Тайная любовь лотоса

Звонкий звук разбившейся посуды заставляет всех присутствующих в дворцовой кухне вздрогнуть и обернуться в сторону источника шума. — Чимин! — Тэхен подскакивает тут же и бросается к осколкам с намерением их собрать. — Ты замечтался что ли, дорогой мой? Тарелку вон разбил. — Не надо, не надо, я сам, — Чимин, из рук которого секундами ранее выскользнуло белоснежное блюдо, присаживается рядом с другом. — Осторожнее, Тэ, не хватай их так, порежешься. Вдвоём убрать последствия рассеянности юного омеги получается весьма быстро, и уже спустя пару минут Чимин тянется за новой такой же белоснежной тарелкой, чтобы сделать то, что и намеревался: переложить в неё нарезанные фрукты и отнести их младшему господину Киму. — Оставь, давай лучше я, Чимин-и, — Тэхен берет тарелку и раскладывает на ней угощение быстрыми, но точными движениями. Опыта для этого у омеги предостаточно, ведь он служит при дворце его величества уже пять лет. — Ты чего такой рассеянный сегодня? Никак весь в мечтах? — Что? Нет, — Чимин, поймав хитрую улыбку Тэ, прячет руки за спину и предательски краснеет. — Что за глупости ты говоришь? — Ой, ладно тебе, — Тэхен наклоняется ближе, улыбается хитро и шепчет заговорщически, чтобы никто из кухонных слуг их не услышал. — Наверняка, о Юнги стоишь мечтаешь. — Тише ты! — Чимин весь вытягивается в струну и с опаской по сторонам оглядывается, пока Тэхен рядом смеется себе под нос. — И он господин Мин для нас, а никакой не Юнги! При взгляде на развеселившегося друга и Чимину становится невероятно весело, он улыбается в ответ и, повторяя недавнее действие Тэхена, тоже наклоняется близко-близко, чтобы прошептать чуть слышно: — Так это правда, да? Они возвращаются? — Правда, — Тэхен делает вид, что продолжает что-то поправлять на фруктовой тарелке, хотя там уже всё идеально. Просто не хочет привлекать внимание окружающих к личному разговору двух юных омег. — Утром господин Ким получил письмо от мужа. Император и его войско выдвинулись в сторону дворца. Через неделю тут будут. Чимин на это может лишь тихо взволнованно вздохнуть, потому что говорить очень сложно, когда сердце твоё, как птица, сходящая с ума в клетке, бьётся в груди. А всё от того, что вместе с войском во дворец вернется и его главнокомандующий, первый советник императора Кима по военным делам, господин Мин Юнги. Самый красивый альфа во всём императорском дворце. По крайней мере, так считает Чимин. — Надеюсь, в этот раз военные побудут дома подольше, а не рванут сразу на какие-нибудь очередные завоевания,— Тэхен подхватывает тарелку и, махнув головой в сторону выхода, приглашает Чимина последовать за собой, а, оказавшись в просторном коридоре, продолжает говорить, шагая медленно. — А в конце следующего месяца ежегодный бал цветов. И ты наконец-то достиг совершеннолетия и сможешь туда пойти. Тебе очень понравится! Ах, Чимин, это будет твой первый бал! Ты только представь: может, Юнги пригласит тебя танцевать! — С ума сошёл? — искренне удивляется Чимин, а сердечко ноет от этой сладкой, волнительной фантазии, которую, признаться честно, он и сам себе порой позволяет. — С чего бы ему меня приглашать, когда там будет весь дворец? И омеги самые разные. Красивые. Много разных. И вообще... — Чимин пальчиками обхватывает манжеты своей рубашки. — Быть может, ему уже кто-то нравится. — Ага. Ты. — Да ну тебя, — смущенно отмахивается Чимин, а потом, переборов стеснение, признаётся: — Мне бы просто посмотреть на него, Тэ. Я ничего другого не ожидаю. Но вот то, что на балу, может, смогу поближе встать и рассмотреть Юнги как следует, полюбоваться им тихонечко, — это очень меня радует, знаешь. Так что я тоже очень-очень надеюсь, что военные останутся во дворце до бала цветов! Я даже уже парадный ханбок заказал. Цвета белого лотоса. Последнее Чимин произносит мечтательно, но мечтания его прерываются громким возгласом Тэхена: — Без меня?! Я думал, мы вместе к портному пойдем! Ну Чимин! — Я не подумал об этом, — улыбается виновато. — Не подумал, что ты вместе захочешь. Прости, пожалуйста! Чимин на носочки встаёт и целует Тэхена в щеку. Друг пытается улыбку сдержать, чтобы хоть немного для порядка позлиться, но у него не получается — и он снова светится. — Постой тут, — просит Тэ, делая шаг к покоям младшего господина, у дверей которого они останавливаются. — Фрукты подам и пойдем в сад. Пошепчемся. Чимин спиной прислоняется к стене, когда дверь за Тэхеном закрывается. Руками прикрывает лицо, прячет зардевшиеся щёки в ладонях. Сердце от одного лишь разговора о скором возвращении господина Мина и о бале цветов волнуется сильно и стучит громко. Так хочется увидеть этого мужчину! Просто посмотреть на него, не претендуя на большее, не лелея напрасных надежд. Чимин ведь не глупый. Да, связь и браки с помощниками, слугами и даже простолюдинами из деревни не запрещены императором, и во дворце даже сейчас есть такая неравная пара. Вот только Чимин всё равно не позволяет грезам затмить разум. Ведь Юнги — не просто один из военных чиновников. Господин Мин — самый важный человек во дворце после императора и его мужа. Значимая фигура, гордость государства, уважаемый всеми мужчина, храбрый воин, совершивший множество подвигов, которые спустя года станут великой легендой. А ещё — желанный многими омегами альфа. Его популярность не удивительна. Ведь кроме мужества, смелости, силы, у господина Мина есть ещё и невероятная красота, неоспоримая никем. Все, кто видел когда-либо Юнги, скажут, что он очень красивый. Статный, широкоплечий, с идеальными чертами лица, с глазами темными и взглядом завораживающим, с волосами светлыми, цвета самого дорогого жемчуга. А аромат его, попадая в лёгкие, дурманит, соблазняет и приковывает. Юнги пахнет огнём костра, разбитого на привале во время военного похода. Он пахнет простором. Он пахнет свободой. Чимину не стыдно признаться себе, что он попал в число влюбленных в господина Мина омег. Потому что полюбить такого мужчину очень просто. Пропасть в нём просто. Ведь он достоин этого восхищения, достоин взглядов нежных на себе, в которых его купают местные омеги, стоит только Юнги вернуться во дворец после очередного военного похода. К несчастью влюбленных в него, происходит это нечасто и большую часть года Юнги во дворце нет. Его жизнь заключается в бесконечных завоеваниях и защите родных земель. А в те редкие недели, когда господин Мин пребывает дома, он пропадает на военных совещаниях или отправляется на охоту в соседние леса. Пока ни одному придворному омеге не удалось завоевать особенное внимание от Юнги. Ни одному омеге не случилось приблизиться. Ни одному омеге не досталось чего-то более интимного, чем сдержанные разговоры, светские улыбки ради приличия или дежурные комплименты элегантному одеянию, которые являются всего лишь формальностью, принятой в высшем обществе. И пока этого не произошло, пока господин Мин не выбрал для себя спутника жизни, пока не объявил официально о том, что сердце его занято, Чимин позволяет себе влюбленные взгляды издалека, тихие вздохи, робкие, едва заметные улыбки при встречах с Юнги, которые всегда коротки и мимолетны. И сладкие мысли перед сном, в которых Чимин перебирает воспоминания об альфе, восстанавливает по памяти, по обрывкам, которые удалось урвать, образ, взгляд, голос. Мысли, которые он ни за что никому не откроет. Даже Тэхену, единственному человеку во всём мире, который знает о влюбленности Чимина в недосягаемого восхитительного императорского воина. Чимину сложно вспомнить, когда в нём появилось это чувство к Юнги. Кажется, первые его ростки пробились на свет уже в тот день, когда шестнадцатилетний омега, недавно прибывший на службу во дворец, помогал подавать обеденные блюда во время делового приёма и впервые увидел Юнги, прибывшего во дворец накануне. Господин Мин тогда сидел по правую руку от императора, как ближайший соратник и друг. Чимину не было дозволено подходить близко — он стоял чуть поодаль, передавая сурасан подносы с угощениями. Но даже на расстоянии его взгляд непроизвольно притянулся к красивому и статному мужчине, в образе которого было что-то величественное, особенное, чрезвычайно мужественное, от чего неискушенное сердце омеги сладко заныло. С тех пор минуло три года. И большую часть этого времени Юнги был на полях сражений. Но даже коротких его визитов во дворец хватает, чтобы подпитывать пылкие чувства юного омеги, который тайно, тихо и смиренно ждёт возвращения господина Мина домой, каждый вечер молится за его жизнь в тишине своей комнаты и жадно впитывает любые, даже самые незначительные новости о передвижениях и победах императорского войска, которые удаётся услышать от придворных. Редкое время, которое господин Мин проводит во дворце, набираясь сил для нового военного похода, для Чимина подобно волшебной сказке. Каждый день несёт надежду, что удастся увидеть Юнги издалека, схватить жадно этот маленький момент счастья, от которого сердце замирает сладко и немного больно. В такие минуты Чимин теряет себя, дар речи и связь с реальностью. Застывает очарованный, когда Юнги проходит мимо, увлеченный беседой с кем-то из военного совета. Или когда альфа кивает головой в знак приветствия, скользя открытым взглядом по слугам и по Чимину тоже им непременно пробегаясь. Или когда омега имеет восхитительную возможность, спрятавшись за гардиной на втором этаже, наблюдать из окна за пересекающим двор Юнги в боевых доспехах. Каждый такой момент Чимин складывает в свою сокровищницу воспоминаний, чтобы потом, когда Юнги снова уедет на долгие месяцы, доставать их оттуда один за другим, рассматривать со всех сторон, наслаждаться. Устои дворцовой жизни не дают Чимину даже призрачных возможностей для общения с Юнги. Это не является чем-то запрещенным, но так уж сложилось, что высшие чины существуют отдельно, занятые государственными делами, а моменты отдыха разделяют с равными себе. Чимин же и такие, как он, хоть и не обделены благами и заботой об их комфортном проживании во дворце, побыть рядом с императором и его близким кругом могут только урывками — подавая блюда за обедом или выполняя бытовые поручения. Поэтому всё, что может себе позволить Чимин — смотреть издалека. Любоваться издалека. Любить издалека. Встречать Юнги у дворцовых ворот, затерявшись в толпе таких же, как он, придворных, которые приветствуют войско ликованием, а когда Юнги проезжает мимо него, смущённо опускать глаза и воображать — вот ведь глупость! — что чувствует на себе тяжесть чужого внимательного взгляда в этот момент. Стоять в другом конце обеденного зала во время приёмов, ожидая распоряжений, и наблюдать из-под опущенных ресниц за уверенными движениями Юнги за столом. Наблюдать, как тот подносит к губам кубок с вином, пробует яства, приготовленные лучшим дворцовым поваром, ведёт разговоры серьезные и важные с невозмутимым видом, ни на мгновение не теряя твёрдости. А ещё — и в эти короткие секунды у Чимина взволнованно замирает сердце — наблюдать, как порой Юнги отрывает взгляд от собеседников и устремляет его куда-то дальше, в конец зала. Туда, где стройным рядом стоят слуги. Туда, где и Чимин стоит тоже, затаив дыхание, желая и боясь на одну лишь секунду встретиться взорами с Юнги. А когда это происходит, забыть, как дышать. Оказаться непозволительно близко к мужчине, поселившемуся в нежном сердце омеги, Чимину удалось всего дважды за все три года его пребывания во дворце. Первый случился через несколько месяцев после начала его службы при императоре. Чимина поставили на замену внезапно заболевшему слуге, который должен был в тот день подавать обеденные блюда к императорскому столу. Чувства к господину Мину тогда уже цвели буйным цветом, ростки вытянулись, обвили сердце, которое взволнованно сжалось в момент, когда омега подходил к Юнги, чтобы поставить перед ним первое блюдо. Было страшно запутаться в собственных ногах, заглядевшись на восхитительный профиль мужчины, но оторвать взгляда Чимин не мог. Не мог упустить эту редкую возможность любоваться любимым лицом так близко. Так близко, что можно было рассмотреть аккуратные волны жемчужных волос. Маленькие бледные шрамы на виске и шее. Алые губы, которые внезапно перестали говорить с господином, сидевшим по правую руку от Юнги, стоило Чимину подойти ближе. И длинные чёрные, как ночь, ресницы, которые отчего-то замерли в момент, когда омега наклонился, чтобы поставить перед альфой еду. Чимин тогда позволил себе непростительную вольность, от которой просто не в силах был удержаться и о которой не посмел впоследствии жалеть, ведь она подарила ему один из самых ярких моментов — пока его дрожащие пальчики нарочито медленно соскальзывали с обеденной тарелки, поставленной на белоснежную скатерть, он бросил быстрый взгляд на Юнги. Позволил себе посмотреть прямо в лицо, которое было всего в тридцати сантиметрах от собственного. Позволил себе замереть от красоты альфы, которая в такой близости была просто удушающе прекрасной. Позволил себе всего один заинтересованный влюбленный взгляд, который должен был остаться незамеченным. Однако в секунду, когда Чимин аккуратно, медленно и, как он полагал, абсолютно тихо втянул в себя носом природный аромат альфы, чтобы унести его с собой в лёгких и держать там всеми силами как можно дольше, Юнги неожиданно вскинул на него взгляд, посмотрел прямо в глаза. Чимин от внезапности вздрогнул, стремительно покраснел и, потупив взор, поспешил удалиться. Он не помнил, как добрался до Тэхена, который в глубине обеденного зала в это время заваривал чай с барбарисом, чтобы подать его императорскому мужу. Шёл на ватных ногах, не разбирая, что под ними, а в груди горело пламя. Такое горячее, обжигающее пламя любовного волнения. Юнги посмотрел ему прямо в глаза! Так близко, так внезапно! Это ощущалось как что-то невероятно интимное, тайное, сокровенное. Это длилось секунду, но за эту секунду Чимин успел погибнуть от смущения и воскреснуть от томления, которое от внимательного чужого взора затопило всё внутри. Румянец стыда вспыхнул на щеках, когда Чимин, оказавшись рядом с Тэхеном, вцепился руками в подол своей рубашки и, обретя вновь возможность мыслить, подумал о том, что, возможно, Юнги заметил, как омега совершенно бессовестно вдохнул аромат непринадлежащего ему альфы. Хотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю от этой мысли. От осознания, что, быть может, неожиданный взгляд Юнги горел упреком за такую ужасную бестактность. Но Чимин не помнил в темных омутах осуждения. Или, возможно, влюбленность сделала Чимина слепым? — Он смотрел на тебя, — неожиданный шёпот Тэхена. — Что? — непонимающе почти беззвучно в ответ. — Господин Мин. Он проводил тебя взглядом. До самого конца зала. Отвернулся, только когда ты оказался рядом со мной. — О, Господи, — Чимин накрыл ладонью грудь в районе сердца, боясь, что оно выпрыгнет сквозь плоть и укатится к ногам Юнги. — Он слышал мой вдох... Он всё понял! Какой позор! Остаток трапезы Чимин провел, не поднимая глаз, не смея взглянуть на кого-либо в обеденном зале. А к Юнги и вовсе больше не подходил, упросив Тэхена подавать господину Мину блюда до конца вечера. *** Вторая непозволительная близость с господином Мином произошла чуть менее года назад. И тот случай — самая большая драгоценность в сокровищнице воспоминаний Чимина. Лелеемая, обожаемая более остальных. Потому что невероятная, похожая на сон. Быть может, это он и был? Тот вечер Чимин будет беречь всю свою жизнь и никогда не расстанется с этим трепетным воспоминанием. Даже когда у господина Мина появится супруг. Даже когда сам Чимин, быть может, составит кому-то пару. Та их случайная встреча в императорском саду у пруда с белыми лотосами будет принадлежать Чимину до последнего его вздоха. И после тоже. Навечно будет с ним. В его памяти, в его сердце. Это был вечер ежегодного бала цветов, который Чимину, в силу его юного возраста, ещё было не дозволено посетить. Но на праздник отправился Тэхен, для которого бал был уже вторым. Друг был чрезвычайно воодушевлен, облачен в лучшее одеяние, которое у него когда-либо было, и предвкушал не только восхитительный вечер с господами, но и приглашение на танец от помощника императорского лекаря, который в последнее время выражал ему симпатию аккуратными, но очевидными знаками внимания. Приглашение на танец на бале цветов негласно считалось чем-то особенным, почти признанием. Пригласив на танец необрученного омегу, альфа тем самым выражал желание сблизиться и получить шанс на ухаживания. Поэтому Тэхен очень ждал приглашения от Чон Чонгука, в которого был бесповоротно влюблен, а Чимин — ждал возвращения друга с бала, чтобы, спрятавшись вдвоём под одно одеяло в спальне омеги, слушать волнующие рассказы Тэ о прошедшем вечере. Чимин гулял в императорском саду, до которого приглушенно доносилась музыка из бального зала. И хоть омеге в тот вечер было не суждено пойти на праздник, он облачился в один из лучших своих костюмов — белоснежная ткань ханбока, украшенная золотыми нитями, маленькие блестящие пуговки и вышитый на рукавах белый лотос. Чимину хотелось быть красивым в этот торжественный, важный для всего дворца вечер, потому что общее настроение долгожданного праздника не обошло стороной и тех, кто пока ещё не получал приглашения на бал. Омега стоял в глубине цветущего императорского сада, рядом с большим чистым прудом, на поверхности воды которого качались белые лотосы. Чимин очень любил это место и, когда выпадала возможность прогуляться вечером, он выбирал именно этот уголок, где водная гладь отражала лунный свет и мерцающие звезды, а немногочисленные фонари лишь слегка освещали сад, позволяя почувствовать уединение. Белые лотосы в тот вечер были в цвету, и Чимин любовался их красотой в тихой уютной задумчивости, когда рядом раздался звук чужих шагов. Чимин вздрогнул и обернулся, после чего вздрогнул снова, потому что перед ним предстал господин Мин. Юнги был одет в праздничный ханбок из дорогой темной ткани с золотой вышивкой — великолепный наряд для бала цветов, на котором альфа, прибывший во дворец всего два дня назад, конечно же, присутствовал, о чём Чимин со всей своей стойкостью старался не думать. Старался не думать, что, быть может, именно в этот вечер Юнги пригласит кого-то на танец, тем самым заявив всему дворцу о том, что его сердце занято. — Я не хотел пугать, — низкий голос господина Мина прозвучал мягко и негромко и был лучше самой прекрасной музыки, которую сейчас играли в бальном зале. Чимин сплел руки в замок за спиной, чтобы скрыть от чужого взора, как они дрожат. Вместо ответа — приветственно поклонился и приподнял уголки губ в скромной улыбке. Его сердце билось так сильно, что почти больно, но он отважно держался, чтобы не создать неловкость лишним словом, кричащим о любви взглядом или неуместным жестом, который может быть расценен как вольность. Юнги повернул голову в сторону пруда и какое-то время смотрел на воду, кажется, о чём-то задумавшись, потому что брови его немного нахмурились. Чимин замер, глядя на профиль альфы, не зная, следует ли ему уйти и позволить господину Мину побыть здесь одному. Или его присутствие не обременительно для Юнги и можно остаться и насладиться красотой мужчины, который впервые за долгое время оказался так близко. Чимин тихо вздохнул, приняв решение всё же незаметно удалиться и не мешать прогулке господина, который, видимо, вышел на воздух, чтобы немного отдохнуть от шума бала. Но омега не успел сделать и шага — господин Мин вновь обратил на него взгляд, заставив замереть снова, и неожиданно задал вопрос, даря Чимину удивительную возможность, о которой тот даже мечтать не решался. Возможность впервые в жизни заговорить с Юнги. — Ваш первый бал в следующем году? — голос господина Мина звучал негромко и словно шёлковыми лентами, бегущими по обнаженной коже, ласкал омегу. Юнги смотрел прямо в глаза, внимательно и так пристально, что Чимину стоило невероятных усилий не отвести взгляд в смущении. Но желание насладиться чужой красотой, от которой млел, было сильнее, поэтому Чимин упрямо смотрел в ответ, когда, облизав пересохшие от волнения губы, отвечал: — Именно так, господин. Моё совершеннолетие этой осенью. И я получу приглашение на следующий бал цветов. Юнги кивнул головой, словно подтверждая чужие слова. Словно они не были для него открытием. И снова заговорил: — Вы, наверное, ждёте этого события? Чимин посмотрел на Юнги с интересом, потому что осознал, что его голос, который всегда звучал уверенно, даже когда беседа велась с высшими чинами или самим императором, сейчас был лишён свойственной ему твёрдости. У Чимина пересохло в горле, словно там пустыня, а лицо вспыхнуло жаром. Он кивнул медленно и учтиво, после чего произнес мягко: — Признаться, очень жду. Взгляд господина Мина вдруг скользнул выше и остановился в волосах Чимина, аккуратно уложенных и забранных с одной стороны гребешком. Омеге захотелось поднять руку и прикоснуться к тому месту, которое привлекло внимание Юнги, вот только тело перестало слушаться, непокорное замерло под взглядом темных глаз. А потом Чимин и вовсе перестал его чувствовать и ощущать, когда Юнги вдруг сделал медленный шаг навстречу. И ещё один, и ещё. Приближался неспешно, глядя на Чимина, который боялся дышать, лишь смотрел испуганно на подступающего к нему мужчину. Оказавшись рядом, всего в одном шаге, Юнги заглянул в глаза. У Чимина сердце забилось так быстро, и сильно, и громко, что, казалось, вот-вот остановится. Он пальцы, что всё это время держал в замке за спиной, сжал с силой до боли. Ресницы его трепетали, а губы немного приоткрылись в немом удивлении. От близости, от взгляда внимательного самых прекрасных глаз, от аромата альфы, который теперь, в такой оглушающей близости, без всяких усилий со стороны Чимина забирался к нему в лёгкие и клубился там насыщенный, яркий, соблазнительный. Чимин задержал дыхание на вдохе, подумал, что умирает, когда Юнги протянул руку к его волосам, прикоснулся едва ощутимо, бережно, мягко. И достал оттуда маленький зеленый листик, который, вероятно, слетевший с дерева, приземлился на локоны Чимина во время прогулки. Юнги покрутил листик в руках, продемонстрировал его омеге, тем самым объясняя причину, по которой позволил себе так откровенно приблизиться, улыбнулся сдержанно и бросил листик на землю. У Чимина покрылось мурашками всё тело, а слова — любые — покинули его мысли. Юнги стоял всё там же, совсем рядом, смотрел в глаза, словно искал в них что-то. В этот момент для Чимина исчез весь мир, и дворец, и сад, и пруд с белыми лотосами. Остался только он, Юнги и эта кажущаяся фантастической близость двух людей, которые почти не знали друг друга, но почему-то в этот момент, после того, как пальцы Юнги прикоснулись к волосам Чимина, казались друг другу самыми близкими на всей земле. Юнги вдруг сузил глаза, не отрывая взгляда, и в следующую секунду улыбнулся чему-то своему, неизвестному, как будто вспомнил что-то хорошее или только что его для себя открыл. — Пахнет лотосом. Очень приятно, — произнес Юнги с улыбкой. Чимин, вынырнув из наваждения, приложил усилие, чтобы ухватить смысл сказанных слов, ускользающий от него. Когда всё же понял, о чём говорит Юнги, закивал головой, перевел взгляд на пруд, на поверхности которого всё также качались белые цветы. — Да, лотос очень приятно пахнет, — промолвил Чимин. — Великолепный аромат. Когда цветение, я стараюсь приходить сюда почаще, чтобы... — осекся, повернувшись к Юнги и наткнувшись на его изучающий взгляд на себе и на хитрую улыбку, причины которой не мог разгадать. — ...чтобы насладиться. Секунда, две, пять, десять, на протяжении которых Чимин тонул в чужом омуте внимательных глаз, а потом Юнги дал омеге возможность дышать, сделав пару шагов назад. — Я, кажется, нарушил Ваше уединение. Вы любовались цветами, — вопреки сказанному, в голосе Юнги не было сожаления, а глаза его светились удовольствием. — Нет-нет, что Вы, как можно! — заволновался Чимин. — В любом случае, мне уже пора вернуться, — Юнги бросил взгляд в сторону дворца. — Доброго вечера. — Доброго вечера... — растерянно промолвил Чимин вслед уходящему альфе, который уже скоро исчез в тени деревьев. Чимин ещё долго не мог сойти с места, растерянный и оглушенный произошедшей встречей. Разговором, коротким, но таким волнительным. Притяжением, которое омега почувствовал всем своим телом. Взглядами глубокими и пронизывающими до самого сердца. Он не мог унять волнения до глубокой ночи, а потом шансы успокоиться и заснуть и вовсе испарились, когда Тэхен, вернувшись с бала и забравшись к Чимину под одеяло, почти сразу повел носом, принюхиваясь, и радостно заговорил: — Дорогой, твой аромат проявился! Боже! Поздравляю тебя, Чимин-и! Ты совсем взрослый, мой друг. — Правда? — встрепенулся Чимин и сел на кровати, скинув с себя одеяло. — Что ты такое говоришь? Серьезно? Чем я пахну? И Чимин, уткнувшись носом в собственное плечо, осознал, каким ароматом наградила его природа, в тот же самый момент, когда Тэхен это озвучил: — Лотосом. Аромат Чимина — лотос. И сердце омеги пылало до самого утра от мысли, что, возможно, там, в саду, Юнги, назвав аромат лотоса приятным, говорил вовсе не о цветах, качавшихся на воде. *** — Идём в сад. У нас есть полчасика! Тэхен, выйдя из покоев младшего господина Кима протягивает Чимину ладонь, и тот отрывается от стены, у которой только что перебирал воспоминания о Юнги. Омеги спускаются по лестнице, чтобы выйти из дворца и провести немного времени на свежем воздухе. — А я утром помощника лекаря видел, — заговорщицки шепчет Чимин, с великим удовольствием наблюдая, как глаза Тэхена вспыхивают интересом, а щёки — румянцем. — Где? Правда? — Да, я ходил за маслом для.... Аай! Чимина пронзает внезапной болью, и он, подкошенный ею, падает на колени. Хватается за живот, в котором словно кинжал горит, разрывая плоть и органы. — Господи, что с тобой?! — испуганный голос Тэхена, который оседает рядом и руки протягивает, звучит, как будто издалека. Чимин стонет протяжно, глаза распахивает в ужасе, потому что боль невероятной силы разливается в районе живота свинцом. Там рвется всё наживую, кромсается, превращается в месиво. Больно, так больно, что слезы наполняют глаза, а изо рта перекошенного вырывается истошный вой. Чимин руку отчаянно прижимает к животу, а второй опирается о землю, собирая её пальцами. Тэхен рядом что-то кричит. Кажется, зовет лекаря не своим голосом, на грани истерики. А Чимину думается, что он вот-вот умрет, не выдержит этой адской боли, которая под грудью горит и парализует всё тело. И в это мгновение, когда весь мир его заключается в этой боли, когда Чимин не чувствует ничего иного, в памяти сами собой всплывают слова дедушки, который ещё в детстве рассказывал Чимину легенду о судьбой предназначенных друг другу людях. И легенда эта в момент, когда омега упирается лбом в холодную землю, стискивая зубы, обретает смысл. И становится явью. Бродят по свету соулмейты-половинки. И связь их невидима, но крепка. И как бы далеки они ни были, непременно почувствуют сквозь любое расстояние самое сильное удовольствие друг друга и самую сильную в жизни боль. И Чимин, ладонь вжимая в живот, чувствуя чужую боль, как свою, рыдать теперь хочет не только от собственной муки, но и от осознания страшного: если ему так чудовищно, невыносимо больно, то значит это может только одно... Где-то прямо сейчас умирает его соулмейт. Ранен смертельно, иного не может быть — ведь именно это чувствует Чимин. Чувствует, словно его покидает жизнь. *** Боль отступает скоро, уходит полностью, словно её и не было. Но слёзы Чимина, что льются градом, не прекращаются. Тоскливо на душе, тяжело. Он плачет на груди у Тэхена, уже сидя на кушетке у лекаря. — Он умер. Он, кажется, умер, — Чимин не перестаёт бормотать страшные слова, всё ещё оглушенный, растерянный. Встретить предназначенного — необыкновенно редкое событие, почти чудо, в которое многие люди уже и верить перестали. Чимин и не надеялся никогда на такой подарок судьбы, не ждал его. А теперь — узнал, что он есть в этом мире. Тот самый, назначенный ему человек, его соулмейт, его истинная половинка. И сразу же почувствовал, что половинка эта гибнет. Смертельную рану этого человека, которого не знает, не видел никогда и никогда, вероятно, уже и не увидит, почувствовал своим телом. Как с этим теперь жить?! Тоскливо, так тоскливо, что хочется завыть! Что случилось с этим человеком? Где он? Кто он? Каким был? Могли ли они когда-нибудь встретиться с Чимином? Свела бы их судьба или нет? Полюбили бы они друг друга, как завещано в легендах? Любовью крепкой, нерушимой и вечной, горящей в сердцах на земле, а потом и на небесах? Никогда Чимин ничего этого не узнает! От связи, что должна делать человека счастливым, останется ему только воспоминание о боли! — Дорогой, ну что же ты? — Тэхен обнимает крепко, по голове гладит. — Может, и не умер вовсе? Не горюй так, прошу тебя! Мы же не знаем точно! — Слишком больно было! — Чимин носом шмыгает. — Слишком, слишком, понимаешь? Я просто чувствовал, что умираю! Что в шаге от смерти эта боль! — Послушай, а может, то не соулмейта была боль? Ты уверен? Может, это твоя? Давай лекарь тебя снова осмотрит? Пожалуйста. Мне неспокойно! Вдруг у тебя хворь какая-то! — Не надо, Тэ, — Чимин глаза трёт рукавами, чтобы соленую влагу убрать. — Я уверен. Понимаешь, я почувствовал эту связь. Почувствовал, что рана не моя. Мне словами не объяснить. Но я точно знаю, что тело приняло на себя страдание соулмейта. Самую большую боль в его жизни. И она чудовищной была, словно органы из меня вынимают. Вот только не моя она — в этом не сомневаюсь. Чимин успокаивается медленно, а от тоски избавиться и вовсе не может. Так и бродит по дворцу, находясь в её цепких лапах последующие дни. Тяжело на сердце, там словно камень. Мысли мрачные, чувства смешанные, слезы, которые вечером на подушку льёт, тихие, но горькие. Хоть и не знал никогда предназначенного, а всё равно Чимин горюет по нему, оплакивает его, ведь сердце связано с тем человеком невидимой нитью. Вот только настоящее горе, в сотни раз более сильное, приходит к омеге спустя пару дней, когда Тэхен, испуганный, взъерошенный, с самого утра к Чимину в покои без стука врывается. Смотрит распахнутыми глазами, в которых страх и паника, а ещё сочувствие, от которого у Чимина замирает сердце. — Что?.. — почти беззвучно спрашивает у Тэхена, руки опустив. Друг губы распахивает, замирает на мгновение, слова подбирая, хватая больше воздуха, прежде чем произнести тревожно: — Господин Мин... Предчувствие, страшное, мерзкое, скользкое, как змея, обвивается вокруг горла Чимина и затягивается на нём крепко, лишая возможности дышать. — Рано утром гонец с посланием от императора прибыл, —Тэхен делает неуверенный шаг ближе. — Господин Мин, он... Юнги ранен, Чимин. Говорят, сильно! По пути домой напали на войско предатели с севера, караулили их там! На императора покушались, но господин Мин его спас! Да только ему самому в живот вонзили кинжал! Чимин, прости... Прости, Чимин, — Тэхен переходит на шёпот, с места срывается и застывшего в ужасе друга в объятия хватает, прижимает к себе, как дитя. — Прости-прости! Но император пишет, что опасно ранен Юнги... И боится, что до дворца они его живым не довезут... Последние слова Чимин слышит уже в полной темноте, в которую погружается, обмякая на руках Тэхена. *** — Ты ничего не съел, — Тэхен вздыхает, бросив взгляд на поднос с едой, который оставил на маленьком столике в комнате Чимина полчаса назад. — Милый, так нельзя. Чимин сидит на стуле у окна, в которое смотрит беспрерывно уже... сколько? Час, два, три? — Прости, я не могу есть, — с трудом шевелит искусанными губами. — Прости, Тэ. Чимин не может есть. И выйти из комнаты тоже не в силах. Уже два дня, после полученных вестей о ранении господина Мина. Силы покинули его, а вот тревоги и боли в груди столько — что хватит на целый дворец. — Про меня не спрашивают? — повернув голову на друга, тихо задаёт вопрос. — Нет, я сообщил, что ты приболел, — Тэхен встаёт рядом. — А лекарь подтвердил, что у тебя пару дней назад приступ был с животом. Так что не переживай об этом. — Спасибо, — Чимин пытается поднять уголок губ, чтобы улыбнуться благодарно, но у него не выходит. — Милый, — Тэхен присаживается на пуф рядом, за руки холодные друга берет, пальцы переплетает со своими. — Мы поговорим об этом? — О чём? — настороженно. — Как же... — Тэхен медленно говорит, аккуратно, тихо, доверительно. — Господина Мина ранили в живот... В живот, Чимин. И в тот же день, когда тебе плохо стало в саду. Чимин взгляд опускает на сплетенные руки, сжимает их крепче. — Ты же понимаешь, дорогой, — Тэ наклоняется ближе, говорит ласково. — Это же он. Это наверняка он. Юнги — твой соулмейт... — Не надо, я не хочу, — Чимин всхлипывает, а дорожки слез спускаются по щекам. — Пожалуйста... — Но ты ведь думал об этом? Не мог не думать. Невероятно, что так совпало! Тот, кого ты любил издалека, оказался твоим предназначенным. — Не надо, Тэ! — Чимин руки свои вырывает, чтобы пальцы прижать к глазам и заставить горячие, обжигающие кожу слезы остановиться. — Это неизвестно! И это не важно! — Но почему же? Если это правда он... — Не важно, Тэ, не важно! — Чимин красными, утонувшими в слезах глазами смотрит на друга, шепчет задушенно. — Я не знаю, Юнги это или нет. И не хочу этого сейчас знать! Только, что он выжил! Что жив он! Я с ума схожу, Тэхен! Каждый раз, когда ты в комнату заходишь, у меня обмирает всё изнутри от страха, что ты с новостями пришел! Что скажешь сейчас, что новое послание от императора доставили и что в нём извещают о смерти! Когда они прибудут, Тэ? У меня сгорело уже всё внутри от боли! Мне страшно так сильно, что я дышать не могу! Когда прибудут? Чимин руками отчаянно хватается за друга, глазами умоляет ответить. Тэхен с сожалением горьким смотрит, ладонью щёку Чимина накрывает. — Со дня на день, Чимин. Вот-вот здесь будут. Потерпи. *** Чимин пробирается сквозь толпу, бесцеремонно расталкивая людей. В обычное время он такого бы себе не позволил, но сейчас ему всё равно. За пределами его сознания остались все правила и порядки. Весь мир померк, ничего нет. Ему бы только пробраться поближе к воротам, туда, где открывается обзор на дорогу. Туда, где, как Тэхен сообщил ему всего несколько минут назад, стражники увидели вдалеке приближение императорского войска. Чимину бы скорее увидеть своими глазами, выхватить взглядом колонну и посмотреть, развиваются ли над ней траурные чёрные флаги... Только бы нет, только бы нет. Пожалуйста, Господь! Дыхание сбитое, сознание плывущее, сердцебиение учащённое. Чимину никогда в жизни так страшно не было, как сейчас, за минуту до рокового момента, когда он, быть может, узнает, что нет больше на этой земле человека, которого любит. Выбравшись с трудом и под сопровождение недовольных вздохов в первые ряды взволнованной толпы, Чимин на носочки встаёт, вытягивает шею, пытаясь вдалеке разглядеть хоть что-то. Видит движение на горизонте — на таком расстоянии императорское войско выглядит как одно сплошное чёрное пятно. — Флаги чёрные? Чёрные или нет? — шепчет отчаянно едва слышно, почти теряет рассудок от страха. Чувствует, как мягко, но настойчиво кто-то за спиной берёт его ладонь в свою и сжимает. Оборачивается — Тэхен. Вероятно, следовал за ним сквозь толпу и сейчас пытается этим прикосновением дать хоть немного поддержки другу, сказать ему: «Я здесь. И буду рядом с тобой, если следующий миг окажется скорбным». Чимин смотрит-смотрит-смотрит, вперившись взглядом в колонну, что вдали медленно приближается. Слышит перешептывания вокруг, среди которых в какой-то момент раздаётся страшное, дробящее сердце: «Кажется, черный флаг». Чимин не верит. Не будет верить ничему, кроме собственных глаз! Смотрит-смотрит-смотрит. Столбы пыли от лошадиных копыт и дребезжащих повозок всё ближе. Очертания войска всё чётче. — Чимин... — сзади шепчет Тэхен, и омега, кажется, знает, что друг ему сейчас скажет. Потому что и сам это видит. — Чимин, там нет чёрных флагов. Юнги жив. *** Приветственный гул толпы, хмурое уставшее лицо императора Кима, лошади-лошади-лошади. И повозка, наглухо занавешенная, в которой — Чимин чувствует это сразу — лежит раненый главнокомандующий армии. Господин Мин Юнги. У Чимина тело и душа рвутся туда — хочется броситься под колеса этой повозки, только чтобы остановилась. Только чтобы дали на мгновение заглянуть внутрь и увидеть. Убедиться, что жив. Жив! Надежные заботливые руки Тэхена обнимают со спины, готовые в любой момент сомкнуться на талии, чтобы не дать сделать глупость. Когда-нибудь Чимин отблагодарит друга за всё, но сейчас он бредет за повозкой в толпе таких же, как он, придворных, провожает в замок военных, среди которых ему важен только один. Увидеть бы! Увидеть не удаётся — повозка с раненым уезжает к заднему дворцовому входу, а дорогу туда преграждает стража, не позволяет пройти дальше толпе. Чимин сердится, хмурится, руки сжимает в кулаки в бессильной злобе, а потом к Тэхену бросается с мольбой: — Узнай, прошу тебя! Узнай, как он! Ты же можешь? — Я всё узнаю, не переживай, — Тэхен успокаивающе гладит по плечам. — А ты на кухню иди, выпей чай с мелиссой и липой. Успокоиться тебе надо, милый. Жив он, слышишь? Я постараюсь узнать всё как можно скорее. Тэхен исчезает в толпе, а Чимин стоит ещё какое-то время, руками прикрыв лицо. Толпа постепенно редеет, шум стихает. Вот только в сердце омеги всё так же гулко и неспокойно. Всё же решает последовать совету Тэхена, отправляется на кухню, где чай заваривает себе успокаивающий и через силу, маленькими глотками пьёт его, стоя у окна. Минуты тянутся чудовищно медленно, Тэхен не возвращается, а разговоры снующих на кухне слуг раздражают неимоверно, потому что там лишь вздохи да сожаления о молодом господине, которому «ещё бы жить и жить», который «даже омегу не успел обрести», который «неужели так без наследников и покинет этот мир?» Вырвать бы эти языки! Чимин сбегает с кухни, и ноги сами несут его на второй этаж императорского дворца. Туда, где покои господина Мина. Омега двигается медленно вдоль стены, заворачивает в правое крыло, заламывая пальцы. Приближаясь, видит несколько встревоженных человек рядом с покоями Юнги, среди которых и Тэхен, нервно переступающий с ноги на ногу. — Узнал что-то? — шепчет ему Чимин, подойдя близко, за рукав ханбока хватается. — Нет ещё, — друг отводит его к окну. — Лекарь там. И Чонгук. Осматривают. Я сам его не видел, но говорят, господин Мин без сознания. И вроде как, после ранения он так и не приходил в себя. У Чимина холодеют пальцы от таких безрадостных новостей, вся кровь от лица отливает, и оно становится белее лепестков лотоса. — Лекарь выйдет — мы всё узнаем, — утешает Тэхен. — Или у Чонгука всё-всё выпытаю, не переживай. Дверь покоев распахивается вскоре и резко, заставляя Чимина вздрогнуть. Только выходит оттуда не лекарь, а сам император Ким, который решительно устремляется по коридору, да только, и двух метров не пройдя, внезапно останавливается, наткнувшись взглядом на Чимина. Омега, сначала опешивший, всё же вспоминает о правилах приличия, и опускает взгляд, в поклоне сгибается, как делают это и другие рядом стоящие с ним придворные. — Пак Чимин, — своё имя слышать из уст императора странно и даже страшно. Впервые к нему напрямую обращается первое лицо государства. Само то, что он имя его знает, уже вызывает смятение и холодные мурашки, которые пробегают по позвоночнику. Чимин несмело поднимает глаза и взгляд императора встречает уставший и встревоженный. — Я хотел как раз сейчас послать за Вами, — произносит мужчина, а у Чимина земля из-под ног уходит, когда он слышит продолжение: — Назначаю Вас в помощь лекарю. Будете ухаживать за главнокомандующим. Помогайте, выполняйте, что скажут, и... просто будьте рядом. Чимин окончательно теряет дар речи. И дар мыслить, кажется, тоже. Не может даже кивком головы ответить императору, просто смотрит на него распахнутыми глазами. — Ступай, — рядом Тэхен произносит тихо и мягко подталкивает в спину. Как в тумане всё происходит, когда Чимин входит в покои Юнги. За спиной, в коридоре – тишина гробовая. Видимо, не только его удивило обращение к нему императора с таким ответственным поручением. А впереди — полумрак комнаты, в которой плотно задернуты шторы, стойкий запах трав и спирта, тихий шёпот лекаря, который какие-то указания даёт Чонгуку, что тоже здесь. И Юнги. Чимин всхлип, просящийся наружу, проглатывает на выходе, давится им, но не позволяет вырваться перед посторонними ему людьми. Но от зрелища, что перед ним, хочется взвыть в голос, упав на колени перед постелью. Сильный, храбрый, отважный мужчина, каким Чимин всегда видел Юнги ранее, сейчас лежит без сознания. Бледный, слабый, похудевший. Блестящий от пота, что вызвано лихорадкой. С плотными повязками под грудью, на которых проступают следы крови. И почему-то с перебинтованной головой — об этом ранении Чимин даже не знал, не писал об этом император! Больно смотреть! Так больно! Забрать бы себе всё несчастье — Чимин согласен! Лежать бы самому умирающим, но не видеть никогда в таком состоянии любимого! Заплакать хочется! И Чимин задерживает дыхание, чтобы остановить этот порыв. Нельзя сейчас! Ему доверили позаботиться о господине Мине, ухаживать за ним, войти сюда позволили, рядом быть — просто чудо произошло, не иначе! И если сейчас Чимин слабость проявит и покажет, что от жалости к раненому не сможет быть собранным, его выставят за дверь и назначат кого-то другого. Не согласен! Не отдаст! Не отдаст возможность заботиться о Юнги. Возможность каждую минуту проверять дыхание альфы и бороться за его жизнь. — Подойди сюда, пожалуйста, — раздаётся голос пожилого лекаря. — Тебя ведь Чимин зовут? Здравствуй. Омега головой кивает, подходит к столику, на котором баночки с настоями какими-то стоят, тазик с водой и стопка чистых полотенец. — Добрый вечер, — произносит тихо и уже хочет спросить о состоянии Юнги, выпытать всё до последней детали. Но этого не требуется, потому что лекарь сам начинает рассказывать всё Чимину. — У господина два ранения. В живот его кинжалом ударили. Глубоко, опасно. Там ничего не трогаешь. Повязки я или Чонгук будем менять и мази наносить. Ты только следи, чтобы крови слишком много не проступало. Вот как сейчас — не страшно. Но если кровоточить будет сильнее — скорее зови. Хотя я и сам сюда буду приходить часто, как смогу. Но всё–таки... Бди, хорошо? Чимин кивает головой, руки за спиной скрестив. Изо всех сил старается сосредоточиться, чтобы ни одного слова лекаря не пропустить. Тот продолжает: — Вторая рана — на голове господина. Когда он, уже раненный в живот, на землю оседал, ударил его этот ирод рукоятью кинжала. И вот эта рана может быть опаснее первой. Из-за неё он и не просыпается до сих пор. «Только не плачь. Не плачь. Не сейчас. У тебя для этого будет длинная ночь», — мысленно заклинает самого себя Чимин. — Тут уж мы ничего сделать не можем. Ждать и молиться только. И помогать телу не зачахнуть, пока больной не очнётся. Вот тут как раз твоя работа начинается. Вот настои, — лекарь указывает на баночки на столе, которые Чонгук как раз закрывает деревянными пробками. — Каждые полчаса вливай в рот по чайной ложке того и другого. Чтобы организм хотя бы минимум нужного ему получал. Воды питьевой тоже капай с ложки, да губы господину смачивай. Полотенце мокрое прикладывай к голове, если температура повышается. У господина лихорадка сейчас волнами. Чонгук будет тебя сменять. Или я. Чтобы ты поспать мог сходить. А бельё менять личный слуга господина Мина будет, этим ты тоже не занимайся. Да, и шторы открывай иногда, но ненадолго. Чтобы солнечные лучи касались господина, но не утомляли его. Всё ли понятно тебе, мальчик мой? Спрашивай, если что хочешь, не бойся. — Я всё понял, — молвит Чимин, головой решительно кивает, чтобы не сомневались в его способности позаботиться о Юнги. Не знает, почему именно его выбрали, почему император доверил ему столь важное, но благодарен безумно. И сделает всё, что только сможет, чтобы помочь Юнги выжить. *** Чимин опускается на колени перед постелью Юнги. Прикрывает глаза и тихо шепчет слова молитвы. Его глаза тонут в слезах, а в сердце — так много боли, что хочется его вырвать, чтобы перестать чувствовать. — ...обрати взор свой и даруй исцеление, благослови и прикоснись к нему силою возрождения... Чимин произносит эти слова каждое утро и каждый вечер у постели больного уже пятые сутки подряд. Пятые сутки проводит в покоях Юнги, который всё также лежит неподвижно в своей постели. Каждый новый день приносит огорчение, рушит надежды, что «вот сегодня альфа точно очнётся». Но этого снова не происходит, и нежное сердце омеги ноет всё сильнее, обливается кровью и в ней же купается. Глаза постоянно красные, губы искусанные, плечи опущенные. Но Чимин продолжает поддерживать в себе веру, потому что сдаться нельзя, не сможет, не будет. Выкарабкается Юнги, иного и быть не может! Омега продолжает заботиться, вливать настои, аккуратно обтирать тело влажными полотенцами. И молиться. Снова и снова взывать к богам, просить о спасении, предлагать взамен собственную жизнь. Лихорадка отступила, рана на животе заживает без осложнений. Но Юнги по-прежнему не приходит в сознание. Лекарь не даёт прогнозов — повреждения головы не предсказуемы, потому что невидимы снаружи. Завершив молитву, Чимин остается сидеть на полу у кровати Юнги. Он делает это каждый раз — позволяет себе несколько минут просто смотреть на мужчину так близко, взглядом проходиться по его профилю, волосам, цвета жемчуга, по ресницам застывшим. Так хочется, чтобы они задрожали! Любование это хоть немного успокаивает сердце, и Чимин поднимается с колен. Голову наклоняет на бок, глядя на локоны Юнги — и тянется за гребешком, что лежит на столике у кровати. Чимин каждый день по волосам господина Мина аккуратно проходится расческой, чтобы не запутались и лежали ровно. Грешно, наверное, думать о таком, когда перед тобой человек за жизнь свою борется, но Чимин в эти мгновения представляет, как мог бы каждый день для Юнги это делать. Касаться его волос, порядок наводить в этом жемчуге, пока альфа пил бы утренний чай. Ах, грёзы влюбленного сердца! Стыдно за них Чимину, но поделать с ними ничего нельзя. Ведь сейчас он так близко к мужчине, о котором вздыхал последние три года. Кто бы подумать мог, что омеге когда-то выпадет случай любоваться лицом Юнги подолгу и даже касаться кожи, волос! Невероятно, что так случилось. Вот только Чимин отдал бы эту возможность и самого альфу отдал бы тоже в руки другого омеги, ни секунды не сомневаясь, только бы не лежал сейчас Мин Юнги умирающим перед ним! Гребешок замирает в волосах Юнги, подбородок Чимина начинает дрожать, в глазах теплеет. Накатывает снова приступом страх и отчаяние от мысли, что альфа между жизнью и смертью находится, и в любую секунду может сделать шаг в сторону вечной тьмы. Всхлип истошный вырывается, и Чимин спешно отходит к окну, туда отворачивается и рот прикрывает ладонью. Позволяет себе снова слабость — немного поплакать горько, пока никто его не видит. Сердце разрывается на куски! Чимину кажется, что никогда в жизни ему больно так не было, как в эти последние дни. Ему кажется, что это самая сильная боль, какую ему приходилось переживать. *** Это случается на исходе шестого дня, когда Чимин, недавно сменивший Чонгука у постели господина Мина, снова опустившись на колени, склоняет голову в молитве. Он шепчет слова, которые уже отпечатались на губах от того, как часто омега их произносит. — ...помилуй и даруй исцеление, позволь служить тебе верой на земле, а потом и на небе... За молитвой следует личный ритуал Чимина — сидеть несколько минут у постели и смотреть на Юнги, каждую черточку лица его разглядывая. Омега губы поджимает, плавно взглядом ведет по линии челюсти, по плечу и по руке, которая лежит вдоль тела. Кисть крепкая, но бледная так близко, что можно, не сдвигаясь с этого места, протянуть ладонь и прикоснуться. Мысль эта за одну секунду становится навязчивой и превращается в зудящее желание. Таких вольностей Чимин себе не позволял ранее. Любые прикосновения к Юнги были оправданы заботой и уходом за раненым. Ни одного – ради личного удовольствия. Но почему-то сейчас Чимину хочется разрешить себе эту непозволительную близость — и взять чужую ладонь в свою. Всего один раз. И больше никогда! Пальчики Чимина медленно скользят по простыни, добираются до неподвижной руки Юнги, подушечками мягко гладят костяшки. А потом Чимин берет альфу за руку, аккуратно сжимает, совсем легко, большим пальцем гладит тыльную сторону. Закрывает глаза, пытаясь хоть на секунду забыть о страхах, избавиться от тревоги за жизнь Юнги. И просто чувствовать. Чувствовать прикосновение чужой ладони. Одно мгновение забвения! Одно мгновение покоя в душе! Пожалуйста! — Ах! — Чимин вскрикивает и вздрагивает, резко глаза распахивает, когда чувствует, что его ладонь вдруг сжимают в ответ. Бросает взгляд встревоженный на лицо альфы и замирает — ресницы Юнги дрожат. Секунду, две, три Чимин не дышит. А потом — наоборот начинает дышать слишком громко, воздух хватать ртом от волнения, потому что Юнги медленно открывает глаза. Чимин подскакивает с места, наклоняется над альфой, чтобы в лицо заглянуть и убедиться, что ему не чудится. Не замечает, что руку его по-прежнему держат в своей, сжимая, пусть и слабо. — Вы очнулись, — шепчет взволнованно Чимин, взглядом бегая по лицу альфы. Юнги медленно моргает, фокусирует зрение на юноше перед собой, всматривается пристально, а потом произносит хриплым, севшим от долгого молчания голосом: — Ты мой омега? Вопрос сбивает с толку, Чимин удивленно приподнимает брови, головой качает медленно. — Нет. Нет, что Вы... — Нет? Это как же? — непонимающе смотрит Юнги, и на лице его отражается искреннее недоумение. — Я... — Чимин взглядом скользит вниз, туда, где Юнги всё ещё держит его за руку, и аккуратно, мягко, освобождает свою ладонь. — Я за лекарем побегу! Вы больше двух недель без сознания были, господин Мин. Сейчас же позову! Чимин с места срывается, но глухой голос Юнги его останавливает почти у дверей: — Постой. — Что такое? — обратно к постели мечется взволнованный Чимин. — Вам плохо? — Воды дай. А потом побежишь за лекарем. *** У дверей в покои главнокомандующего столпился взволнованный люд, среди которого и господа, и слуги. Весть о пробуждении Юнги облетела дворец быстро, стоило Чимину ворваться к главному лекарю и, запыхаясь после быстрого бега по длинным коридорам, произнести: «Очнулся!» Сейчас за дверями, перед которыми стеной встала стража, главный лекарь, его помощник и император Ким, который пришёл сразу, как получил благое известие. Чимин от волнения ходит вдоль окна туда и обратно, заламывая пальцы. Не может заставить себя успокоиться и просто ждать. В голове и сердце такой хаос! Очнулся! Юнги очнулся, наконец, слава небесам! Теперь хорошо всё будет, не может иначе быть! — Как он? Тэхен появляется внезапно и словно ниоткуда. Чимин охает и вздрагивает от вопроса, руку к груди прикладывает, отходя от испуга. Друг по плечу гладит, безмолвно извиняясь. Чимин рад, что Тэ пришел. Его присутствие помогает успокоиться и перестать нервно ходить туда-обратно. Омеге удается взять себя в руки и просто стоять в стороне, ожидая, когда из покоев господина Мина кто-нибудь выйдет. Происходит это спустя долгий час, за который Чимин искусал бы себе губы до крови, если бы Тэхен постоянно его не одергивал от этого дурного занятия. Император Ким, выйдя в коридор вместе с главным лекарем, оглядывает толпу и ровным голосом оповещает о состоянии больного: — Юнги пришёл в сознание. Наши молитвы были услышаны. Теперь нужно время, чтобы тело окрепло, а дух у нашего главнокомандующего крепкий и без того. Осложнения есть, — император тяжело вздыхает. — Но мы будем верить в лучшее. Расходитесь теперь. — Что за осложнения? — шепчет Чимин сам себе тихо, провожая уходящего императора взглядом. — Чимин, пойдем, — окликает его лекарь и за собой зовёт. — Заберем травы у меня в кабинете. Настой новый будем делать теперь для господина. Ещё капли тебе дам, в чай, воду будешь по четыре капли утром и вечером добавлять. И расскажу, как кормить господина. На кухню тоже распоряжение дам. Понемногу будет меню расширять, нельзя резко. Чимин семенит рядом за быстро идущим лекарем, слушать старается внимательно, но в голове вопрос крутится и покоя не даёт. И Чимин решает, что лучше спросить да избавиться от незнания. — Император сказал про осложнения. Что за осложнения у господина Мина? Рана вроде хорошо заживает, Вы сами говорили! Лекарь шаг замедляет, а потом и останавливается вовсе. Секунду-две на Чимина смотрит, словно решая что-то, а потом сам себе головой кивает. А когда лекарь ответ произносит тихим голосом, глядя Чимину в глаза, тот понимает, почему Юнги такой странный вопрос задал, когда очнулся, почему мысль допустил, что перед ним его омега. — Господин Мин часть своей жизни не помнит. Кусками вырвано. От удара у него крепко пострадала память. *** Чимин маленькими бесшумными шагами пересекает комнату, пальцами вцепившись в края подноса с едой. Когда он после лекаря вернулся в покои Юнги, тот уже снова спал. Чимин даже успел испугаться и поддаться волнению, но Чонгук его успокоил. Сказал, что господин спит самым обычным сном. Организм истощен, поэтому отдыха требует пока много. Спустя несколько часов Юнги снова открыл глаза, и омега сразу же унёсся на кухню, чтобы принести ужин. Наконец-то альфа может есть настоящую еду, а то последнюю неделю лишь травяными настоями лекаря питался! Немного риса, чашка овощного бульона — трапеза не богатая, большего пока не велено давать, но уже что-то. Чимин, пробираясь ближе, глядит вниз, на еду. Не решается посмотреть на Юнги, потому что чувствует, как тот взглядом странным за ним следит от самых дверей. Он и сразу после пробуждения так же на омегу смотрел. Изучающе. И с вопросом как будто. Неловко Чимину под взглядом этим. Не понимает, теряется. Глаза поднять на альфу всё же приходится, когда еда уже стоит на прикроватном столике. — Господин Мин, давайте попробуем сесть. Я Вас покормлю. И вот опять альфа смотрит пристально. Молчит и смотрит, словно найти что-то пытается! Чимину так жарко от взгляда, что сбежать хочется и в бочку с холодной водой в купальне прямо сейчас нырнуть. — Хорошо, — Юнги, слава небесам, взгляд от омеги отрывает, упирается кулаками в постель и подтягивается выше. Чимин помогает приподнять подушки, подкладывает их под спину и старается не вдыхать глубоко, потому что аромат альфы слишком, опасно близко. — Что там у тебя? — Юнги смотрит на поднос с едой. — От ранения не умер, так хотите, чтобы от голода слёг? Чимин уже хочет броситься в жаркие объяснения, о наказе главного лекаря рассказать, но ловит взгляд Юнги смешливый и замечает, как вверх дергается у того уголок губ. Мысленно заклинает себя успокоиться и тремор рук унять, когда садится на край кровати и под всё тот же внимательный взгляд альфы чашку с бульоном берет и ложкой зачерпывает немного. — Вроде не горячий уже, — сам себе говорит омега и ложку подносит к альфе, который аккуратно губами её обхватывает. Каким чудом Чимин несчастную чашу вместе со всем содержимым не опрокидывает, пока Юнги кормит — одному богу известно. Потому что руки всё равно дрожат, а дыхание спирает от интимности момента, от близости такой смущающей и горячей, и от взглядов, что альфа на него постоянно бросает. Юнги так близко, что Чимину дурно. В голове и сердце стук нездоровый. Как бы не понял альфа, что перед ним по-глупому влюбленный юноша, а то ведь Чимин со стыда сгорит на этом самом месте и комнату всю вместе с собой спалит! Но вместе с тем Чимину и хорошо как-то по-особенному, по-странному. Словно он на правильном месте сейчас, там где ему и следует быть. Несмотря на всё буйство чувств, что сейчас с ума его сводит, рядом с Юнги очень хорошо. Когда Чимин за миской с рисом тянется, альфа произносит: — Это я давай сам. Омега вручает альфе еду и палочки, а сам в задумчивости смотрит, как Юнги без проблем посуду в одной руке держит, а второй — уверенно орудует приборами. Альфа взгляд этот перехватывает и произносит с мягкой улыбкой: — Я и бульон мог бы сам съесть. Руки у меня работают ведь. У Чимина вспыхивают щёки, он вскакивает на ноги. Руками хватается за ткань ханбока, взволнованно его сжимает. Вот глупый! Кормил Юнги, как ребёнка, с ложки! С чего он решил вообще, что в этом надобность есть? — Почему же Вы не сказали? — бросает обиженное, забывая о приличиях, забывая, что так с господином разговаривать не пристало. — Я теперь так нелепо себя чувствую! — Ты сам предложил, — у Юнги веселье в голосе. — А я был бы глупцом, если бы отказался от такой заботы. Успокойся, пожалуйста. Хорошо всё. Мне приятно было, ладно? Садись обратно. — Нет-нет, — Чимин торопливо два шага назад делает, к креслу около окна. — С Вашего позволения, можно я здесь? Юнги головой кивает и возвращает внимание еде. Справляется с маленькой порцией риса быстро, и посуду пустую ставит на стол рядом с кроватью. Чимин пальчиками перебирает кончики своего пояса, на них же и смотрит, не поднимает головы. Смущен. — Чимин. Теперь в голосе альфы нет веселья. Серьезно звучит, хоть и мягко. А Чимин задерживает дыхание на секунду, потому что впервые в жизни Юнги его по имени называет. Впервые этот голос глубокий и бархатный, в который омега влюблен давно, зовёт его. Чимин медленно взгляд поднимает, продолжая сминать ткань пояса дрожащими пальчиками. Юнги на него смотрит вновь также пристально, разглядывает с интересом. И во взгляде этом утонуть можно, такой глубокий он! — Пахнет лотосом, — Юнги произносит, не отводя глаз. — Очень приятно. У Чимина нет слов для ответа. Только его пылающее румяным лицо и участившееся дыхание. Слова, которые он уже слышал однажды, но которые тогда не принял на свой счёт, вызывают трепет, и пылкое сердечко омеги тонет в любви. Боже, как не умереть сегодня от собственных чувств? — Чимин, — на лице альфы нет улыбки, и глаза его не смеются. — Наш лекарь ведь сказал тебе, что некоторые моменты прошлого я не помню? — Сказал. — И тебя я тоже не помню, — аккуратно произносит альфа, а Чимин тихо вздыхает. Юнги и не должен его помнить. Он его и не знал никогда. А та встреча в императорском саду у пруда с белыми лотосами — особенной и драгоценной для Чимина была, а господин Мин мог забыть о ней уже в тот же вечер. — Но даже несмотря на то, что я не помню тебя, — продолжает Юнги, — Я всё равно не понимаю кое-чего... Ты сказал, что ты не мой омега, когда я очнулся. Это правда так? — Правда. Конечно, — уверенно произносит Чимин, а у самого в животе крутит от волнения, потому что градус разговора меняется слишком неожиданно. — И никогда не был им? — Нет. — И я никогда не пытался? — допытывается Юнги. Чимин не выдерживает пристального испытующего взгляда, и свой отпускает на руки, которые по-прежнему мучают пояс ханбока. — Нет, господин Мин. Ничего такого не было. Мы с Вами и не разговаривали никогда. Один лишь раз только. — Когда? — Год назад почти. Да то случайный разговор был и короткий. И думается мне, что даже будь Ваша память в порядке сейчас, Вы всё равно не вспомнили бы о нём. — Это всё? — Это всё, — усилием воли поднимает голову Чимин, смотрит грустно исподлобья на альфу. — Вы господин, я слуга. Нам даже рядом оказаться почти никогда не случалось за все три года, что я во дворце служу. Какое уж там... — Но ты же знаешь, что мы соулмейты? — внезапно режет воздух прямым вопросом Юнги. — Ты не можешь не чувствовать этого. — Ох... — Чимин весь вспыхивает от неожиданности. — Господин... Чимин бегает взглядом по комнате, не может подобрать слов от растерянности. Хоть и понимал, что разговор может идти к чему-то подобному, но слышать эти слова вот так открыто от Юнги — невероятно смущающе. Альфа такой откровенной беседой с ума его сегодня точно сведет! — Я понял это сразу, — не дождавшись ответа от Чимина, продолжает Юнги. — Это было первое, что я почувствовал, когда вот здесь очнулся, а ты за руку меня держал. Я ощутил эту связь. Что ты родной. Что ты мой. Я не помнил, кто ты и как тебя зовут, но душой сразу осознал, что ты предназначенный мне, — Чимину жарко от этих слов. — Но потом ты говоришь, что ты не мой омега и что мы никогда не сближались. И я не понимаю, как быть такое может, если ты во дворце уже несколько лет. Скажи мне, ты знал, что мы предназначенные? — Я... Я недавно только узнал. — Когда? — Когда Вас ранили. Я в тот миг в саду императорском упал наземь. И так больно мне было, нестерпимо — мне казалось, что я умираю. Живот словно резали. А потом пришли вести, что Вас в живот как раз и ударили. Я в тот день уже подумал о том, что мы с Вами... Но ещё допускал, что это совпадение просто. Но потом... — Потом? — Когда я ухаживал за Вами, когда здесь сидел сутками, когда касался... Я... Да, господин, тогда я убедился. Почувствовал, что мы с Вами и правда соулмейты. Чимин прижимает пальцы к вискам, растирает их, воздух выпускает одним затяжным выдохом. Сердце так бьется, что становится страшно по-настоящему в обморок свалиться. — Это ведь ты плакал? Пока я без сознания был? — голос Юнги звучит тише. — Я слышал. Хотя, может, и не слышал. Просто знаю, что это было. Помню это, словно ощущал твою боль в тот момент, когда ты в этой комнате рыдал горько. Потому что это самая большая боль в твоей жизни была, а соулмейты её чувствуют друг у друга, делят на двоих. — Господи, как много всего Вы наговорили! Как мне это всё в голове уложить?! Чимин закрывает лицо руками, прячется. Растерянный, смущенный. Уязвимым себя чувствует перед Юнги, потому что тот сокровенное вытаскивает на белый свет и так открыто обо всём говорит. Чимин никогда бы не смог об их предназначенности сам заговорить! Ни за что! Так бы и продолжил думать, что ему всё это чудится просто, что он разум потерял от любви. Безумие какое-то! Безумие, что они говорят с Юнги об их связи. Безумие, что она вообще реальна! Он и господин Мин! Поистине невероятно! — Поверь мне, у меня такой же вопрос. Не могу в голове уложить, Чимин, — нотки печали в бархатном голосе заставляют омегу ладони от лица отнять и снова на альфу посмотреть. — Я проснулся и почувствовал тебя. Почувствовал, что мой омега, мой человек, половина моей души — рядом. Это удивительное чувство. Наполняющее тебя жизнью. Но в следующий миг это чувство у меня отняли. Ты отнял. Сказав, что ты не мой. Начал выкать мне, называть господином, взгляд прятать. Я в такое замешательство впал, понимаешь? И я так сильно хочу понять, почему так случилось, что мы чужие. Но не помню ничего, — Юнги замолкает ненадолго, а потом всё же решается продолжить: — Не хотел бы тебя ещё больше смущать, Чимин. Я вижу, что этот разговор тебя в краску вгоняет. Прости за это. Но не могу не сказать. Я смотрю на тебя — ты невероятно красивый. Восхитительный. Весь твой образ, взгляды, жесты... Ты такой нежный. Как цветок. И аромат лотоса... Чимин, он идеальный для меня. И мы предназначенные. Как же при всём при этом я ни разу не попробовал приблизиться за то время, что ты во дворце? Не верю, что я тебя не заметил. Быть этого не может. — Простите, — у Чимина уголки губ опускаются вниз. — Я не представляю, чем помочь. Я ничего не знаю об этом, господин Мин. Может... Может, это потому, что я слуга? — Нет, глупости, — задумчиво качает головой Юнги. — Сколько тебе лет? Ты юный. — Девятнадцать. Исполнилось четыре месяца назад. Юнги в ответ лишь хмыкает всё в той же задумчивости, ладонью проводит по задней стороне шеи, а потом улыбается омеге, и улыбкой этой вызывает у Чимина в животе целый карнавал бабочек. — Извини меня за допрос, Чимин. Просто мысли покоя не дают. Юнги сползает спиной вниз по подушке, пытаясь лечь, и Чимин сразу подскакивает с места, и уже через секунду оказывается рядом, чтобы позаботиться и помочь. — Так удобно? — спрашивает, когда подушки взбиты, а голова господина на них уложена. Юнги смотрит на омегу, который над ним склонился, и в глазах его – интерес пылкий и любование. На Чимина внимательно глядит, рассматривает его в такой близости без стеснения. — Ты очень красивый, — тихо произносит. — Перестаньте, прошу Вас, — смущенно отвечает омега, выпрямляется, отворачивается, прячет руки за спину. — Мне жутко неловко. — Всё, я молчу, — низкий смех у Чимина мурашки вызывает по коже. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Когда омега, сгорая от стеснения, снова на Юнги смотрит, чувствует, как тепло приятное внутри разливается, согревает и прогоняет всякую тоску. Главное, что очнулся. Главное, что жив. А связь их и что с ней Юнги решит делать в итоге — не столь важно. Чимин всё примет и со всем смирится. — Я поговорю с императором, — произносит Юнги, и в его голосе Чимин слышит усталость — всё-таки организм господина, как и сказал Чонгук, ещё слаб и требует много отдыха. — Только немного в себя приду и на ноги встану. Может, я упоминал ему что-то об этом. О тебе и о нашей связи соулмейтов. Всё же мы с ним, кажется, весьма близки. И позже мы вернемся с тобой к этому разговору. Если ты не против, конечно. Хорошо? А Чимин думает, что ничего полезного император господину Мину, наверняка, не скажет. И вряд ли хоть в одном разговоре между мужчинами когда-либо звучало имя императорского слуги Пак Чимина. Но говорить об этом не видит смысла, да и перечить намерениям господина нехорошо. Поэтому лишь голову склоняет в согласии и произносит тихо: — Как скажете. *** Чимину сейчас очень не хватает рядом Тэхена. Его объятий или просто дружеского рукопожатия, тайного, спрятанного ото всех за спинами омег. Он старается не склонять голову и не подавать виду, что ему невероятно грустно и тревожно и что сердце его страдает. — Этот чемодан в повозку поставьте, — шустрый альфа, помощник господина Мина, раздаёт распоряжения носильщикам, которые выносят из покоев дорожные сумки. Сам Юнги тоже здесь — разговаривает с лекарем у окна. Уже облаченный в одежду для выхода и готовый к поездке. Здесь и Чонгук, который собирает в маленький чемоданчик нужные лекарства. И пара слуг, которые помогают со сбором вещей. И Чимин тоже здесь. Пользы от него сейчас, правда, никакой и нахождение его тут без надобности. Он просто не мог удержаться и пришёл, воспользовавшись тем, что ему пока ещё открыт доступ в покои господина Мина как человеку, который за ним ухаживал последние две недели. Вот только уход этот и забота омеги Юнги больше не нужны. Потому что мужчина окреп и чувствует себя гораздо лучше. Уже встаёт с постели и выходит из комнаты. Правда, лекарь не разрешает ходить подолгу и напрягаться, а повязку на животе ещё какое-то время нельзя будет снять. Чимин стоит у дальней стены и смотрит почти через всю комнату на Юнги. Старается делать это аккуратно, незаметно для окружающих, тайно. Боится, что кто-то из посторонних заметит эти неправильные взгляды и раскроет тайну его сердца. Но и отказать себе в этом любовании не может, не смеет лишить себя возможности насмотреться, насытиться образом любимого мужчины, запечатлеть на память его восхитительный профиль. Потому что не знает, когда сможет увидеть Юнги вновь. Физически альфа стремительно идёт на поправку, но вот память по-прежнему не восстановилась полностью, и лекарь настоятельно рекомендовал, чтобы господин Мин пожил какое-то время в горах. Насыщенный горный воздух Мунбоксана должен помочь альфе побороть этот недуг и вспомнить те эпизоды жизни, которые были утрачены. Сколько времени займет эта терапия — неизвестно. Поможет ли она — неизвестно. Когда господин Мин снова появится во дворце — неизвестно. И эта неизвестность так давит на Чимина, что ему хочется плакать. Чимин уже привык провожать этого человека на долгие месяцы, а потом смиренно ждать его возвращения, перебирая в своей сокровищнице воспоминаний самые трепетные. Только теперь всё изменилось. Теперь Юнги знает, что Чимин – его соулмейт. Знает, что судьбой было задумано, чтобы они создали союз, крепкий на земле и вечный на небесах. Знает, но больше, после того единственного разговора в день пробуждения, речь об этом не заводит. Чимин жаловаться не смеет. Господин Мин отнесся к нему прекрасно. За эти две недели разговоров было немало. Вот только в личное, в самое сокровенное, Юнги больше забраться не пытался. О службе Чимина во дворце спрашивал. И о том, что омега любит. В какую погоду предпочитает гулять. Какой десерт императорского повара хотел бы попробовать. Это были милые, совсем безобидные разговоры. Уютные. И Чимин о себе говорил охотно, хоть и не без робости. А вот встречных вопросов задавать не решался. Разве можно? Но всё равно каждый вечер готов был в подушку в своей спальне громко пищать от того, как много впечатлений принёс ему прошедший день. А теперь господин Мин уезжает. На неизвестный никому срок. И сердце Чимина мечется в груди неспокойное. Не будет видеть теперь любимого каждый день. Не будет голос его слышать. Не будет взгляд его внимательный, ласковый ловить, к которому он уже привык за эти две недели! Что же теперь будет? И что будет после возвращения Юнги во дворец? Имеет ли вообще для господина значение их предназначенность? Юнги говорил, что хотел бы вспомнить прошлое и понять, знал ли он об их связи раньше. А что, если знал? Что, если знал, но счёл её для себя ненужной? Как сложно всё! Как непонятно! Тяжело! Неизвестность губит! Чимин, погрузившись в беспокойные мысли, не сразу замечает, что господин Мин уже закончил разговор с лекарем и теперь прямо на омегу смотрит, поймав его взгляд. Юноша, когда осознает это, вздрагивает, заливается румянцем и глаза опускает в пол. Но только уже в следующую минуту приходится поднять их снова, потому что слышит стук тяжелых шагов по ковру, а потом имя своё, произнесенное низким голосом альфы совсем рядом: — Чимин, могу попросить тебя проводить меня до повозки? Спустя несколько минут Чимин стоит напротив Юнги на заднем дворе императорского дворца, где нет никого, кроме сопровождения альфы — всего несколько человек, которые отправятся в поездку вместе с господином. Чимин чувствует тоску, глядя на запряженных лошадей, которые уже готовы отправиться в путь в любую минуту. Так тяжело прощаться, так тяжело отпускать Юнги! — Император и его муж не придут проводить? — спрашивает омега тихо, взгляд робкий поднимая на альфу. — Мы простились немного ранее. Юнги смотрит пристально и тепло. Стоит на расстоянии вытянутой руки — дотронуться можно, если б осмелиться! И аромат полевого костра расточает едва заметно. — Чимин... Столько ласки в голосе Юнги, столько нежности! Не обмануться бы ей, не принять бы её за большее, чем она есть в действительности! — Да, господин. — Я поговорил с императором. Юнги глаз своих не отводит от Чимина, а омега вздыхает взволнованно, замирает в ожидании. — Он поведал мне, что я действительно беседовал с ним о тебе. И я знал о том, что мы соулмейты. Уже некоторое время. Чимин взглядом скользит от лица альфы к его груди, рассматривает там маленькие золотые пуговицы, обводит их мысленно по контуру. Одна, вторая, третья... Не знает, что сказать. — Не отводи взгляд, — Юнги просит настойчиво, но мягко, пальцами аккуратно касается подбородка, и омега вновь поднимает голову, чтобы смотреть в глаза. — Всё хорошо, Чимин. Всё хорошо, мой прекрасный белый лотос. Теперь я знаю, что я думал о тебе и о нашей предназначенности друг другу. Знаю, что хотел сделать. Император Ким мне рассказал. Я поделился этим с ним недавно, буквально перед последним сражением. Но теперь я хочу ещё и вспомнить это. Вспомнить тебя. Вспомнить все свои чувства с первого дня. Я бы хотел, чтобы у нашей истории было продолжение. Но сейчас нуждаюсь в том, чтобы вспомнить её начало. Так будет честно и правильно. Поэтому мне нужно уехать. Не переживай ни о чём, хорошо? Я вернусь так скоро, как смогу. И Чимин произносит «хорошо» одними губами. И Чимин улыбается робко, но искренне своему предназначенному альфе. И Чимин верит в каждое его слово. И стоит во дворе, пока повозка с Юнги не скрывается в клубе пыли за горизонтом. И не плачет. Не плачет. Не плачет, пока не оказывается в своей спальне, где долго стоит у окна, вытирая дорожки слёз маленьким платком, на котором вышит одинокий белый лотос. *** — Ты прекрасен! Такой красивый! — Спасибо, Тэ. Чимин стоит у большого зеркала в комнате Тэхена, смотрит на своё отражение. Видит там омегу в красивом, праздничном ханбоке цвета белого лотоса. Манжеты рукавов и пояс переливаются перламутром, а воротник отстрочен золотыми нитями. В волосах, уложенных нежными локонами, гребешок в виде лотосового цветка с маленькой жемчужиной посередине. Омега в зеркальном отражении действительно выглядит великолепно. Вот только глаза его полны тоски, нет в них радости. И от того весь образ юноши теряет свой блеск. Первый бал цветов Чимина, который должен был стать волнующим событием в его жизни, теперь не кажется привлекательным. Потому что там не будет человека, ради которого омега мечтал туда пойти. Не будет человека, на которого Чимин хотел бы тайно смотреть из-под опущенных ресниц весь вечер. Не будет человека, о танце с которым омега позволил бы себе грезить, хотя в действительности надеяться бы не смел. Юнги нет во дворце уже более трёх недель, и никаких новостей о дате его возвращения не поступало. И сегодня, когда весь дворец взбудоражен ежегодным балом, когда повара с рассвета готовят лучшие угощения и достают из погребов прекрасные вина, когда омеги часами наряжаются, а альфы взволнованно ждут возможности выразить симпатию тому, кто поселился в сердце, Чимину не хочется ничего. Но отказаться от приглашения он не решился, потому что никто, кроме разве что Тэхена, в его окружении не поймёт, как можно не пойти на свой первый бал цветов. На событие, которое многие ждут годами. — Милый, не грусти. Прошу, — Тэхен сбрасывает своё напускное веселье, которым пытался поднять настроение другу, и обнимает за плечи. — Быть может, господин Мин всё же придёт? А вдруг он в пути? — Не думаю, — Чимин улыбается грустно. — Он приехал бы заранее, хотя бы вчера. Кто же с дороги сразу отправляется на бал? Чимину становится совестно, что он своим унынием портит настроение лучшему другу. Ведь Тэ обожает балы! И в этом году у него постоянный партнёр для танцев, к свадьбе с которым омега будет готовиться грядущим летом. Помощник лекаря Чон Чонгук недавно сделал Тэхену предложение и выразил своё искреннее желание создать семью. Поэтому Чимин снова разворачивается к зеркалу, натягивает улыбку и произносит уже немного бодрее: — Наряд и правда получился очень красивым. И твой тоже! — за руку притягивает Тэ к себе, обнимает за талию, смотрит на их отражения. — Мы с тобой будем самыми красивыми на этом балу, вот увидишь! *** Бал великолепен. Зал тонет в цветах. Музыка ласкает слух. Гости в потрясающих нарядах. Улыбки, смех, теплые разговоры, счастливые лица. Разница в статусах теряет значение в этот вечер, и слуги веселятся наравне с господами. Император произносит приветственную речь и открывает бал, приглашая супруга на первый танец. Красивые движения завораживают, и Чимин на какое-то время забывает о своей тоске. Любуется тем, как плавно качаются пары, как грациозно передвигаются омеги, как уверенно поддерживают их сильные альфы. Тэхен ускользает почти сразу и теряется в толпе с помощником лекаря, обещая вернуться спустя два танца. Чимин знал, что будет именно так, поэтому отпускает друга легко и без сожаления. Он подходит к столу с угощениями, намереваясь попробовать какой-нибудь императорский десерт. Возможно, это немного поднимет его настроение. А потом вернется Тэхен, и они вместе пройдутся по периметру зала, чтобы полюбоваться всеми цветочными композициями, которые лучшие садовые мастера создали для этого волшебного праздника. — Добрый вечер, Чимин, — раздаётся за спиной незнакомый голос, и омега, который только собирался потянуться за ягодным тунгулу, оборачивается. Перед ним стоит темноволосый альфа, чьё имя Чимин не помнит, но точно знает, что это один из императорских советников. — Добрый вечер, господин. — Я бы хотел пригласить Вас танцевать, — произносит альфа, и голос его и неуверенная улыбка выдают волнение. — Если Вы не против. Чимин теряется и распахивает губы, но не знает, что именно должен ответить. Почему-то омега, утонувший в своих мыслях о Юнги, совершенно не подумал о том, что кто-то захочет пригласить его в этот вечер. Как опрометчиво было этого не предусмотреть! Ведь это бал! Здесь танцуют! Альфы приглашают омег, выражают симпатии и завоевывают внимание. Все знают, что бал цветов — это вечер признаний, когда каждый может сделать решительный шаг в сторону того, кто интересен. И, кажется, именно это и делает альфа, который сейчас стоит перед Чимином и взволнованно ждёт ответа! И что делать? Согласие на танец на бале цветов не является ответным признанием, не служит обещанием и не гарантирует альфе абсолютно ничего. Но как же Чимину не хочется дарить свой первый танец чужому мужчине... Не Юнги... Чимин опускает плечи, смотрит с сожалением, чувствует себя бесконечно виноватым, но всё же решается не идти против собственных желаний и отказывает: — Прошу меня простить. Но я не смогу разделить с Вами танец. Взгляд альфы стремительно гаснет, но мужчина смиренно кивает головой и уходит безмолвно, не упрекнув ни словом, ни жестом. Но это не спасает Чимина от зудящего чувства вины, хотя он не обязан был соглашаться! Всё равно отказывать и лишать надежды, которую этот альфа очевидно и пылко питал, неприятно. Чимин хочет заесть это чувство сладким и всё же попробовать ягодный тунгулу. Разворачивается обратно к столу, но вновь не успевает дотянуться до желаемого десерта. Аромат полевого костра доносится раньше, чем Чимин слышит за спиной бархатный голос: — А со мной? Со мной Вы разделите танец? Чимин оборачивается резко, глаза распахивает и не может сдержать улыбки, которая сразу выдаёт его невероятное удовольствие и безграничный восторг! Юнги! — Вы вернулись... — вместо приветствия блаженно произносит Чимин, открыто рассматривая лицо альфы, забыв о всяком стеснении и приличиях. Красивый, как и всегда. Волосы цвета жемчуга легкими волнами обрамляют лицо. Легкий румянец, который говорит о том, что альфа окреп и здоров. Мягкая улыбка, которая становится шире от милого замешательства омеги. Глаза Юнги смотрят внимательно и пристально, как и три недели назад. Но есть в этом взгляде и что-то новое, незнакомое ранее. Глубокое и тёплое. Похожее на любовь. — Вернулся буквально час назад. Так что же? Подаришь мне танец? Юнги протягивает руку в приглашающем жесте, сводит с ума взглядом, полным нежности. Чимину кажется, что он не чувствует под ногами пола, когда вкладывает свою ладонь в чужую уверенную. На сон прекрасный похоже происходящее! Вот бы никогда не проснуться! Чимин видит только Юнги, и ничего больше! Ни взглядов заинтересованных от окружающих, которые впервые наблюдают, как господин Мин пригласил на танец омегу. Ни Тэхена, который ладошкой прикрывает губы, глядя на пару. Ни императора Кима, который оказывается поблизости и танцует со своим супругом буквально в нескольких метрах от двух предназначенных сердец, которые в этот момент принадлежат друг другу. Юнги в танце ведёт уверенно и также уверенно держит Чимина за талию. Прикосновение трепетное, но властное вызывает волнение, от которого у омеги, кажется, вот-вот сладко закружится голова. Альфа смотрит, не отводя взгляда, и есть в нём какая-то жажда и жадность, словно пытается насмотреться, налюбоваться каждой черточкой прекрасного юношеского лица. — Я уже и не думал, что вы всё-таки появитесь сегодня, — произносит Чимин, чтобы окончательно не утонуть в чужих глазах, чтобы схватиться за реальность и не упасть от головокружения в объятия альфы. — Разве я мог пропустить твой первый бал, Чимин? — Юнги наклоняется ближе и продолжение произносит на ушко, заставляя омегу вздрогнуть от признания: — Ведь я ждал его последние три года. Чимин назад отклоняется, чтобы удивленно, взволнованно заглянуть в лицо альфы, чтобы найти там ответ, объяснение произнесенным словам. Иначе он и правда упадёт сейчас в обморок! — Знаешь, горный воздух Мунбоксана действительно творит чудеса, — улыбается Юнги и немного, едва заметно сжимает руку на талии омеги. — Я всё вспомнил. Чимину нужен кислород. Много-много кислорода. Как хорошо, что крепкие руки Юнги держат его и продолжают вести в танце, иначе сам омега не удержался бы сейчас на ватных ногах. Боже, какой он слабый рядом с Юнги! Помогите! — Когда этот прекрасный танец закончится, — произносит Юнги, — можем мы выйти в императорский сад? Я хочу прогуляться туда, где нам довелось с тобой разговаривать впервые. Помнит. Всё помнит Юнги. Помнит их давнюю встречу у пруда с лотосами. Сердце Чимина трепещет, а ресницы дрожат. Так боязно верить в счастье! Но как же хочется! Омега головой кивает, соглашаясь, и позволяет себе маленькое безрассудство — на глазах у всего дворца ненадолго уткнуться лицом в плечо Юнги, чтобы спрятать там свои алые щёки и полные надежды на счастье влюбленные глаза. *** Белые лотосы плавно качаются на воде, отражающей убывающую луну и свет ярких звезд. Чимин смотрит на любимые цветы и с замиранием сердца ждёт, когда альфа заговорит. Юнги делает то же самое — смотрит на свой любимый цветок. На свой прекрасный белый лотос. — Именно здесь я понял, что мы соулмейты, — произносит Юнги, этим признанием заставляя Чимина посмотреть на альфу. — В вечер бала цветов в прошлом году. Я тогда впервые уловил твой аромат. А потом прикоснулся к твоим волосам. Маленький листочек, который я убрал из твоих локонов, помнишь? Это было мимолетное прикосновение, но его хватило, чтобы я почувствовал это. Чтобы я за одно лишь мгновение понял, что ты предназначен мне самой судьбой. Мой омега. Я думаю, ты тоже должен был тогда что-то почувствовать. Может, просто не распознал? — Я... — Чимин перебирает собственные пальчики. — Да... Я просто не понял причин, но почувствовал в тот момент, как будто Вы... самый родной мне на всей земле. Юнги делает шаг ближе, отчего сердце Чимина начинает биться быстрее. — Я был очень счастлив в тот вечер, — признаётся Юнги. — Ты представить себе не можешь, как сильно. Ни одна победа в самой важной битве, ни одно событие моей жизни, ничто и никогда не делало меня таким счастливым, как то мгновение, когда я понял, что омега, который уже давно забрал моё сердце, оказался моим предназначенным. — Что? — выдыхает Чимин пораженно. — Мой взгляд был обращен на тебя с самого первого дня, как я увидел юного и нежного, самого красивого омегу, которого я когда-либо встречал. Ты стоял в конце обеденного зала. Ты был так прекрасен, разве мог я не заметить тебя, мой лотос? С первой встречи и до этого дня я всегда, во всех дворцовых коридорах, искал взглядом тебя. Всегда думал о тебе, когда был вдали от родных земель на поле сражений. Возвращаясь домой, с нетерпением искал тебя взглядом в толпе придворных, въезжая на дворцовую площадь. Я всегда видел там лишь тебя одного. А тот взгляд, что ты мне подарил давным-давно, когда единственный раз подавал мне трапезу? Ты был так близко и смотрел так ласково. Я хранил этот взгляд в памяти месяцами, и он придавал мне сил каждый раз, когда я был близок к смерти, сражаясь с врагами. У Чимина в глазах — собираются слёзы счастья, а в сердце — распускается лотос, который заполняет там всё пространство, ласкает нежными лепестками и топит в восхитительном аромате. Омега смотрит на Юнги, поджимает губы, подбородок его мягко дрожит. Альфа делает ещё один шаг навстречу, оказывается совсем близко и аккуратно берет руки омеги в свои ладони. — Я люблю тебя, Чимин. Я люблю тебя давно. Но ты был слишком юным, когда моё сердце впервые ускорило бег при виде тебя. Я не посмел пугать тебя в столь раннем возрасте взрослыми чувствами и своими серьезными желаниями. К тому же, последние несколько лет моё пребывание во дворце было слишком коротким, измерялось считанными днями три-четыре раза в год. Я не хотел забирать последние годы твоей беззаботной юности и просить тратить их на ожидание. Я ждал твоего совершеннолетия. Я ждал твоего первого бала цветов. Чтобы, согласно традициям нашего дворца и по всем существующим правилам, пригласить тебя на танец и тем самым выразить тебе свою безграничную симпатию и попросить тебя дать мне шанс. У Чимина перед глазами всё расплывается из-за пелены слёз. Они, теплые и счастливые, заполнили глаза омеги, который крепко держится за руки Юнги и каждое слово своего альфы забирает и прячет в сердечко. — Император Ким знал о моих намерениях. Во время последнего похода я сказал ему о них, сказал ему о моём большом чувстве к омеге из его дворца, очаровательному Пак Чимину. Вот поэтому он попросил именно тебя ухаживать за мной после ранения. Император хотел, если я всё же умру, чтобы в последние дни моей жизни рядом со мной был тот, кого я люблю. Тот, с кем я мечтал разделить свою жизнь. Мой соулмейт. Мой прекрасный белый лотос. — Боже... — произносит Чимин и сразу же чувствует на распахнутых губах соленый вкус собственных слез. — Чимин, половина моей души. Мой единственный. Ты предназначен мне судьбой. Хочешь ли ты последовать её выбору? Дашь ли мне шанс завоевать твою любовь? Чимин делает глубокий вдох, набираясь смелости, прежде чем робкое признание слетает с его губ: — Вам не нужно её завоевывать. Моя любовь, как и моё сердце, принадлежит Вам. Вот уже три года. — Чимин... — Юнги расплывается в счастливой улыбке, глаза его блестят ярко, затмевая звезды на небе, а руки сжимаю дрожащие ладони омеги сильнее. — Признаюсь, я смел надеяться на ответные чувства, но подумать не мог, что они такие давние. — Я тоже... — решается открыться ещё больше омега. — Я тоже уже долгое время ищу Вас взглядом, куда бы ни шёл, когда Вы во дворце. Я тоже уже долгое время посвящаю Вам все свои мысли и свои чувства. Я тоже... Вас полюбил с самой первой встречи. Вот только надежд, в отличие от Вас, никаких не питал, и даже подумать не мог, что Вы замечаете меня... среди всех. — А мне казалось, я плохо скрываю своё желание тобой любоваться, — низко смеётся Юнги. — Разве ты никогда не замечал моих взглядов? Разве никогда не допускал мысли, что я покорён? — Как смел я подумать, что Вы могли смотреть на меня? Что видели меня среди сотен других людей? Каждый Ваш взгляд считал за случайный, и не позволял себе мечтать ни о чём подобном, что сейчас происходит! У меня сердце вот-вот взорвётся, мне кажется! — Не взорвётся, — Юнги делает еще шаг ближе, расстояние между ним и омегой сокращая до сантиметров. — Если доверишь мне его, я буду беречь, и с ним ничего никогда не случится. Обещаю тебе. Юнги поднимает руку и прикасается к волосам Чимина, проводит ласково по локонам, спускается ниже и аккуратно подушечками пальцев стирает влажные дорожки со щёк. Медленно наклоняется, пока омега замирает взволнованный, по губам скользит взглядом, а потом к ним прикасается своими. Невинно, коротко, очень нежно. Чимин падает в мягкое облако, чувствует невероятную легкость в каждой клеточке тела, медленно закрывает глаза и шепчет в губы, которые очень близко: — Господин... Руки Юнги смыкаются на спине, прижимают к себе мягко, но крепко. Аромат полевого костра смешивается с ароматом белого лотоса, чтобы теперь быть вместе вечно. — Не господин, — шепчет альфа, касаясь мягких губ омеги своими, выдыхает слова в них. — Для тебя я не господин. Юнги. Называй меня Юнги, мой прекрасный белый лотос. — Юнги... — пылкий шёпот Чимина тонет в поцелуе. В первом поцелуе истинной любви, которая будет гореть вечно на земле, а потом и на небесах. В поцелуе, свидетелем которого становятся лишь луна и нежные цветы белого лотоса, плавно качающиеся на воде. *** 7 месяцев спустя Чимин чувствует обнаженной кожей спины нежность шелковых простыней, а пальчиками — мягкость жемчужных волос любимого, в которые зарывается ладонями. На полу рядом с кроватью лежит свадебный ханбок цвета белого лотоса, снятый чуть ранее ласковыми руками Юнги. Там же — свадебное одеяние альфы в молочном цвете. В тишине спальни слышны лишь тихие стоны омеги, тяжелое дыхание альфы и смущающие звуки любви. Юнги берёт нежно, двигается аккуратно, со всей безграничной заботой, которой достоин его прекрасный белый лотос. Целует, ласкает, купает в страсти, которой альфа охвачен в их первый раз единения. Когда удовольствие достигает вершины, Чимин удивленно распахивает глаза, ловит такой же взгляд Юнги, и понимает, что он не один чувствует это. Оргазм собственный смешивается с чужим, удовольствие супруга соединяется с личным блаженством. Превращается в нечто невообразимое по силе, по сладости, по интенсивности. Прокатывается по телу и не отпускает из плена долго. Становится хорошо так, что Чимин перестаёт чувствовать собственное тело — остаётся лишь чистое наслаждение. Пальчики поджимаются, глаза увлажняются, губы распахиваются, выпуская сладкий стон. Всё потому, что согласно легенде, бродят по свету соулмейты-половинки. И связь их невидима, но крепка. И чувствуют они не только самую большую боль друг друга, но и самое большое удовольствие в жизни тоже чувствуют, как своё.