Мальчик в транспортном контейнере

Впервые он встречает Дазая в разгар зимы, и слишком холодно, чтобы выходить на улицу. Он просто патрулирует свалку рядом с одним из трущоб Йокогамы - место, практически не тронутое никакими Героями из-за его заоблачного уровня преступности - когда он натыкается на тускло освещенный грузовой контейнер, покрытый снегом. Свет мерцает и угасает в каком-то абстрактном узоре через узкую щель между дверью и рамой. Ненавязчивый и довольно скучный, он возбуждает любопытство Шоты. Он крадется к нему, крепко закрепив свое оружие на плечах, как одеяло, следы оставляют мягкие вмятины на подушке из снега, дыхание оставляет белые облака конденсата, задерживающиеся в воздухе. Он останавливается перед дверью, и единственный звук его раздувающихся легких составляет ему компанию. – Так тихо, — думает он и удивляется, что в этом одиноком куске металла может находиться живой человек. Поэтому он рывком открывает дверь. Она скрипит, как ржавчина и гниль, ужасное представление того, как должна звучать дверь. Свеча мерцает и горит в одиночестве. Шота почти не замечает мальчика, закутавшегося под толстое одеяло в нескольких метрах позади, неподвижного и молчаливого. Когда он замечает его, он замечает его единственный глаз, который странно открыт и смотрит на него, как на добычу. Шота представляет, что этот взгляд в его глазах - отчаяние. Чувство охватывает все его лицо, словно гниль - щеки все еще полны детского жира, зубы стучат. Кажется, оно впитывается в белую повязку, покрывающую почти половину его лица невидимыми чернилами. Но оно исчезает так же быстро, как и появляется, и приводит к тому, что у него возникает пустая эмоция, которая видна во вздохе, который он издает. Шота по непонятной причине напоминает обгоревшую черную кошку. Рядом с мальчиком стоит небольшой холодильник, табурет, письменный стол и старая шаткая кровать, на которой подозрительно отсутствует одеяло. – Ты что, немой или что? — мальчик нарушает оглушительное молчание, его губы кривятся в легкой улыбке. – Я серьезно, ты отказываешься стучать и волочишь мокрый снег в мое скромное жилище, даже не сказав «привет»! Мне следует вызвать на тебя полицию! Шота смотрит вниз, и, конечно же, три мокрые лужи, подозрительно похожие по форме на его ботинки, лежат там, как место преступления. Он прочищает горло. – Привет, — поправляется Шота. Мальчик вскакивает почти секунду спустя. Шота замечает на нем какое-то смущенное выражение, которое так и не исчезло с момента их встречи несколько минут назад. Одеяло - бордовое, с почти таким же количеством свободных нитей, как и само одеяло - падает беспорядочной кучей на пол. Наряд мальчика немного страннее его личности. Он одет в рубашку навыпуск и брюки и большое черное пальто, которое затмевает его фигуру. Шота смотрит на бинты, которые ползут вверх по его шее, и обнаруживает, что обеспокоен последствиями. К сожалению, у него нет времени обдумать их, потому что его лицо заполняется через секунду. – Прощай! — радостно отвечает мальчик и выбивает Шоту из равновесия. Он приземляется задом на холодный-холодный снег и чувствует, как тот пытается впитаться в его водонепроницаемый спортивный костюм. Дверь захлопывается у него перед лицом с громовым хлопком. Шота ждет секунду, потом две, потом пробует ручку двери. Он заперт. Он вздыхает и снова наблюдает за конденсацией своего дыхания. Она рассеивается через несколько мгновений. Свалка возвращается к своей прежней подавляющей тишине - даже животные не осмеливаются заходить на большую пустошь, слишком токсичную и грязную, чтобы способствовать какой-либо жизни. В тот день Шота возвращается домой с мыслями о мальчике из грузового контейнера и больной задницей. *** Он не посещает свалку некоторое время, слишком занят в Мусутафу, чтобы ехать так далеко для патрулирования. Хизаши убеждает его подать заявку на работу преподавателем в UA вместе с ним. Он напивается в свалку на 25-й день рождения Немури и клянется никогда больше не пить. Его заявку на работу принимают. Мальчик-контейнеровоз никогда не отвлекается от своих мыслей, несмотря на все это. В следующий раз, когда Шота оказывается на патрулировании в Йокогаме, снег уже весь растаял, а цветы начинают цвести. Последнее, конечно, происходит за пределами свалки, где живет мальчик-контейнеровоз. Он еще не видел ни одной крысы на заброшенной территории среди разливов нефти и обугленных остатков того, что могло бы быть очагами. Он снова стоит снаружи грузового контейнера, испытывая жуткое чувство дежавю и то же жгучее чувство любопытства, которое изначально привело его сюда. Заходящее солнце палит на его полуночно-черный комбинезон, и он чувствует, как пот начинает стекать по его лбу и верхней губе. Шота стучит в дверь двумя резкими звуками и слушает эхо, как летучая мышь. Дверь со скрипом открывается со скоростью улитки, ржавчина отслаивается, металл плачет. Один глаз выглядывает из едва освещенного пространства. Это те же черные дыры, с которыми он столкнулся лицом к лицу ранее в феврале. – Привет, — вежливо приветствует Шота, держа в руке пластиковый пакет из местного магазина, который издает неприятно громкий шаркающий звук. – Я принес суши. – Оно отравлено? — спрашивает мальчик, принюхиваясь, словно он ищейка, которая вот-вот обнаружит несуществующие наркотики, подброшенные в суши из магазина. Его нос розовый на самом кончике, а также он время от времени шмыгает носом. – Оно не отравлено, — успокаивает Шота. Мальчик моргает дважды, медленно, как кошка. – Чёрт… — удручённо отвечает он, цокая языком. Он начинает закрывать дверь, но останавливается прямо перед тем, как захлопнуть её. Шота смотрит, как она медленно скрипит и снова открывается с тем же плачущим звуком. Мальчик высовывает голову, мягкие пушистые волосы выпадают наружу. – Там есть краб? Шота заглядывает в ассортимент купленных им булочек. Сумка продолжает неприятно громко шуршать, беспокоя ворон, поедающих труп какого-то животного неподалёку. Забавно - это первые животные, которых он заметил в этом районе. – Это так. На самом деле, один крабовый ролл стоит рядом с любимым острым роллом Шоты с тунцом. Дверь распахивается с головокружительной скоростью, навсегда распугивая ворон своим ужасным промышленным шумом. – Быстрее, быстрее, — подзывает мальчик Шоту, даже заходит так далеко, что втягивает его внутрь контейнера. Лампочка включается от маленького свисающего провода, который затем мигает целых две секунды, прежде чем как следует осветить маленький контейнер. Вентилятор, которого не было в прошлый раз, невинно стоит рядом с помятым мини-холодильником. Мальчик покачивается взад-вперед на ногах, зубастая улыбка выгравирована на его детских щеках. Шота достает коробку с ассорти суши и садится с ней. Мальчик следует его примеру, садясь, поджав колени к груди, точно так же, как Шота нашел его в прошлый раз. Он открывает коробку и предлагает мальчику крабовый ролл в вытянутых руках. Его мозолистые пальцы встречают холодные, костлявые, и спутник Шоты несколько секунд задумчиво жует рулет. Затем он засовывает пальцы в рулет и вытаскивает краба. Шота пожимает плечами и достает свой ролл из коробки, смакуя вкусы, пока он медленно его ест. Они не разговаривают, пока он не доедает последний кусок тунца. – Это дерьмовое место для жизни, — комментирует Шота, обводя комнату взглядом. Открытые электрические приборы, конечно, не могут быть безопасными, если не безопасными, то токсичный воздух и экстремальные температуры, которые будет производить кусок металла. Мальчик небрежно пожимает плечами и вытирает руки о рубашку. – Так говорит Мори. «Дазай, иди ко мне жить! Ты можешь делить комнату с Элис и вместе наряжаться в платья с оборками!» — издевается он высоким и визгливым голосом, затем морщит нос. Он говорит на удивление ровным тоном: – Я лучше умру. Дазай - это, должно быть, его имя. Не обращая внимания на этот беспокоящий комментарий в конце, Шота подхватывает две вещи: кем бы ни был Мори, Дазай и он не ладят, и - – Ты решил жить здесь? — спрашивает Шота, сбитый с толку. Даже металл контейнера для перевозки начинает ржаветь и гнуться по углам. Он замечает пятнышко плесени в одном из них, пятнистое и пушистое. Дазай с любопытством следит за его взглядом, и Шота уверен, что он также знает о растущей форме жизни в его доме. – Очевидно, — говорит Дазай, как будто Шота - самый тупой человек на Земле. Его большой, темный, открытый глаз смотрит в Шоту с какой-то пытливой натурой. – Это небезопасно для любого человека - ребенка или нет - быть там. Есть ли кто-то, кого ты можешь попросить принять тебя? Если нет, я могу попытаться договориться… Дазай вздыхает, как можно драматичнее, и откидывается на край кровати. Он издает ужасный звук, который еще больше раздражает мальчика. Шота удивлен, что металлический каркас еще не рухнул. – Знаешь, я впустил тебя только потому, что у тебя был краб, — замечает Дазай, грозя пальцем Шоте, словно он был непослушным малышом. – Я бы мог тебя снова выгнать, Айзава. Это быстро его затыкает, потому что есть явно более насущные проблемы. А именно, тот факт, что этот парень просто использовал его фамилию. Та же самая фамилия, которая полностью засекречена для всех не-героев. – Ты знаешь, кто я, — осторожно говорит Шота, прищурившись на удивленное выражение лица Дазая. Он подпирает щеку ладонью и смотрит. Рука Шоты лежит на оружии захвата, жесткий материал несколько успокаивает его. – Нетрудно было узнать, — небрежно отвечает Дазай. – На самом деле, как подпольный Герой, ты должен защищать свою личность немного усерднее. – Ладно, Дазай, — невозмутимо говорит Шота, начиная собирать весь мусор в один мешок. Веселое выражение лица мальчика превращается в полноценную ухмылку, желтые зубы сверкают в золотом свете. Дазай наклоняется вперед, чтобы подразнить Шоту. – Ты ничего не найдешь на меня, если у тебя только «Дазай»! — кричит он, и смех вырывается из его уст. Несмотря на очевидную радость на его лице, Шота не может не чувствовать, что действие ужасно грустное - он находит что-то удручающее в движениях этого юноши, в том, как он говорит и держит себя. То, как его глаза почти темнеют с каждым появляющимся смешком - Шота не может его понять. Шота фыркает и качает головой. – И почему это так? Как ты уже знаешь, я - профессиональный герой, имеющий доступ к большему количеству информации, чем та, что доступна общественности. – Это секрет! — шутит он. Мальчик оборачивается и начинает что-то тащить из-под кровати, что-то тяжелое, судя по неприятному звуку предмета, царапающегося о металлический пол. Шота не предлагает никакой помощи и наблюдает, как он пытается вытащить тяжелый предмет. Изношенный, поцарапанный и, конечно, не новый, это деревянный ящик с 32 квадратами с каждой стороны. Дазай сдувает толстый слой пыли сверху сильным выдохом и распахивает крышку. Все шахматные фигуры вываливаются, когда Дазай открывает ее. Одна из них - точилка для карандашей без лезвия, на которой маркером написано слово «ладья» - к счастью, это, похоже, единственная недостающая часть. – Ты умеешь играть в шахматы, да? — спрашивает Дазай. У Шоты возникает чувство, что он не должен отказываться от этой игры, судя по тому, как мальчик расставляет доску, даже не взглянув на нее, слишком сосредоточенный на своем ответе. Его единственный глаз тяжелый и темный, и где-то там Шота находит его умоляющим. – Я предпочитаю сёги, — решает он, безличные слова тяжело читаются на его языке. Дазай лишь улыбается своей ухмылкой и разворачивает доску, чтобы Шота мог играть белыми. Солнце садится за горизонт, и Шота обещает снова приехать. Он обнаруживает, что ему трудно понять, рад ли этому мальчик. Возможно, обещание касается только его собственного состояния ума. *** Йокогама, хотя и намного спокойнее с Нового года, становится более беспокойной. Он слышит об этом от других коллег, которые пытаются патрулировать территорию с небольшим успехом. Появляется старый босс Портовой мафии, старый и изможденный, кричащий о мести. Начинаются войны между Овцами и Мафией, только чтобы быть сокрушенно раздавленными последней. Шота начинает преподавать в своем первом классе. Он исключает половину из них, чтобы проверить почву с Незу, который только снисходительно улыбается, когда Шота объявляет о своем решении. Он снова регистрирует их через два дня. Хизаши и он переезжают вместе, и приятно, что не нужно готовить. Уборка - это уже другая история. Итак, он обнаруживает себя идущим по свалке, переступающим через мусор, сгоревшие отходы и все, что люди склонны сбрасывать в таких местах, с горячим воздухом позднего лета на его лице. Ошеломляющее стрекотание цикад отходит на второй план, когда больше нет деревьев, в которые они могли бы зарыться. Звезды, кажется, затуманиваются, когда он идет дальше. Его встречает странное зрелище; Дазай, на этот раз, не находится внутри своего дома-контейнера для перевозки грузов. Он посажен прямо на крышу с шаткой кучей мусора, которая, кажется, вот-вот опрокинется рядом с ним, если подует ветер. Состоящая из нескольких колес, старого стола и какой-то масляной бочки, Шота удивляется, как она вообще выдержала вес Дазая. Он лежит на спине, глядя на звезды, непривычно молчаливый. Хотя Шота не зашел бы так далеко, чтобы назвать мальчика буйным, он, безусловно, мог болтать, когда хотел, - даже во время их двух шахматных партий, которые он выиграл с подавляющей уверенностью. – Дазай, — вежливо приветствует он, щурясь на темное небо. Он взбирается по самодельной лестнице, чтобы свесить ноги с борта контейнера, и критически наблюдает за Дазаем. Темного, черного пальто мальчика нигде не видно, его рукава закатаны, открывая слои и слои толстых бинтов. Одна из его рук также в гипсе, громоздкая и покрытая еще большим количеством слоев резкой белизны. Кажется, что бинтов больше, чем мальчика. – Айзава-кун! — невнятно говорит он, садясь и подползая к нему. Его губы расплываются в слабой улыбке. – Я уже начал думать, что ты забыл обо мне, слишком занят всеми этими благодетелями. Рот самого Шоты искажается в гримасе. Если его отношение было недостаточным, то бутылка сухого виски, которую он еще не выпустил из рук, определенно не рисовала красивую картину - он был почти уверен, что сам Дазай забыл, что вообще держит ее, весь поглощенный звездами и всем тем, о чем он думал через эти пустые глаза. – Я был занят, — отвечает он. Дазай наконец обнаруживает себя сидящим, свесив свои ноги с металлического хребта, и качающим ими взад-вперед, как он, Шота, иногда видит, как это делают дети. В какой-то момент он наклоняется слишком далеко вперед, и Шота вынужден обхватить рукой плечо мальчика, чтобы удержать его. Дазай смотрит на него с отфильтрованным шоком от естественного прикосновения - как будто никто никогда не пытался помочь ему раньше. Как будто ему не приходило в голову, что кто-то может ему помочь, будет так свободно его трогать. Лицо Шоты хмурится еще сильнее, брови хмурятся при виде мальчика. Тишина болезненно повисает в воздухе - кажется, Дазай на мгновение тоже забыл говорить. – Как это? — резко спрашивает Дазай, его плечи опущены, а выражение лица отсутствующее; побежденный. Это настолько контрастирует с его предыдущим поведением, что Шота обнаруживает себя невероятно обеспокоенным. – Быть ​​героем? Быть рядом со смертью, быть свидетелем самых темных сторон людей? – Я знал, во что ввязываюсь. Иногда люди умирают. – Шота думает об Оборо и слегка сжимает очки на его шее. Еще немного сильнее, и кажется, что они рассыплются в его руках. – Это часть работы. – Как ты себя чувствуешь? Это... – Дазай кашляет, из его груди вырывается глубокий хриплый звук, и от этого действия его глаза начинают слезиться. Он делает еще один глоток из бутылки. – Это заставляет тебя хотеть жить? – Что это за вопрос? — спрашивает Шота, и нотка недоумения скрывается под раздражением, которое он испытывает из-за странного допроса. Как он себя чувствует? Это утомительно, и это утомительно с тех пор, как ему было 17, и Оборо, блядь, умер у него на глазах. Тогда же это перестало быть забавным, и, возможно, именно тогда он понял, что героизм опасен. Он никогда не мог сдаться. В конце концов, он хочет сделать общество более безопасным местом. – А... я забыл, — беззаботно заявляет Дазай и стряхивает с себя руку Шоты, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на небо. Почему-то Шота чувствует, что он ужасно оступился. Голова мальчика падает набок, глядя на него с каким-то туманным выражением. – Ты смешной, Айзава-кун. – Я часто это слышу, — сухо говорит он. Дазай снова подносит бутылку к губам, закрыв глаза, и Шота чувствует себя явно неуютно. Несовершеннолетние всегда пьют - это просто факт, - но то, как это делает Дазай, создает ощущение, будто он пытается заполнить какую-то недостающую часть внутри себя дорогим сухим виски. Шота протягивает руку, мозолистая рука замирает прямо над темной бутылкой. – Не надо, — предупреждает мальчик леденящим голосом. Он открывает глаза и избегает взгляда Шоты - точнее, он избегает Шоты полностью, как будто его просто нет. – Нелогично пить много спиртного; тебя вырвет. – О, я надеюсь, это убьет меня, — поет Дазай и делает большой глоток. – Я надеюсь, это будет быстро и безболезненно, и я захлебнусь своей рвотой во сне! Ах, может быть, ты будешь тем Героем, который расследует мое самоубийство! Шота хмыкает, его тело охватывает чувство неправильности в виде озноба. Поэтому он пробует другую тактику. – Я также обязан сообщить о тебе, несовершеннолетнем, за употребление спиртного несовершеннолетним. Ты ведь это понимаешь, да? – Но ты не сделаешь этого. Почему, Айзава-кун? Тебе жаль меня, старого, маленького? Я не думаю, что тебе стоит этого делать. Дазай вздыхает, и его качающиеся туфли щелкают и стучат по металлу. Это издает громкий звенящий звук. – Я не хочу видеть, как еще один ребенок погибнет из-за глупых решений. – Как Ширакумо, да? — спрашивает мальчик с ужасной ухмылкой. Свалка заполнена какими-то помехами; они настолько подавляющие, настолько ужасные, что хочется просто схватиться за уши и оторвать их. Что-то щёлкает в душе Шоты. Он сдерживает Дазая своим захватным оружием, причуда вспыхивает, когда он смотрит прямо на мальчика, который даже не вздрагивает. Гнев поглощает его так, как не было уже давно - он горит в его сердце, через его ноги и руки и до кончиков его пальцев. Вина прячется за гневом. Он слишком напуган, чтобы выйти наружу. – Я не знаю , как ты узнал об Оборо, но я не позволю тебе так говорить о нем! — рычит Шота, его глаза горят и краснеют . Мальчик теперь под ним - прижат к холодному металлу, и нет возможности спастись. – Ты собираешься меня ударить? — спрашивает Дазай с одним широко открытым глазом. Он выглядит таким счастливым, думает Шота, с его растянутой улыбкой и теперь закрытым глазом, наблюдающим за ним с каким-то ленивым восторгом. В этом положении он может видеть, как бинты выглядывают из-под его рубашки - они, кажется, не прекращаются. – Конечно, нет, я... – Он смотрит на свою руку на плече Дазая, пальцы впиваются в ткань. – Я не собираюсь тебя бить. Шота быстро убирает руку, обнаружив, что огонь слишком неуправляем. Дазай начинает смеяться, громко и безудержно, заполняя тишину свалки. Он хватается за живот свободной рукой. Для человека, который, кажется, всегда улыбается, он ужасно печален. Это нервирует, слышать, как все остальные шумы перекрываются такими неправильными звуками. Дазай смеется не от счастья - это ясно. Может быть, он смеется, потому что ему больше нечего делать, нечем заполнить печаль, которая так явно в нем. Может быть, и нет. Может быть, он просто все это выдумывает, приписывая философии какому-то случайному ребенку. Шота отступает. Голова мальчика безвольно свешивается через край грузового контейнера. Шота думает, попытается ли он встать, пошевелиться, но он просто опускается в позу, плечи все еще трясутся от смеха. Он замирает. – Тогда уходи, Айзава. Ты мне не нужен, — голос Дазая холоден. И Шота делает именно это, оставляя грузовой контейнер с быстро остывающим гневом и отчетливым впечатлением, что он совершил какую-то огромную ошибку. Она цепляется к его ботинкам, к его ногам, с каждым шагом, который он делает дальше. Он не оглядывается. *** Его первый 1-A переходит в 2-A. Он берет на себя месячную тайную миссию во время летних каникул, которая оказывается ошеломляющим успехом, и Ассоциация Подпольных Героев дарит ему повышение. Он, Хизаши и Немури устраивают пикник в годовщину смерти Оборо. Спустя восемь с половиной месяцев Шота набирается смелости посетить свалку. Когда прибывает Шота, Йокогама становится яростным штормом насилия, на улицах кровь, которую даже не пытались убрать. Какой-то богатый пользователь причуды умер всего пять дней назад, оставив после себя безумную сумму в пятьсот миллиардов иен и различные преступные организации. Комиссия героев призвала всех патрулирующих героев отступить из-за продолжающихся боев, которые, казалось, только усиливались с течением дней. Звуки борьбы слышны даже из глубины свалки около дома Дазая, несмотря на отсутствие цивилизации вокруг и то, что сейчас около одиннадцати вечера. Когда он наконец натыкается на ржавую конструкцию, кажется, что свет выключен. Она выглядит заброшенной. Чего Шота не ожидает, когда он открывает дверь в грузовой контейнер Дазая, так это того, что пистолет будет направлен прямо ему в лоб. Он также не ожидает, что единственный открытый глаз преступника будет таким тусклым. На его одежде и бинтах многочисленные пятна крови, мелкие порезы покрывают его лицо. На щеке под глазом лежит большая марлевая повязка, пушистая и чисто-белая. Мешки под глазами настолько глубоко врезались в его кожу, что кажутся поддельными. Когда Дазай понимает, что это Айзава, он опускает пистолет и смущенно смотрит на него. – А... ты не преступник, пришедший убить меня во сне... — игриво поправляется он, пряча оружие в свое большое черное пальто, которое, кажется, поглощает его. Только при свете полной луны трудно определить тип оружия, которое только что на него направили - это могло бы многое рассказать Шоте о связях мальчика, был ли он членом какого-то преступного синдиката или нет. Он решает побеспокоиться об этом позже. Шута приподнимает бровь. – За тобой кто-то гонится? – Э, какой-то парень в фетровой шляпе однажды попробовал. Я довольно популярен. – Дазай откровенно игнорирует расследование Шоты, основанное на беспокойстве. Затем он смотрит на него с подозрительным блеском в глазах. – Но ты здесь не для того, чтобы арестовывать меня, верно? Он качает головой. – Я не. Я пришел проверить тебя. Дазай фыркает. – В последний раз, когда я проверял, я был в порядке и здоров. – Он крутится, как будто это докажет, что все в порядке. Во время своих движений Шота замечает открытую аптечку рядом с кроватью. Незамеченная игла и угроза - самое тревожное в этой сцене, но окровавленные бинты - на втором месте. Рядом с комплектом также находится фонарик, что, вероятно, означает, что, чем бы он ни занимался, большую часть времени он проводил в темноте. – Где ты ранен? — спрашивает Шота, закрывая дверь и включая свет. Он начинает закатывать рукава. – Мне не нужна помощь. – Дазай скрещивает руки, кислый взгляд сменяет его прежнее озорное выражение. Его ноги цокают и цокают какую-то немелодичную песню. Звук эхом отдается по металлу. – Твои травмы, — приказывает Шота. – Как Герой, я имею профессиональную медицинскую подготовку и хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Щелчок прекращается, и Дазай нерешительно делает шаг назад. – Вокруг никого нет, понимаешь? Ты не извлечешь никакой пользы, сделав какое-нибудь доброе дело, например, проверив мои уже обработанные раны. Я даже не собираюсь тебя благодарить! — добавляет он надменно, голос осмеливается подняться чуть громче, чем его предыдущая приглушенная речь. – Послушай, я не собираюсь заставлять тебя показывать мне это, если тебе неудобно, — говорит Шота, кладя ладонь себе на затылок. Дазай качает головой, а затем морщится от этого действия. Он вздыхает. – Фу, ладно. Только потому, что я не хотел бы подцепить инфекцию и медленно умереть. Этот слизняк никогда не позволит мне пережить это! — скулит он, сбрасывая пальто. Дорогая ткань сминается на полу. Мальчик отбрасывает ее в сторону, к холодильнику, затем начинает сдирать верхние слои шейных повязок. Обнажается множество синяков, все темно-фиолетовые и зеленые, такие тяжелые на его молочно-белой коже. Это похоже на произведение искусства. Жестокое произведение искусства. – Тебя кто-то душил? — спрашивает Шута, осматривая следы. – А, это? – Он указывает на синяк. – Нет, это от того, что я вчера пытался повеситься. Это вот этот порез. – Дазай поворачивает шею, чтобы показать длинный, неглубокий порез на шее поверх многочисленных синяков. Он был зашит с разной точностью, нитки окровавлены, но в остальном сделано хорошо. – Тому, кто это сделал, явно нужны были очки, я имею в виду, цель была прямо перед ним. Он пытается пожать плечами и снова морщится. Шота чувствует, как его сердцебиение стучит в ушах, все громче и громче. С этим последним предложением чувство ясности приходит к Шоте; Дазай опасно склонен к суициду. Он склонен к суициду, и никого вокруг него это не волнует, судя по тому, как небрежно он об этом говорит. Шота наклоняет голову мальчика набок, чтобы получше рассмотреть рану. Он наклоняется, берет нераспечатанный дезинфицирующий раствор и наносит его на рану ватным тампоном. Дазай даже не дергается. Шота задается вопросом, сколько раз он пытался умереть между их встречами? Эта идея пугает его больше, чем он хотел бы. – Ты хочешь умереть? — осторожно спрашивает он, опуская ватный тампон в руке вниз и опуская его вниз, где он безвольно висит рядом с собой. – Больше всего на свете, — ласково отвечает Дазай. У него возникает чувство, что именно здесь он должен смеяться, отмахиваться от всего этого, даже ругать его. Шота может только выдавить из себя усталый вздох, пытаясь скрыть беспокойство. Дазай, чувствуя, что он закончил проверять рану, начинает методично перевязывать шею, пока не останется только безупречная кожа. Он напевает веселую мелодию, делая это, явно не обеспокоенный дискомфортом Шоты. Дазай наклоняется к своему сброшенному пальто, набрасывает его на плечи и распахивает дверцу холодильника. В основном это сакэ и какие-то консервы в удивительно унылой упаковке. Сёта пытается разобрать, что именно это такое, из-за отсутствия света в холодильнике. Мальчик перестает напевать. Секундой позже одна из банок была брошена в Шоту, и только благодаря своим быстрым рефлексам он смог остановить ее от падения на пол. Он подносит ее к единственной мерцающей лампочке. «Крабовое мясо» - жирным шрифтом, а затем «150 грамм» под ней. Банка создает под собой круговую тень, которая напоминает Шоте о каком-то обратном нимбе. Дазай встает со стоном, держа сакэ в одной руке и соответствующую банку в другой, помещая себя прямо в тень. На этот раз Шота знает, что не стоит комментировать алкоголь. Или нагромождение других проблем, которые только раздражают Дазая, когда их поднимают. Мальчик, о котором идет речь, занимает место на пыльном табурете в углу комнаты. Напоминая об их первой встрече, он подтягивает колени к груди, и это так отчетливо по-детски, что Шота неожиданно вспоминает свою юность. Дазай с любопытством наклоняет голову. – Мне шестнадцать, — подпевает он. Неудивительно, что он снова прочитал мысли Шоты - либо он невероятно предсказуем, либо этот парень гений. Он обнаруживает, что не удивлен идеей последнего. – Тебе было четырнадцать, когда мы встретились, — подсчитывает Шота. Он не говорит, что ты был совсем маленьким, когда мы встретились, и в четырнадцать лет в целом мире не было ничего, что могло бы заинтересовать тебя настолько, чтобы захотеть остаться в нем , но у него возникает ощущение, что сообщение доходит само собой. – Ммм... четырнадцать мне было, — тихо соглашается Дазай. Он кладет подбородок между согнутыми коленями. – А до этого мне было тринадцать, потом двенадцать, потом... – Я понял, Дазай. Его губы слегка изгибаются, когда мальчик начинает подшучивать над ним по поводу того, как он ест крабов, и того, как неряшливо он выглядит из-за своего комбинезона. Они не говорят о том, что произошло на крыше грузового контейнера восемь с половиной месяцев назад. Кажется, они оба хотели забыть об этом, забыть об эмоциях, которые они потеряли из виду, и о слабости, которую это подразумевало. Можно сказать, что они оба были невероятно одинокими людьми, и их почти случайные встречи были просто способом отсрочить это на некоторое время. Потому что на самом деле - Ширакумо Оборо так и не покинул дыру, которую он проделал в груди Шоты, а Дазай так и не решил, что он вообще будет жить. Какая странная пара из них получилась. *** На следующий день после того, как Шота покидает грузовой контейнер, в Йокогаме происходит мощный взрыв трех зданий, и Комиссия героев объявляет его зоной боевых действий. Это недалеко, бои идут на каждой второй улице города, окрашивая тротуары в красновато-коричневый цвет. Граждане эвакуируются в соседние города. Дороги перекрыты. Он не может пересечь границу без веской причины, и он не думает, что «увидев случайного, вероятно, преступного мальчика в грузовом контейнере» даст ему зеленый свет. От этого его тошнит. Легкая тошнота в животе, которая преследует его всякий раз, когда он слышит новости об ужасных боях. Проходит целый месяц, и никаких признаков остановки не наблюдается. Он рассказывает Хизаши о Дазае, после трех ночей особенно взрывного насилия всего в нескольких городах отсюда и трех ночей недосыпа. Иногда виден дым от горящих тел. Шота объясняет ему тихим голосом, таким тихим, что кажется, будто он рассказывает секреты. Хизаши, как всегда, понимает и утешает его, положив голову ему на плечо и ладонь в свою. Каким-то образом, это не неловко. Это никогда не неловко, когда это с Хизаши. Прошло два месяца. Иногда он слышит битвы из своей кровати по ночам. Шокирует то, что Конфликт Головы Дракона, как они стали его называть, на удивление сдерживается. Остальной Японии едва ли пришлось пошевелить пальцем. Комиссия Героев подозревает, что это из-за влияния Портовой Мафии. Шота каким-то образом обнаруживает себя почти благодарным им. Почти. Наконец, после ошеломляющих восьмидесяти восьми дней, объявляется об окончании конфликта Головы Дракона. Он закончился за одну ночь самым жестоким оружием Портовой Мафии. На восемьдесят девятый день Шота первым входит в город. Он направляется прямо на свалку. На часах четыре сорок семь вечера, когда Шота проверяет свой телефон, игнорируя любопытные сообщения Незу о его почти отчаянном желании посетить Йокогаму. Свалка выглядит неподвижной, нетронутой, словно бушующий над Иокогамой шторм был остановлен невидимым барьером в двух метрах от входа на нее. Никакой крови, никаких разрушений. Только мусор. Шота останавливается, когда видит Дазая вдалеке, стоящего у входа в свой дом. Это не особенно ненормально, учитывая, что он живет в этом районе. Рыжеволосый парень, одетый также в какой-то официальный костюм, выделяется как больной палец. Его присутствие конфликтует с очень пыльным воздухом, окружающим свалку. Яркий и разрушительный, разрывающий все на своем пути. Его волосы пылающего красного цвета, почти чужеродные, как будто он находится на расстоянии ширины от того, чтобы поджечь что-то. Если Дазай был черной дырой с его глазами, подобными пустоте, и вечной безнадежностью, то этот мальчик был солнцем. Шота ждет. Это похоже на то, как хищник преследует свою жертву. Такое чувство, будто он выполняет одну из своих секретных миссий. Дазай более оживлен, чем он видел раньше, он дико жестикулирует вокруг себя с выражением раздражения, нарисованным на его детском лице. Брови рыжеволосого хмурятся в презрении. О чем бы они ни спорили, это кажется определенно важным; слишком насущным, чтобы Шота мог его прервать. Рыжеволосый тычет пальцем в грудь Дазая, а затем в грузовой контейнер. Забинтованный мальчик оживленно качает головой. Рыжий пытается ударить Дазая ногой с разворота, но тот стремительно уворачивается, словно это танец, который он репетировал тысячу раз. В конце концов, остается только Дазай, который прислоняется спиной к стенке грузового контейнера и смотрит в небо с нечитаемым выражением, нарисованным на его лице. Оранжевый лист проплывает перед Шотой и приземляется прямо перед его ногами. Он раздавливает его каблуками, направляясь к мальчику. Выражение лица Дазая мгновенно меняется, когда он замечает Шоту, превращаясь в выражение привычной беззаботности. – ...Твой друг? — поздоровался Шота, указывая головой в сторону, куда улетел рыжий со своей причудой. Дазай тут же морщит нос. – Фу, нет. В лучшем случае коллега, а в худшем - слюнявая собака, — громко жалуется он. Шота внимательно следит за тем, как он двигается, очевидно, не желая задевать многочисленные травмы, которые он носит. Бинты наложены заново. Несмотря на это, пятна грязи и крови, кажется, уже выползают. – Я понимаю. Шота сползает по металлической стене, пока не садится на пыльную землю. Он роется в карманах, находит две коробки апельсинового сока. Он бросает одну в Дазая. Мальчик щурится на упаковку, качает головой, а затем делает долгий глоток, открыв ее. – Эй, Айзава-кун? — спрашивает Дазай, осушив напиток, с любопытством наклоняясь к Шоте и глядя на него с поднятой головой. – Ты слышал о Двойном Черном? По какой-то странной причине его глаза почти сверкают. Исчезли бездонные пустоты, ужасная печаль. Впервые он не выглядит так, будто вот-вот расплачется. Сам вопрос на мгновение застает Шоту врасплох. Двойной Черный - необъявленные победители Конфликта Головы Дракона. Пара, которая уничтожила все соперничающие организации Портовой Мафии за одну ночь. Пара, которая использовала подавляющее насилие, чтобы положить конец этому самому насилию. – Если бы я это сделал? — осмеливается спросить Шота, допивая свою собственную коробку сока. – Я был бы под большим впечатлением! — поздравляет его Дазай с увядающей улыбкой и ловким похлопыванием по плечу. – И мне было бы любопытно узнать твое очень героическое мнение о них. Шота осознаёт, насколько странной является эта просьба для Дазая, который, похоже, относится к мыслям Шоты с долей скепсиса. – Двойной Черный - помеха для Геройской комиссии и спасение для города Йокогама. – А... что? – Глаза Дазая невероятно широко распахиваются с почти комичным оттенком - конечно, то, что он сказал, не было таким уж странным. Шота приподнимает бровь. – Они остановили крупный конфликт банд. Гражданские, вероятно, благодарны за их вмешательство. Дазай кашляет. – Ах, вы, герои, пытаетесь увидеть лучшее во всем... — он довольно жалко замолкает. У него нет аргументов, заключает Шота, и удивляется, почему Дазай так старается увидеть плохое в этой паре мафиози. Единственная логическая причина, которая приходит ему в голову, заключается в том, что мальчик был лично затронут ими. Но на самом деле Дазай ни разу не проявил логику за все время, что Шота проводил с ним время. – Не было бы смысла быть оптимистом, — категорически возражает Шота. – Героическое мнение, о котором ты просил, основано на моих наблюдениях по пути сюда. – Ах. – Дазай отряхивает руки, затем резко вскакивает с озорной ухмылкой на лице. – Ты проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня? – Без комментариев. – Айзава-кун! — ликовал он невыносимо громко и обрушивал весь вес тела на плечи. – Ты большой добряк! Если он улыбнулся про себя, то даже Дазаю не обязательно об этом знать. Мальчик, вероятно, уже все понял. Дазай протягивает колоду карт Шоте, в его глазах светится соревновательный огонек. Он смотрит на свой телефон. – У меня есть время для одного. – Эхе. Надеюсь, ты знаешь джин-рамми. –Дазай плавным движением открывает коробку, перекладывая карты между пальцами, даже не взглянув на нее. – Я играл в эту игру еще в школе, когда она была популярна, — говорит Шота. – Понятно, понятно, — отвечает он, перетасовывая колоду. Они немного грязные и потертые, но Шота не из тех, кто судит. Дазай поднимает червовый туз к свету. – Красный - мой любимый цвет, я думаю, — говорит он ни с того ни с сего. – Хотя пики круче. – У них у всех одна и та же функция. Нет никакой выгоды в том, чтобы отдать предпочтение одному люксу перед другим. – Ты такой скучный… — хнычет он и бросает туз пик ему в шею с поразительной точностью. Шота ловит его как раз вовремя. Дазай даже не моргает от его быстрой реакции - если уж на то пошло, он, кажется, доволен этим. Шота проигрывает 5-0. Он старается не быть язвительным по этому поводу. *** Вскоре ему приходится уехать, поскольку Ассоциация героев подполья созывает стратегическое совещание, чтобы обсудить будущее Йокогамы, а точнее, угрозу Портовой мафии. Они говорят, что они слишком сильны. Они говорят, что их нельзя остановить сейчас, их можно только сдержать. Дело в том, что Шота не думает, что они попытаются расшириться дальше Йокогамы. Они ведут бизнес за ее пределами, но не пытались расширить свою территорию за пределы этого несколько изолированного города. Йокогама сама по себе является своего рода загадкой, с невероятно высоким уровнем отсутствия причуд, что делает ее культурно совершенно отличной от других мест в Японии. Это почти как концепция Героев и Злодеев - просто какая-то фантазия. Прохладный сентябрьский воздух превращается в холодный ноябрьский воздух. Он тихо отмечает свой 26-й день рождения - Хизаши приглашает его на ужин. На следующий день Немури звонит ему в ярости, что ее не пригласили, а позже тем же вечером они все устраивают игровой вечер и заказывают пиццу. Его ученики заставляют его присоединиться к их рождественской вечеринке в обеденное время, и кто-то ловит его фотографию в шапке Санты. Немури устраивает новогоднюю вечеринку после того, как ее заявление в UA - каким-то образом - приняли. Шота не напивается до беспредела, как на 25-летие Немури. Боже, он чувствует себя старым. В следующий день, когда он посещает Дазая, Йокогаму покрывает снежный покров. Ночью пронеслась снежная буря, покрывая улицы и все остальное тонким слоем быстро тающей слякоти. Она начинает кружиться, когда он входит на свалку. Шота глубже зарывает лицо в свое оружие захвата, чтобы не замерзнуть. Нос Дазая ярко-красный. У него горит огонь в чем-то, похожем на старую нефтяную бочку. Это не кажется особенно безопасным - учитывая ограниченные знания Шоты о мальчике, у него есть подозрение, что это вообще не соответствует никаким требованиям безопасности. Почти как Рудольф, мальчик перед ним напоминает ему какую-то глупую детскую рождественскую сказку. Кажется, его преследует дрожь, как вечный зимний порыв, с капающим носом и почти синими кончиками пальцев. Несмотря на это, его лицо загорается, как рождественская елка, когда он замечает грубую фигуру Шоты, темное пятно среди бесконечных белых хлопьев. Шота в ответ слегка кивает головой. Его руки крепко сидят в карманах, которые он не собирался вынимать, пока не окажется достаточно близко, чтобы почувствовать лизание пламени. Его ботинки хрустят по снегу, пока не остается ничего, кроме водянистого месива и теплого присутствия оранжевого и желтого рядом с ним. – Привет, Дазай. С Новым годом. Дазай ухмыляется, как Чеширский кот, что-то озорное так быстро загорается в его глазах, что исчезает, когда он моргает. Это зрелище приносит в грудь Шоты тепло, которое даже отдаленно не сравнится ни с чем, с чем может сравниться огонь в нефтяной бочке. Впервые Шота видит мальчика в немного другой одежде. Он носит глубокий черный жилет поверх своей привычной белой рубашки, и он затапливает его, как чернила затапливают лист бумаги. Тьма, кажется, поглощает его; пожирает его. Из-под нее на его шее выглядывает только маленький белый воротник. Мальчик погружает тонкий палец во внутреннюю часть своего знакомого пальто, вытаскивая белую карточку с какой-то красной надписью. На лицевой стороне был небольшой рисунок его очков, а внутри карточки была большая каракуля, которую Шота смутно прочитал как «Счастливого» перед тем, как ее перечеркнули. Ниже было простое «С Новым годом» с таким количеством восклицательных знаков, что это граничило с оскорблением настоящих новогодних открыток. Он протягивает ее Шоте с довольной ухмылкой. – С Новым годом, Айзава-кун! Я любезно подумал о тебе, когда делал новогодние открытки с моими Одасаку и Анго - не то чтобы ты их знал, конечно, но как-то вечером в баре мы все делали открытки к Новому году, и я подумал: «Бедный Айзава-кун, в этом году он, наверное, вообще не получил открыток. – Он указывает на открытку, которая теперь в левой руке Шоты. – И тада! Он поднимает бровь и выкашливает что-то, подозрительно похожее на «спасибо», и кладет это в один из многочисленных карманов своего спортивного костюма. Пальцы Шоты обхватывают небольшой деревянный предмет - его подарок Дазаю. Не на Новый год, а на Рождество, что-то, что он подобрал за несколько дней хаоса перед праздником. Он бросает его в протянутую руку Дазая и смотрит в сторону, слегка смущенный. Мальчик осторожно поворачивает ладью в руках, водя большим пальцем вперед и назад по маленьким выступам на башне. – Надеюсь, твое Рождество прошло хорошо, — говорит он, и за его языком скрываются другие слова, те, что пересекают канат границ, к которым они оба привязаны, те, что гремят цепями, обернутыми вокруг их ног. Надеюсь, ты не был один, напиваясь до ранней смерти, и только звезды сопровождали эти черные дыры глаз. – Ммм, Айзава-кун очень добр. – Дазай кивает с пониманием, широко раскрыв глаза и слегка насмешливо, когда он наклоняет к нему лицо. Из его рта вырывается паровое облако, когда он слегка выдыхает, словно издает пыхтящий смех. – Тогда сыграем в игру? Понимая, что не может отказать в просьбе, не вызвав приступа жалоб со стороны мальчика, Шота неохотно кивает головой. Дазай подтаскивает два ящика, покрытых грязью и следами ожогов. Он устанавливает доску на третий ящик с грохотом и треском, шатаясь, и его почти обмороженные пальцы трясутся. Другой рукой он хватает за запястье достаточно сильно, чтобы остановить дрожь, а затем он мягко улыбается Шоте. Дазай ставит себя черным, а Шота белым, сопровождаемый новой фигурой ладьи. Начинает падать снежный шквал. Шота двигает первую фигуру. Дазай ходит первым сразу после этого, его пешка касается чистой фигуры Шоты. Снег покрывает чёрные фигуры серо-белыми пятнами, пока они играют, путая и разъедая их тьму, как статуя мальчика за доской. Он принимает мороз лишь с намеком на веселье в своих тёмных глазах. Шота на мгновение задумывается, смогут ли снежинки в конце концов поглотить тьму в его глазах. – Ты находишь удовлетворение в преподавании? — спрашивает Дазай внезапно, почти рассеянно, вдыхая и хрипло выдыхая. Немури умоляла его и Хизаши присоединиться к ней в качестве преподавателя в UA. Он собирался отрицать, но вспомнил, что кто-то сказал ему, и это казалось целой жизнью назад. «Ты был бы хорошим учителем, Шо», — сказал он с яркой улыбкой и еще более ярким сердцем. – Это способ внести ощутимые изменения в общество Героев и убедиться, что дети не погибнут от излишней самоуверенности, как только станут профессионалами, — останавливается на ответе Шота. Это не неправильно - на самом деле, это то, что он считает причиной своего преподавания сейчас. – Понятно, понятно! — восклицает Дазай, хлопая в ладоши в каком-то сатирическом ликовании. – А Айзава-кун думает, что кто угодно может быть таким? – Нет. Большинство людей не созданы для этого. – Он думает о профессионалах вроде Всемогущего, которые дают людям слишком много надежд, особенно детям. Надежда никому не приносит пользы - в конце концов, однажды она будет раздавлена. – А, понятно, — говорит Дазай чуть тише, в его глазах появляется нечто отстраненное. Между ними наступает ненадолгое молчание. – Дазай, — говорит Шота после того, как мальчик слишком долго тянет со своим ходом, занеся палец левой руки над своей королевой. – Шах и мат, — шепчет Дазай, широко раскрыв глаза и мутно дыша. Он пытается сдвинуть фигуру, хотя его пальцы, похоже, не обладают достаточной подвижностью, чтобы удержать такую ​​хрупкую фигуру. Она падает и катится под доской. – Ты получишь обморожение. – Мне все равно. Шота обхватывает тёплой рукой маленькие костлявые пальцы Дазая, чувствуя постоянную дрожь недоуздка. – Но мне нет. Тишина между ними настолько густая, настолько реальная, что Шота борется с ней, словно его душит толстая подушка. Он отступает, как трус. Он говорит себе, что это ради Дазая - этого бедного мальчика, который, кажется, никогда не чувствовал ни капли доброты. – Это был бы мучительный способ умереть. Тебе не нравится боль. Дазай что-то мычит и осторожно высвобождает руки из хватки Шоты. – Ты прав, Айзава-кун. Я ненавижу боль, — ухмыляется он, держа перед собой окрашенные в фиолетовый цвет пальцы, словно зомби. Почему-то мне кажется, что это самая большая ложь, которую Дазай когда-либо ему говорил. *** Снег в конце концов рассеялся и превратился в цветущие вишни и молодые ростки. Шота отправляется на второй год в тренировочный лагерь на Хоккайдо. Он настаивает, что ему не нравится пляж, но в итоге становится руководителем каждой их вылазки. Немури, чей класс тоже там тренируется, от души смеется над своими линиями загара. Хизаши любит их, когда возвращается. В следующий раз он навещает Дазая в июне. День особенно жаркий, солнце светит во всю мощь и впитывается в асфальт и бетон, действуя как радиатор шириной со свалку. Шота закатывает рукава, пытаясь охладиться. У него нет геройского костюма на лето; обычно он работает по ночам, так что достаточно холодно независимо от сезона. Однако в этот момент он глубоко сожалеет, что не надел одежду с короткими рукавами. Шота подходит к грузовому контейнеру. Знакомая фигура раскинулась на шаткой кровати. Хотя это не особенно странное явление, кровать обычно не находится снаружи контейнерного дома. Рукава и штаны Дазая закатаны, открывая еще больше слоев толстых бинтов. Он лежит на спине с большой газетой на голове. Шота подходит к кровати, вытирая пот под носом и глядя на таинственного мальчика, положив руки на кончики карманов. На газете, которую Дазай держит у лица, напечатана дата выпуска - «19-е». Или была раньше - ее исписали до чертиков какой-то красной ручкой. Шота слышит, как Дазай каждые несколько секунд взрывается на бумаге, пытаясь заставить ее улететь, но она приподнимается примерно на сантиметр и падает обратно на его копну каштановых волос. – Ааааааа... Айзава-кун... пожалуйста, скажи мне, что ты взял зонтик, — умоляет он из-под бумаги, голос его слегка приглушён, когда он хватает ослепляющий зонтик в направлении Шоты. – Я этого не делал, — коротко отвечает Шота. – АРГХХ! — кричит Дазай, швыряя газету на бетон. Он пытается соскользнуть с кровати, как яйцо, на бетон, но вскрикивает, как только его рука касается его. Он запрыгивает обратно на кровать - в обуви и со всем остальным. Шота морщит нос — Хизаши убьет его, если он поставит свою обувь на кровать. – Почему так ЖАРКО? — хнычет он по-детски, извиваясь на кровати, как червяк. Шота беспомощно пожимает плечами. – Сейчас середина лета, — отвечает он и смахивает пот с верхней губы. Он решает просто повязать резинку на запястье и завязать волосы в свободный хвост. Что бы Дазай ни сказал по этому поводу, это не может быть хуже, чем пот, пропитывающий его шею. – Ненавижу лето. Так раздражает. Так несправедливо!! – Дазай наконец встает с кровати, ломая при этом около двадцати костей в своем теле. Его глаза встречаются с глазами Шоты. На секунду он готов поклясться, что видит в них глубокую печаль. Затем она исчезает. В глубине души он согласен с мальчиком. Однако, как ответственный взрослый в этой ситуации, он не может делать таких заявлений. – Вот так оно и есть, — говорит он вместо этого, хотя, судя по поднятой брови Дазая, мальчик не верит ему ни на секунду. Мальчик сворачивает газету и щелкает его ею по голове. Он мог бы увернуться, но не хотел тратить свою ограниченную энергию. – Ага! — внезапно восклицает Дазай. – Айзава-кун, у меня есть абсолютно идеальная идея! И ты тот человек, с которым я хотел это сделать? – Правда? — сухо отвечает Шота. Трудно поверить, что хоть одна из идей Дазая хороша. – Конечно, — восклицает Дазай, роясь в своей духовке. Все, что слышит Шота, - это звон, лязг и неясные металлические звуки. Ни один из них не звучит особенно привлекательно. – Кто еще поможет мне донести мой горшок до пляжа? – Твое что? – Для пляжного хот-пота, глупый, — снисходительно говорит Дазай. Ужасный, ужасный звук металла о металл наполняет уши Шоты. Этого достаточно, чтобы мотивировать его быстро вырвать глубокую тарелку из рук Дазая. Мальчик весело идет к холодильнику, чтобы вывалить кучу ингредиентов в кастрюлю. Сам он хватает литровую бутылку воды и приказывает Шоте следовать за ним. Они вдвоем маршируют под солнцем. Каким-то образом Шота отчетливо вспоминает себя ребенком, играющим в воображаемые игры в лесах и дикой природе. Дазай оборачивается, чтобы посмотреть на него с ослепительной улыбкой. Он обнаруживает, что его больше не волнует тяжесть в руках. И все же что-то его гложет. Дазай слишком счастлив. Всего в двух минутах от дома Дазая, Шота начинает чувствовать резкий, соленый запах океана. Ветерок касается его распущенных волос и ерошит их. Они вдвоем поднимаются на небольшой холм, и, достигнув вершины, в их поле зрения оказывается небольшой пляж, вырытый среди мусора и свалок. Океан в глазах Шоты подобен тысяче бриллиантов на горизонте. Он находит в нем несоразмерное количество красоты - может быть, потому, что он окружен такой грязью, что выглядит намного лучше по сравнению с ней. Или, может быть, он просто стареет и начинает ценить пейзаж. В любом случае, он следует за Дазаем к маленькому берегу и ставит тяжелый горшок. Младший находит маленькую, неглубокую старую металлическую кастрюлю и начинает бросать в нее несколько сухих кусков дерева и оторванных кусков газеты. В конце концов, им каким-то образом удается разжечь огонь, что только усиливает надвигающийся тепловой удар Шоты. Дазай пристально смотрит на пламя. Впервые за долгое время он неподвижен, присев на корточки, обхватив колени руками и просто глядя на жар. Он отражается в глазах Дазая, словно мерцание в глубокой бездне. Он тянется пальцем к самому кончику пламени, ожидая. Шота бросает горшок на огонь, эффективно прерывая транс Дазая. Он проводит рукой по свободным прядям своего хвоста. Дазай выливает литр воды в горшок, а затем добавляет в него около двадцати пакетиков приправы для лапши быстрого приготовления. – Это нелогично, — говорит Шота, когда Дазай вываливает в смесь кучу консервированного краба. Он плавает слегка неаппетитно. – Мы оба получим тепловой удар. – Нет, если мы пойдем в воду, — подпевает Дазай, стаскивая с себя обувь и носки. В акте чистого детского шевеления он ковыряет пальцами ног в песке. Шота закатывает глаза. – Я делаю это только для того, чтобы солнце меня не поджарило. – Конечно. – Дазай смеётся и пинает песок на геройскую форму Шоты. У него есть подозрение, что не весь этот песок избежал тушеного мяса. Но Шота все равно расстегивает ботинки и аккуратно складывает носки в каждый ботинок. Песок между пальцами ног почти обжигает. Он теплый и мягкий, даже для дерьмового подобия пляжа, на котором он находится. Шота закатывает штаны до колен. Морской бриз, по крайней мере, немного освежает по сравнению с тишиной посреди свалки. Дазай медленно входит в воду, развевающиеся волосы, когда он тянется к горизонту. В быстром движении вся его неподвижность исчезает, сменяясь каким-то маниакальным вращением. Водные следы окружают мальчика, словно они поклоняются ему. Шота вздыхает, когда прохладная морская вода омывает его лодыжки. Солнце палит его черную рубашку. Чайка кричит вдалеке. Дазай танцует и кружится, как полный идиот, намочив собственные штаны. Мальчик делает безумный рывок к Шоте. В необычной демонстрации быстроты он хватает руку Шоты и тянет его так сильно, как только может. Оба они летят дальше в море, в пушистую морскую пену, в каком-то извращенном образце танца. Вместо того, чтобы успешно сбить Шоту, Дазай теряет равновесие. Он ловит мальчика за запястье и держит его над разбивающимися волнами. В ответ он получает лишь наглую ухмылку. Попытавшись высохнуть, они оба приседают по обе стороны от теперь уже кипящего хот-пота. Если Шота полностью честен, то выглядит так, будто его приготовил пятилетний ребенок. Дазай, похоже, не против. Мальчик опускает палец в кипящую воду, чтобы быстро схватить кусочек разломанного слоистого краба. Он бросает кусок в рот, быстро выдыхая горячие волны пара, пока трясет рукой в ​​попытке предотвратить приближающийся ожог. – Ой… — скулит Дазай, в отчаянии глядя на свои покрасневшие большой и указательный пальцы. Шота качает головой и протягивает мальчику пару одноразовых палочек для еды. Рядом с ними стоят две пластиковые миски и две хлипкие суповые ложки. Он гадает, кто победит: столовые приборы или кипящая вода. – Съешь немного овощей, — ругает Шота, глядя на растущую массу краба в миске Дазая. Мальчик смотрит на свой, полный мяса и крабов. – Нет, пока ты не сделаешь это. – ...Отлично, — отвечает он и достает из кастрюли гриб. Он весь пропитан пересоленным бульоном и имеет отчетливый привкус глутамата натрия. В любом случае, он его съедает, чтобы попытаться показать хороший пример. Дазай фыркает и достаёт свой гриб из горшка. К счастью, их осталось не так уж много. Они сидят и едят в относительной тишине; прерываемой одним из странных вопросов Дазая. – Кем бы ты предпочел быть: змеей или акулой? – Змея. — Ммммм… Очень интересно, Айзава-кун… очень интересно. Это продолжается до тех пор, пока не сядет солнце; пока огонь не погаснет и не останется только немного супа и несколько плавающих зеленых листьев. Шота отводит глаза, когда Дазай осторожно выбрасывает остатки твердой пищи в море. В конце концов, Хизаши здесь не для того, чтобы заставить его есть овощи. Шота тащит чуть более тяжёлый горшок обратно к контейнеру для транспортировки Дазая, ставя его с гулким стуком на бетон. Мальчик запрыгивает на кровать, скрестив ноги, и испытывает странное чувство грусти. Его глаза мерцают между этими глубокими тёмными трещинами и чем-то определённо детским. Шота наклоняется и протягивает штанины. Несколько капель в конце концов выдавливаются. Он встает и оглядывается на мальчика, который теперь смотрит на звезды. Шота отворачивается от него и начинает идти к входу на свалку. – Спасибо, Айзава-кун. Это был хороший день, — раздается голос Дазая позади него. Он тише обычного. Шота оборачивается, чтобы посмотреть на мальчика. Он вздыхает. – В любое время, Дазай. *** Летняя жара тает в осенних бризах. Шота теряет свою первую ученицу. Она его подруга, и ей всего 19, когда она умирает. Сокрушительная реальность работы Героя снова осознается перед ним, и он вспоминает, как ему было всего семнадцать. Незу приглашает его на чай с улыбкой проницательного понимания. Он не плачет, а вместо этого еще больше увеличивает свои рабочие часы и обнаруживает, что часто проверяет свой телефон. Жизнь продолжается, так или иначе. Оранжевые, желтые и красные листья превращаются в колючие коричневые ветви, а прохладные бризы превращаются в холодные ветра. Шота, Хизаши и Немури отправляются в путешествие в Австралию. Это странно напоминает знойное лето Японии, но вместо фестивалей и фейерверков здесь пиво, пляжи и барбекю. Он предпочитает вернуться домой, но Хизаши особенно любит это место, поэтому он старается не жаловаться. В особенно теплый декабрьский день Шота снова навещает Дазая. Даже не идет снег, просто тоскливо и серо. Когда он заходит на свалку, влажный ветерок продувает его одежду. Пахнет морской водой и бензином. А еще пахнет штормом. Шота морщит нос от неприятного сочетания и засовывает руки в карманы. Его ботинки хрустят по шероховатому бетону, когда он резко останавливается перед грузовым контейнером Дазая. Он дважды резко стучит и снова засовывает руку в карман. Дверь скрипит, открываясь с каким-то жутким скрипом, словно ногти по доске. Из щели выглядывает одинокий глаз, черная дыра, которая засасывает Шоту. Тьма, кажется, просачивается наружу. Вместе с ней приходит некое необъяснимое чувство тоски; своего рода всеобъемлющее отчаяние. А потом Шота моргает, и он исчезает. Все, что осталось от черной дыры, - это мальчик, не такой низкий, как в четырнадцать, но, безусловно, такой же худой и тщедушный. Он ухмыляется, как пятилетний, когда видит лицо Шоты. – Добро пожаловать, Айзава-кун! — поет Дазай, широко распахивая дверь. Единственная лампочка, висящая на потолке, опасно покачивается, мигая каждые пять секунд. Входит Шота. Внутри контейнера почему-то холоднее. Лед пробирается в его конечности и вены, когда он садится на единственный стул в комнате. Мальчик счастливо сидит на своей кровати, пиная колени взад-вперед по ее краю. Несмотря на перемену погоды, Дазай продолжает носить официальную одежду. Шота задается вопросом, есть ли у него многочисленные итерации этого точного набора или у него просто очень мало одежды - судя по состоянию его дома и отсутствию шкафа, герой предпочитает последнее. Он ставит свой небольшой пластиковый пакет на пол комнаты и осторожно достает тарелку с суши. Она не дешевая и не шикарная, но удобная. На ней также много крабов. Шота протягивает тарелку Дазаю. Мальчик загорается, как кот, быстро набрасываясь на бесплатное предложение еды. Он достаёт домашние задания своих учеников, пока мальчик занимается собой. Шота вздыхает про себя, поскольку другой ученик не понимает обязанностей Героя - серьёзно, чему их учат в эти дни, когда они растут? Он уже на полпути, когда слышит звуки каких-то мультяшных игровых эффектов. Подняв взгляд, Шота замечает Дазая, сидящего на кровати со скрещенными ногами и напряженно смотрящего на игровую консоль, зажатую между его двумя руками. Он никогда не видел мальчика таким сосредоточенным. Это продолжается еще около десяти секунд, прежде чем Дазай издает мучительный крик и падает на кровать. Он ползет к фигуре Шоты с протянутой рукой. – Айзава-кун, поменяйся со мной… — умоляет Дазай, тыча толстым экраном «игра окончена» в лицо Шоты. – Я хорош в бумажной работе, клянусь. – Это эссе о системах права Героев. – Он бросает на мальчика невозмутимый взгляд. – И? Я знаю их наизусть - ну, большинство из них. Думаю, Айзава-кун боится, что я более героичен, чем он, — подстрекает Дазай, вызывающе грозя ему пальцем. Шота приподнимает бровь. Честно говоря, он не находит в себе сил сомневаться в обширных познаниях этого парня. Ему тоже все равно, но Дазай, похоже, хочет блеснуть своими навыками. – Каков протокол, когда регистрируется второе правонарушение, связанное с причудой? — спрашивает Шота. Это был один из последних вопросов теста - и, к сожалению, на него большинство студентов ответили неправильно. Очевидно, они недостаточно изучали содержание. – Выносится последнее предупреждение: если в течение трех лет будет совершено три правонарушения, связанных с причудой, нарушитель официально будет признан злодеем, — прекрасно декламирует Дазай с самоуверенной ухмылкой. Шота слегка впечатлен. Решив, что ему больше нечего терять и он может все перепроверить позже, они меняются задачами. Он обнаруживает в себе странное высокое чувство доверия к этому таинственному мальчику - не к его характеру, а к его способностям. У него есть определенное подозрение, что этот долговязый подросток опасен. Но это уже другой день, думает Шота, сосредоточившись на маленькой консоли и странной игровой механике. Звук царапанья красной ручки по бумаге заглушается его агрессивным нажатием кнопок. Он уже видел, как Хизаши играет в некоторые из этих игр, и он всегда делал их такими простыми. – А, Айзава-кун борется? – Дазай смотрит на экран «игра окончена», который в этот момент появляется чаще, чем сам игровой процесс. – Полагаю, у него нет моей особой экспертизы. – Затем он добавляет. «Кстати, это уровень 203. Шота вздыхает. Он выходит из игры и начинает снова с первого уровня. Дазай напевает какую-то веселую мелодию, продолжая радостно проверять работы его учеников. Это заполняет тишину комнаты каким-то приятным образом. Ветер сбивает какой-то мусор неподалёку. – Надвигается буря, — замечает Дазай, скорбно оглядывая свой контейнер. – Ненавижу бури. Отсюда так шумно. У меня нет времени идти к Слизняку. – Мальчик драматично вздыхает. Шота отрывается от игры, только что пройденный десятый уровень, и большие пальцы быстро болят. Над ними раздается тихий, но заметный стук. Дазай резко встает, и в этот момент несколько бумаг выскальзывают из его рук. – А, упс, — неискренне говорит он и бросает остальное на кровать. Он шагает к двери и открывает ее с громким хрюканьем. Шота наклоняется, чтобы поднять разбросанные простыни, но блеск под кроватью Дазая привлекает его внимание. Какая-то часть его сердца замирает. Какая-то часть его замирает и тянется вниз к дну его груди. Бутылки за бутылками занимают почти все пространство - в основном крепкие напитки, насколько он может видеть, но также несколько бутылок с сакэ, разбросанных между другими. Ветер воет, как гончая, через открытую дверь. Стук по крыше усиливается, барабаня какую-то песню. Но Шота не фокусируется на этом; его зрачки почти загипнотизированы зрелищем. Некоторые бутылки треснули и разбились. На этих есть несомненные пятна засохшей крови по краям. Это просто... «Это просто немного грустно», — думает он. Из всех тревожных вещей, которые Шота узнал о Дазае, одна вещь выделяется для него; через все, через его дом, его напитки, его жизнь, он был одинок во всем этом. Он возвращается домой в пустой дом в сопровождении своего пустого сердца. – Айзава-кун, — кричит Дазай снаружи. – Помоги мне занести этот горшок! Он слишком тяжелый, и он стоил 50000 иен! – Это твоя вина, что ты купил такой дорогой горшок , — ругается Шута, скрестив руки. Он сваливает все бумаги в сумку и смотрит на ярко-красный шарф на дне. Но что он может сделать для того, кто не хочет помощи? – Ну, в конце концов я его верну. Вот почему он должен быть в идеальном состоянии, — поет Дазай, тряся головой, чтобы попытаться избавиться от капель дождя, падающих на его копну волос. Шота поднимает огромный горшок с земли, напрягая пальцы и мышцы. Он возвращает его в контейнер, когда ветер начинает завывать, а дождь начинает лить. Он чувствует, как холодные капли падают ему на спину, прежде чем нырнуть в дверь. – Это незаконно, — сухо говорит Шота и ставит кастрюлю на хлипкий холодильник Дазая. Мальчик бросается обратно на кровать, свесив ноги с бортика и снова пиная воздух. Он наклоняет голову к Герою. – Ты ведь не скажешь, Айзава-кун? – С увядающей улыбкой узкий взгляд Дазая останавливается исключительно на Шоте. – На этот раз я отпущу это. Он старается не слишком раздражаться на самодовольную ухмылку мальчика. Шота смотрит на усиливающийся дождь - если он хочет вернуться домой до полуночи, ему, вероятно, следует уйти сейчас. Он шуршит пластиковым пакетом, чтобы ухватиться за мягкую ткань. Он достает его и протягивает Дазаю. – Ты недавно сказал, что красный - твой любимый цвет. Надеюсь, он не изменился. Дазай замирает. Как статуя, его рука тянется к ткани, не двигаясь, не дергаясь. Он похож на ребенка, думает Шота, рыдающий ребенок, затопленный тьмой, разрушением и ужасным смрадом смерти. Он капает с его радужной оболочки, чернильный и окрашенный, падая слезами с каждым морганием его глаза. Шота ловит себя на мысли, что тот, кто покрыт повязкой на лице, так же трагичен. – А. Айзава-кун слишком добр, — говорит он слишком тихо. Он не берет шарф. Лампочка наверху мигает, затем гаснет. Шота снова смотрит в черные дыры глаз Дазая. – Тебе нужно где-то остановиться, Дазай? — медленно спрашивает он. Что-то паникующее кружится позади мальчика, что-то первобытное и страшное. Но это Дазай, поэтому он смахивает шарф так быстро, как только может, и наклоняется, чтобы посмотреть на Шоту. – Разве мама и папа не говорили тебе не пускать в дом незнакомцев? — весело спрашивает он, пытаясь скрыть свою оплошность. Это больно, думает он. Совсем немного. Шута пожимает плечами. – Тогда я пойду. Он не добирается домой до полуночи. Хизаши слегка раздражен на него на следующий день, но для Шоты это все равно того стоит. *** Снова приближается праздничный сезон. Он проводит Рождество с Хизаши и Немури. Хизаши покупает ему гигантский мешок с фасолью. Он в восторге. Они втроем идут на ужин в какое-то заведение, где подают рамэн, неподалеку от UA. Там тепло и вкусно. Немури настаивает на том, чтобы провести время со своей новой девушкой, поэтому на Новый год остаются только он и Хизаши. Они пьют виски на балконе и смотрят фейерверк. Не только алкоголь заставляет его грудь чувствовать тепло; возможно, это заполнение дыры в его сердце временем и новыми воспоминаниями. Начинается новый учебный год. Приходит новый класс Героев, испуганных и молодых, им всего пятнадцать или шестнадцать. Они выглядят такими молодыми, думает Шота, как и каждый год. Напоминание о смерти его ученика в прошлом году делает его жестче; холоднее, но его грудь все еще ярко горит определенным теплом. Сразу после Пасхи Шота снова оказывается в Йокогаме. Прекрасная и теплая ночь, ясное и неподвижное небо. Полная луна смотрит на город, отражаясь от металла, грязи и ненужных предметов. Шарф Шоты плотно обхватывает его шею. За эти годы он нашел определенную привлекательность в городе, расположенном так близко к порту. Оживленные улицы и тихие переулки - в Йокогаме было что-то, что не походило ни на одно другое место в Японии. Отчетливо лишенная причуд, она оставалась оживленной только в тени. Изнутри грузового контейнера Дазая доносится тихий хрип. Он едва слышен, его можно услышать только из-за поразительной тишины ночи. Два резких стука и никакого ответа, Шота обнаруживает себя с нахмуренными бровями. Это в каком-то смысле жутковато: ржавый старый дом посреди мусора и отходов. Луна оставляет тень размером с человека на двери Дазая. – Дазай? — рискнул спросить Шота, снова резко ударив по металлу. Но никто не отвечает. Он поворачивает дверную ручку. Она открыта. Она издает ужасный, ужасный звук, когда входит Шота. Свет горит. Грудь Шоты сжимается. Дазай там, на полу, спиной к стене. И бутылки; бутылки сакэ за бутылками сакэ окружают и затопляют мальчика, словно безмолвный шторм. Единственная фляга виски стоит у него на коленях. Он едва замечает Шоту; даже палец не дергается, но один глаз следит за его фигурой, когда он движется к мальчику. Он туманный и несфокусированный и настолько не похож на обычный взгляд Дазая, что какая-то его часть глубоко пугает Шоту. Он видел мальчика пьяным однажды, два с половиной года назад, глубокой ночью, как эта. Тогда он был почти оживлен. Теперь он похож на труп, весь бледный и тощий, затопленный в гнетущей тьме, как и пальто, которое он носит. Шота убирает пару бутылок и садится рядом с парнем. Его спина протестует против этого, растягиваясь и дергаясь не в тех местах, и, Боже, ему всего 27. Ему всего 27, и его тело уже не так хорошо, как раньше. Ему 27, и он стареет. Но ему все равно 27, и он на 10 лет старше Дазая, а это значит, что он должен быть взрослым, которого у этого парня никогда не было. Шота кладет руку на растрепанные волосы Дазая. Они все спутались и запутались. Мальчик по-прежнему не признает его, а вместо этого падает ему на плечо. Это самое близкое, что они когда-либо делали, думает Шота, единственный раз, когда мальчик ослабил свою защиту настолько, чтобы сделать что-то подобное. Позволить другому человеку прикоснуться к нему должным образом, осторожно, только для того, чтобы утешить. Это не похоже на то, когда он помогал ему с травмой шеи — это было неестественно, это было неловко. Это была необходимость. Это другое. Он также не из тех, кто любит физическую привязанность. Но, думает он, когда его рука твердо скользит по этим каштановым кудрям, это не так уж и плохо. Он наблюдает, как грудь Дазая поднимается и опускается. Это не так уж и плохо. Он кажется таким маленьким без своего фасада, без своего юмора и своего обмана, который можно использовать в качестве оружия. Без своих резких слов, которые его защищают. Он просто выглядит болезненно молодым. Вместо компании остроумных замечаний и непочтительных улыбок, Шота решает найти утешение в тихом лунном свете, который пробивается в контейнер. Он сидит там и думает. – Айзава-кун? — рискнул Дазай после некоторого молчания. Шота напевает и предлагает мальчику нераспечатанную бутылку воды. Он нерешительно берет ее. Его пальцы дрожат, замечает Герой, тонкие и хрупкие, и пытаются держать себя в руках. – Тебе не следует этого делать, малыш, — вздыхает Шота, и в его груди раздается хрип, когда мальчик неловко открывает крышку. Он делает глоток и оставляет бутылку рядом со своими ногами. – Я не ребенок. Мне почти 18, — бормочет Дазай с болью. Он опирается на колени, чтобы попытаться встать, но в итоге качается и падает обратно на Шоту. – Я могу позаботиться о себе сам. – В моих книгах ты все еще ребенок. Тебе столько же лет, сколько некоторым моим ученикам, — возражает он и убирает прядь волос с глаз мальчика. – Но я не могу быть ребенком, если я гнилой. Даже не человек; просто дворняга, которая подчиняется приказам. – Глаза Дазая наполняются светом луны. Он выглядит так, будто вот-вот расплачется. – Ты такой хороший пес, Дазай, — бормочет он. – Я не думаю, что ты гнилой, — спорит Шота, сжимая кулак у себя на боку. Рука в волосах Дазая замирает. – Ты, должно быть, действительно глупый, — говорит Дазай, и тень улыбки скользит по его губам. – Даже больше, чем я. – Думаю, я смогу с этим жить. – Шота пожимает плечами, играя с концами шарфа в необычном проявлении ребячества. Ткань касается его мозолей; его лет упорной работы. Дазай тихо смеется. Это больше похоже на икоту, едва ли что-то похожее на смех. Его плечи поднимаются и опускаются, так что Шота считает это смехом. В конце концов он затихает и оставляет ту же самую оболочку мальчика, с которой он пришел встретиться. – Тебе следует уйти, Айзава, — говорит он. – Я не хочу. Мне не нравится видеть, как ты причиняешь себе боль. – Нет причин не делать этого. Хочешь знать, зачем я все это делаю, Айзава? — он проводит рукой по контейнеру, к бутылкам, крови, оружию и пистолету в кармане, о котором Шота каким-то образом знает, что он все еще там. Болезненное любопытство охватывает Шоту. Дазай подкидывает ответ, который Шота ищет каждый раз, когда возвращается в гости. – Да, — говорит он, и он имеет это в виду. Дазай улыбается. Увядающая и искренняя улыбка, почти торжествующая. Он держит одну из разбитых бутылок в руках, как оружие, и проводит пальцем по острым краям. Она цепляется за край и начинает кровоточить. – Подвергая себя самым темным сторонам человечества, наблюдая насилие, смерть и боль, я думал, что найду причину жить, похороненную глубоко под этим. Я все еще надеюсь, что однажды я проснусь и найду какую-то ясную причину. Дазай смотрит, как капля крови капает на пол. Он не смотрит на Шоту. Герой вздыхает. 27 и все еще не мудр. – Ни у кого нет причин жить. Мы просто делаем это в любом случае. – Шота думает об Оборо, думает о красных пятнах в голубых волосах своего друга. Он думает о Хизаши, Немури и всем остальном персонале UA. Их улыбках. Их тепле. – Даже если это больно. Но он думает, что это его ответ. – Понятно, — бормочет Дазай, осторожно ставя бутылку. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть Шоте в глаза с улыбкой, которая почти могла сойти за искреннюю. – Может, я просто слаб. Золотое сердце Оборо, его надежды и мечты смотрят в ответ, и его собственное несоответствующее. Это не дыра, как раньше; она заполнена маленькими, горько-сладкими и иногда счастливыми воспоминаниями. Но это его. – Значит, мы оба слабы. Думаю, это нормально. В конце концов, Шота должен уйти, нерешительно, но он все равно уходит. Дазай машет ему рукой, когда он покидает контейнер прямо перед рассветом. Он знает, что не может остаться навсегда, но ему все еще больно снова покидать мальчика. Луна смотрит на него, когда он выходит со свалки. *** Хизаши раздражается, когда он приходит как раз вовремя, чтобы снова прийти на занятия. Это, конечно, справедливо, поэтому Шота не спорит и вместо этого решает загладить свою вину с помощью изысканного ужина. Он знает, что мужчина наслаждается ими. Жизнь настигает его, со школой, летними лагерями и работой Героя, месяцы проходят. Он прибывает на свалку в конце октября, на этот раз в сумерках, когда золотистые оттенки солнца отражаются от каждого куска металла на свалке. Это создает какой-то странный световой эффект. Шота поднимает руку, чтобы защитить себя от яркого света, пока он идет к грузовому контейнеру, пластиковый пакет, до краев наполненный крабовыми деликатесами из кондитерской в ​​Мусутафу, приютился на сгибе его локтя. Шота замедляется, приближаясь к нему. Как и в прошлый раз, шума нет, только слабый шепот ветра с моря. В этом месте царит определенная тишина, которая его беспокоит; мало признаков жизни обитает в этом небольшом пространстве. Когда он поворачивает ручку двери, она открывается. Сразу же запах плесени и пыли вторгается в его ноздри. Он отчетливо пахнет старым; неиспользованным; заброшенным. Комната в беспорядке, одеяло Дазая скомкано в углу его кровати, а его вентилятор опрокинут с оторванным лезвием, сломанным пополам. Несмотря на относительную темноту комнаты, что-то в первозданном состоянии чопорно стоит в центре комнаты. Красивый бокал для виски отражает солнечный свет заката на миллион разных фрагментов, которые эхом разносятся по комнате. Внутри него искрится глубокая янтарная жидкость, наполовину наполненная и совершенно нетронутая. Кольцо пыли окружает бокал, расширяясь по всему контейнеру, как только Шота замечает это более отчетливо. Однако одно совершенно ясно. Дазай ушел, и Шота не знает, вернется ли он. Не весь Шота покидает свалку в тот день. Какая-то глупая частичка его сердца остается там, рядом с полупустым стаканом виски и парой воспоминаний. Он идет домой с какой-то отрешенностью, как будто он не полностью там, его призрак задерживается на свалке. Нелогично так беспокоиться о каком-то незнакомце, которого он встречал несколько раз, думает он. Однако это все равно не мешает ему страдать. Он на самом деле не говорит об этом ни с Хизаши, ни с кем-либо еще. Он просто возвращается раз в несколько месяцев с какой-то глупой надеждой хотя бы проверить, все ли в порядке с мальчиком. Он отмечает свой 28-й день рождения и старается не чувствовать себя старым. Но пыль продолжает сгущаться, и осень превращается в зиму. Он празднует Рождество и Новый год как обычно. Шота старается не думать об этом. Тем не менее, он сохраняет новогоднюю открытку. Зима сменяется весной, которая сменяется летом, которое снова сменяется осенью. Сейчас ему 29, и его суставы начинают немного болеть, когда он долго сидит на земле. Он реже ходит в гости и все больше теряет надежду. Проходит еще один Новый год. Этот тихий, но его это не волнует. Он снова посещает. Пыль сгущается. Зима сменяется весной, а затем летом, затем осенью. Он отправляется в Йокогаму, но на этот раз не для того, чтобы посетить старый дом Дазая. Оранжевый, красный и желтый цвета окрашивают деревья портового города, когда он и Хизаши идут к Вооруженному детективному агентству. Как единственное в Йокогаме агентство героев, они представляют собой уникальную организацию, которая структурирована совершенно иначе, чем традиционные агентства. Незу попросил их попытаться организовать, чтобы один из их детективов пришел и поговорил со студентами, чтобы дать им идеи различных карьерных путей, которые отклоняются от традиционного героизма. Шота одобрил эту идею, учитывая, что как подпольный герой он уже не следовал общепринятым процедурам и структуре работы. Несмотря на то, что он так много раз бывал в Йокогаме, он никогда не гулял по городу просто так. Он всегда был либо на патрулях, либо на свалке изгоев у порта. Хизаши сияет рядом с ним из-за необычного отсутствия рекламных щитов и рекламы Hero, кружась, как маленький ребенок. Шота улыбается про себя, когда они прибывают к предполагаемому зданию. Они вдвоем заходят в небольшое кафе. Им направляют на несколько уровней выше, и Шота оказывается у двери с простой вывеской «Вооруженное детективное агентство», написанной простыми буквами. Услышав внутри какой-то шум, он решает просто открыть дверь. И то, что он видит, заставляет его сердце остановиться. Копна каштановых волос. Бинты до самого горизонта. За исключением того, что у этого парня два, а не один, глаза-черные дыры. Видя эту ужасную, ужасную печаль, которая капала из его глаз невидимыми слезами, Шота не может принять этого парня ни за кого, кроме Дазая. Черный больше не поглощает его фигуру. Он наполнен коричневым, зеленым, синим и подозрительно знакомым красным шарфом. Его держит за воротник какой-то другой взрослый с темно-русым хвостом и в квадратных очках. Последний, кажется, довольно зол, но у Дазая нахальное выражение лица, которое Шота помнит слишком хорошо. Они оба останавливаются, чтобы понаблюдать за новыми посетителями. Два глаза Дазая смотрят прямо на Шоту. Он одаривает мужчину несколько виноватой ухмылкой. — Ах, Айзава-кун, давно не виделись. Теперь из его глаз, кажется, пробивается немного больше света, чем раньше. Шота рад. Он очень рад.