимин, выгибаясь в крепких руках, жадно глотал открытым ртом нагретый воздух помещения, запрокинув голову назад и вжавшись затылком в мебель, пока Чон, касаясь губами и языком взмокшей шеи, давил поцелуями нервно бьющийся от частого пульса участок медовой кожи.       Шаг за шагом, с каждым новым глубоким поцелуем, с каждым стоном и вдохом, отдавая себя и получая много больше в ответ, они жались друг к другу, как к самому дорогому, до этого мимолетному, что только получили от жизни. Терзали ладонями тела, натягивая одежды до предела, сплетались языками, забирая с губ очередные несдержанные признания, подстраивались друг под друга, как магниты, не отталкиваясь, но притягиваясь.       «Я ни перед кем не опускаюсь на колени…» — Говорил один, толкаясь напряжённым пахом и обхватывая ногами чужие так плотно, что расстояние между ними исчезло окончательно.       «Я перед тобой на колени поставлю весь мир и сам опущусь, если ты захочешь…» — Вторил другой, страстными поцелуями слизывая сладость полных губ и загнанно дыша в унисон, стараясь нагнать всё то упущенное время, что они тратили на разговоры и осторожность. Сегодня, завтра и много дольше, он будет счастлив сделать всё для него, всё, что только попросит этот Дьявол с лукавым взглядом цвета океана.       Для чего люди танцуют? Наверное, ради эмоций, впечатлений, настроения, новых знакомств.       Нет. На самом деле люди танцуют для того, чтобы ставить мир на колени. И сами опускаются на них перед теми, кто заменяет тебе его.