В историях героев не напишут

             Когда Фаенон открывает глаза, он видит свет.       Рассветное устройство Кефала слепит, отгораживая мир, если смотреть в упор. Спустя столько лет он так и не смог привыкнуть — обливающий, замерший разлив золота — чуждый истинному солнцу холод.       Искусственность изламывает его, память о жизни — потерянные места и имена — под кожей любит напоминать: в этом мире не осталось твоего.       В такие моменты, редкие и стирающие проложенные Оронис границы, Фаенон особенно остро ощущает эту пустоту, лабиринт трещин в сердце. Ветер — неизменный, почти неразличимый — не приносит запаха скота и костров, только веяние серы Чёрного течения. Лучи устройства никогда не греют, сколько бы он ни пытался внушить себе. Ни единой вспышки тепла, субтильного обжига кожи.       Он не ощущает. Вырезанная из дерева куколка. Ходящее надгробие.       Отсутствие сжирало изнутри.       Фаенон — мальчик без имени, без покоя, без опоры — слишком привык искать и не находить.       Оценка реликвий. Потерянные во времени вещи. Их смыслы забрали люди и унесли с собой на другой берег Реки. Он — потеряшка в шумном городе, последняя нить — ищет не чтобы оценить, а чтобы понять.       Чтобы узнать и подумать: мы не были сном.       Горячее солнце и тепловые удары по непоседливым головам, грязные ноги среди колосьев бесконечных детскими глазами полей, свои люди и дом — не были сном.       Кто напомнит об истаявших в пламени? Когда ты остаёшься один — обрубок истории, рассказчик несчастливого конца. Кто назовёт имена, воспевая лица и истории маленькой, пропавшей деревни. У Фаенона лишь одно напоминание и зудящее чувство неполноты.       Сердце, пульсирующее давно не местью, но вечной скорбью. Вкрапления черноты в золотой крови. Оно говорит тебе болит, потому что они были.       Возникший в нигде — пришедший из неоткуда. Человек, не оставляющий следы. Мосты в прошлое сожжены не его волей, оставив на спине страшный, ноющий рубец.       Фаенон открывает глаза.       Его ослепляет чужим светом.       На секунду — сильно прищурившись, отрекаясь от мира вокруг — можно представить: ноги утопают в рыхлой земле, шею обдувает жаром, а бёдра — уже не мальчика, но всё ещё его — касаются качающихся колосьев.       Его покой находится там — в отдалении земного, на краю западного ветра. Там, куда они ушли, оставив огню тлеющие кости.       Они ждут его дома.       Сына плодородных, поющих земель, погребённых в пепле.       Кирена машет ему рукой.       — Фаенон.       На плечо опускается рука, заземляя. Возвращая — не домой. Из дома в настоящее, и от этой истины Фаенон трещит и звенит разбито. Мидей крепко сжимает его, внимательно глядя в глаза.       — Да, Мидей? — уточняет он тихо. Он ещё не здесь, одной ногой там, в тумане и юности. Слегка поворачивает голову, чтобы встретиться с собеседником взглядом.       На периферийном зрении, в исчезающих полях, бежит девочка. Её звонкий смех дрожит в ушах, и от этого в Фаеноне гниёт.       В глазах Мидея — ясных, ярких, что пламя первозданной звезды – засело что-то тихое и грустное. Немного понимающее — как смотреть в искажённое отражение.       — Ты хотел шагнуть, — почти шепчет он, без ужаса или осуждения. Просто делится.       Фаенон отводит взгляд вниз, на скалы, прекрасно серые, как грозовое небо на исходе лета, какого он не видел нигде, кроме Элизии Эйдес, поросшие древней растительностью.       — Возможно, — отвечает задумчиво.       Такую немногословность, он знает, Мидей в нём чудовищно не любит. Слишком хорошо разбирается, где начинается усталость, а где — расслоение себя и уход на другие берега. В шаге от Земель Скорби.       Мидей поражённо вздыхает и опускается на траву, утягивая Фаенона следом. Кладёт его голову на свои бёдра, ласкового пропуская волосы сквозь пальцы.       — Иногда я думаю, — начинает Фаенон, бесцельно смотря вперёд — в никуда — на ту сторону Реки, — что хотел бы умереть вместе с ними.       — Это грустно, — слетает с губ Мидея следом. Без раздумий, без веса. Безразлично в цвете, сокровенно в оттенке. Его рука не останавливается.       — Я начинаю забывать их лица, Мидей. Улыбки. Как закат отражался в их глазах. Да и сам закат, — Фаенону кажется, что с каждым словом он растворяется. Истекает печалью. Убегает, впитываясь в землю.       — Я понимаю.       — Мне хочется плакать. И не хочется. Я ненавижу, что больше не могу видеть их чётко.       — Это нормально.       Он закрывает глаза. Воспроизводит воспоминания-картинки. Хмурится — так много чувств, так мало деталей.       — Я… — и тишина. Фаенон замолкает. У него есть я и ничего больше. — Прошлое, — пытается снова, сбиваясь в мыслях, — моя память угасает, и моё — и их тоже — прошлое вместе с ней. Я боюсь, что однажды забуду. Знаю, что забуду, но не успею заметить.       Мидей понимающе мычит, разглядывая его из-под прикрытых век. Светлая кожа. Светлые волосы. Светлые глаза. Под мехагелиосом он обретает ореол, словно вот-вот исчезнет, обратившись в дымку.       Совсем как призрак, что изо всех сил старается покинуть землю, к которой он привязан.       Фаенон больше не говорит, некоторое время лёжа неподвижно. В такие дни — когда страданиям по-прежнему нет места, но они рвутся наружу непролитой солью — вернуться назад очень сложно. Зная Реку Душ — воспитатель от рождения — нет хода к мёртвым, но преграда к живым — не понаслышке, Мидей не давит. Всё ещё помнит: лёгкие горят, в желудке переполненно булькает, глаза заливает — болью, но не своей, безымянной и не отпетой в беспрекословном течении Реки. Так она — Танатос, или Река, или Судьба — выучила в нём самое жестокое знание, всегда приводящее к милосердию: вода у того берега прохладная, но грязная, жжением чьих-то потерянных мук кусала кожу и душу. За десять лет Мидей выучил много крайностей боли: утраты, скорби, горе, предательство, сожаление, отчаяние, любовь — она чистейшая в своём проявлении, острейшая на поверхности сердца.       Если смешать их воедино, можно затонуть.       Мидей не позволит Фаенону утонуть. Будет держать за руку, пока волны качают его, давая погрязнуть в темноте, чтобы вновь восстать. Воскресить на мгновение тех, кто смотрит в будущее через его глаза с того берега.       Фаенон никогда не прощается. Застревает на границе. Шагнуть вперёд — за порог вечного сна — себе не позволяет. Отрезвляющее осознание: слишком много времени пройдёт прежде, чем он сможет переступить эту черту.       Лишь ты увидишь чудо.       Человек, отворяющий новый мир.       Его точкой опоры всегда будет смерть. В улыбках потерянного рая, шепчущего с края западного ветра.       Мидей размышляет о том, каким бы он — они — был в другой жизни. Без войны, без долга, напророченного задолго до рождения. Это — одна на всех потеря — проглоченные сны — переживает каждый златиус: грёзы о мире, в котором каждый из них не обречён на погибель.       Такова участь Фаенона — безделушки об ушедших, имена меж шрамов, могильщик без кладбища и тел.       Об этом не говорится вслух, но подразумевается. Печёт в груди преждевременным горем. Мидей боится эпохи, снова разобьющей его на части. Вынудив латать суставы в тишине, зашивать наживую раны, воздвигая новый мир, и в этом крылась вся голая беспощадность пророчества.       Думалось: прости, что я уйду. Мне жаль.       Но я бы не хотел ничего менять.       Будь у Мидея выбор из сотен и миллионов жизней — он бы выбрал ту, где горит его сердце, затихая у холодных берегов.       Фаенон рассказывал, что после Элизии Эйдес не видел солнца. Мидей верит: это солнце он унёс с собой, ненароком запрятав в груди.       — Там, в будущем, — вдруг раздаётся снизу, слегка хрепя, — я тебя узнаю. Буду оберегать с трона Кефала.       Мидей не уточняет, что вдруг перерождения нет, вдруг я буду слишком далеко, чтобы хоть раз увидеть статую, держащую небосвод.       Ему болезненно и нежно щемит.       — Ищи внимательно, я не буду подавать знаков, — бормочет полушутя.       Фаенон глухо кряхтит и переворачивается на спину, чтобы взглянуть в лицо. В его глазах — хрусталь и небонебонебо без края — по-прежнему колышется отголосок той страшной отстранённости, от которой Мидей — увы — не может его спрятать.       — Не веришь в меня? — бурчит рассеянно, где-то между воскрешением и смертью, потому что чужая рука в волосах всегда укажет путь назад.       Кровь теплеет от развеселённого вздоха.       Мидей смотрит на него, и Фаенон, вдыхая настоящее, уверен: конечно, верит.       В конце концов, глаза — вторая истина после сердца.