Agapornis

      

План по ограблению Влашского двора с крахом провалился. Прямо-таки с треском всё просрали — и всё потому, что Комар себя в руках сдержать не сумел. Единственную возможность пробраться к серебру Сигизмунда можно было отхватить благодаря кардиналу Поццо, который из Рима в Кутна-Гору спешил, чтобы церковные распри уладить. Все понадеялись на Богуту: ему должно было на латыни итальяшкам разъяснить, что к чему, к сотрудничеству их склонить — по возможности. Жижка заверил, что папского легата припугнуть придётся. По итогу всё к чертям полетело: кардинал Поццо от страху обделался и дал стрекача со своей свитой. Свита — за ним, Индржих — за свитой, а кардинал, пока они там бегали, взял, сука, и помер. То есть, извините, изволил скончаться. Словом, «припугнули» — и припугнули до смерти. С таким плачевным раскладом осталось только на чудо уповать и в спешке решать, как быть дальше. На общем сборе покумекали о том, да разбежались. Ничего дельного на ум не пришло. Отец Индро, тот, что кузнец, всегда верно поговаривал: «Дурное дело — не хитрое». От исхода этого «дела» Жижка вне себя был: рвал-метал и еле-еле держался, чтобы Комара не отодрать по первое число. От криков пыль до самого потолка вздымалась! Впрочем, столбы пыли были менее заметны среди всеобщего бардака, был он таков, что и на дорогах, ведущих в Куттенберг, редко встретишь подобное запустение. Индржиху предстояло освоить азы влашского у Брабанта, а пан Птачек, с его-то выдающимися знаниями латыни, оказался не у дел. Так и слонялся праздно по двору целый день, баклуши бил. Бедняга будто пытался найти во дворе давно излюбленную тропу от купальни к корчме. Роза молчаливо разделяла его компанию издалека, не решаясь возвращаться к покоям, где обвалившиеся своды с обломками слишком красноречиво напоминали о былом величии. Говорят, поместье это ещё при Римской империи строили. Новая Римская империя же едва сумеет сколотить пол нужника так, чтобы не провалиться прямиком в преисподнюю. Особняк теперь претерпевал непотребное состояние. На малость от горя — некоторые оконца не затворялись на ставни как должно. Сплошь и рядом продувало насквозь — да так, что гузно к лавке пристывало. Лето ныне выдалось неласковым, о погоде и речи нет. Единственным подобием тёплого пристанища оставалась горница с камином. Парням Катерина по-барски накануне ещё распорядилась: «Конопатьте щели всем, что плохо лежит». Его светлость пан Птачек тогда же посмеивался: «Именно конопаченьем щелей я бы и занялся». Очевидно, он в голове и на деле был далёк от созидания уютного очага, а стоило заикнуться про «ручной труд», так тотчас в воздухе растворялся. Индржих, хоть и согласный с ходом его мыслей, старательно отгонял крамольное русло прочь. Негоже христианину о таком помышлять! Что до щелей сквозных? Их затыкали всем, чем под руку подвернётся: начиная с дырявых портков, которые, судя по смердению, мыла не видали со времён последнего крестового похода, и заканчивая церковными индульгенциями, хотя отпущение грехов, видно, не простиралось на сквозные ветры. В ход пошла бы и поэзия Розы, томно разбросанная по полу. Оказалось, высокопарные сонеты горели с пылом монаха-францисканца, мчащегося в бордель — стремительно, стыдливо и с минимальной отдачей. Поэзия, бесспорно, душу согревает чудесно, но задницу ей не отогреть. Впору она осталась пылиться на случай, когда кому-то приспичит почитать между попытками не околеть от холода собачьего. Если уж Рим пал от варваров, то особняк Рутхардов висел на волоске от гибели из-за банального сквозняка. Сподручнее погреться было в редких лучах солнца, робко пробивавшихся во двор. Оттуда вид на горняцкий край открывался во всей своей живописной красе: остроглавые крыши, напирающие друг на друга кровлей, громадные храмы, тыкающие шпилями в небо, а на улочках — суета привычная. Горожане сновали туда-сюда, монахи глаза в пол тупили, повозки скрипели с жалобами на тяжёлую долю. Жизнь кипела неустанно от зари до зари, будто не было ни войны, ни разрухи, ни того дерьма, в котором Чертова стая увязла по уши. Ввечеру Индржих присоединился к любованию. У него от итальянского голова кругом пошла, а у Птачека продолжала мерно идти — от безделья. Тоска подкрадывалась исподволь: хоть девицами любуйся, хоть невероятными похождениями Брабанта заслушивайся, всё равно душа маялась. Одна радость — отоспаться дали. Уже чахнуть начинал от избытка свободного времени. Если, конечно, можно отнести свободу к хорошей стороне того тягостного состояния, в которое он впал. Недавняя осада Малешовской крепости встряхнула его, переговоры в Сухдоле приземлили вновь. И потому, вспоминая обещание, данное самому себе по приезде в Куттенберг, Ян вознамерился вернуть боевой дух проверенным способом: добрым вином, задушевной посиделкой со своим оруженосцем, а там, глядишь — будь фортуна благосклонна, — и пробуждением в объятиях ладной девицы. В дуэте с похмельем и без малейшего намёка на портки. Индро бы его панские заморочки — да некогда даже присесть было. Потому что он, в свою очередь, привычно был преисполнен беготнёй с одного края города на другой: «Принеси, подай, а теперь — нахер с глаз долой, благодетель». Чего тешиться? Если судьба подкидывает передышку между битв и трудов, глупо не воспользоваться ею сполна! Пусть даже передышка эта — глоток дымного воздуха под медленно вечереющим небом. Заботы, равно как и их отсутствие, значения не имели. Оба жаждали разговоров, что возникают между соскучившимися друзьями после второго кувшина. Когда похабные шутки естественным образом перетекают в рассуждения о высоком. Индро, замечательно зная пристрастия своего пана, уже приготовился лясы точить о куттенбергских заведениях. В корчмах вино хоть и кислятина редкостная, делают его точно не из винограда, а из муравьиных задниц, — зато здешние купальщицы — сладость медовая. За скромную плату и спину натрут, и душу успокоят, и, что самое дивное, ни одна из них даже не позарится бровью повести, если от тебя разит так, будто ты ночь провёл в хлеву с дохлой кобылой. К несчастью, все эти занимательные наблюдения приходилось в себе таить. Неподалёку от дамы из приличного общества такие откровения, увы, по этикету неуместны. Оставалось довольствоваться унылыми, то бишь «сдержанными» темами. О вине — хоть кислятине, хоть благородном — всё одно, но ещё можно потолковать. Стоит ненароком упомянуть услуги купален и намекнуть, какими именно способами мыльщицы «души успокаивают», разговор мгновенно переходил в разряд «крайне нежелательных при дамах». О винных подвалах — всегда пожалуйста, о банных — ни-ни. Раз, два, три... Штук пять Птачек ворон в небе наловил. К глазам уже сажа прилипать начинала, когда его внимание привлекла внезапная перемена в Индржихе. Тот смолк и оказался прикован рассеянным взглядом к фигуре Розы. Читает-читает книжонки свои без конца, того и гляди, там не «поэзия», а «позаия» какая-нибудь. Может, она книгу кверх ногами держит и просто буковки разглядывает, а он слюни пускает? В печёнках кошки заскребли: выдернуть бы Индро из этого молчаливого обожания. Его пан ведь — вот, жив-здоров, стоит прямо перед ним, — а тот — в облаках витает! Тень от полуразрушенного особняка стремительно вниз по стене ползла, будто синюшный стражник в ночном карауле. Значит, до ужина всего-ничего оставалось. Вынужденное ожидание начинало утомлять, как и сама пани Роза Рутхард, пребывавшая в блаженном неведении о смуте, рассеявшейся вокруг из-за одного её присутствия. Расколдовывая Индржиха ото сна, Ян ткнул его в плечо и отстранённо поинтересовался, какими успехами увенчались познания во влашском. — С трудом, но всяко лучше, чем у Комара с Яношем. Голова пухнет от этой тарабарщины... — вяло ворочая языком, произносит Индро, а потом добавляет: — Хоть бы Комар помалкивал, ей-богу. — Ой, да брось! — отмахнулся Ян, убрав локти с каменной ограды. — Неужто всё так скверно, что пришлось у Брабанта выспрашивать, как девицу обласкать? По-влашски, между прочим. — Поменьше уши грей. — Не мог же я устоять перед соблазном — Богуту до портков раздеть. Старику отчего-то в костях не везёт совсем. — Я и говорю, играл бы себе, да не подслушивал! — Индро снова попрекает запальчиво, наседая грудью рядом с тем местом, где пан его стоял. — Полно-полно, сплю я и вижу, — не прекращает ехидно посмеиваться Птачек и, с зевком выпрямившись, скрещивает руки на груди, — Ты даме сердца своей в ноги падаешь и бубнишь: «Ti... Ti... Ti amo...», а ей думается, что у тебя икота от попойки. — Тебе бы, пан, другие слова заучить. — Что присоветуешь, кузнечик? — Какие-нибудь, что значат «молчание — золото». Очень бы к месту пришлись, — напутствовал Индро. — О, «молчание — золото»? — Ян вытянул подбородок, презрительно сощурившись. — Думаю, у влахов такой поговорки и в помине нет. Ты их и не встречал отродясь, пока по захолустьям шлялся, а у них, как и у нашего Брабанта, рот — вечный жернов: мелет без устали. — А ты-то, пан, видать, к самому Цезарю корнями уходишь. Только вот «Клеопатры» твои дюжину мужиков за ночь обслуживают. Такую неслыханную дерзость Птачек парировать готов был сиюминутно, но вместо того удовольствия понуро вздохнул, силясь прервать словесную баталию. Ранее занятый перешёптываниями со своим прихвостнем, Брабант при первом же упоминании собственного имени с интриганской прытью подобрался к компании бочком. Несправедливо казалось, что Ян стал француза сторониться, всячески избегая. Ему стоило быть, разумеется, более лояльным, поскольку за время долго и томительного заточенья Ваклен смог помочь время скоротать! Сам Ян языком почесать всегда охочий, но Брабант в искусстве пустословия мог бы его за пояс заткнуть, ещё и поясом по шее сверху стегануть. Индржих рад бы с ним потрещать, да тоже быстро сообразил — не заткнётся же потом, дай французишке волю — горгулью каменную разговорит, и та вскоре рухнет вниз от изнеможения. Успел всем изрядно досадить своей беспрестанной разговорчивостью. К тому же, излишне открытые люди всегда вызывают дурные подозрения, которые хорошо по лицу читаются, омрачая черты выражением брезгливой опасливости. Несмотря на охладевшие гримасы у парней, французу явно не терпелось в их беседу вклиниться, тогда как Индро с Яном отчаянно требовалось запастись терпением. Или, на худой конец, добрым запасом хмельного. В идеале же — и тем, и другим. — La parola è d'argento, il silenzio è d'oro! — воодушевлённо начал Брабант, расправляя углы шляпы. — Ежели хотите иметь успех у женщин, mes amis, учите французский. — Нам это вряд ли подсобит, местные девки не говорят по-французски, — возражает Индро, переглянувшись сначала с Птачеком, а потом украдкой взглянул на Розу, проверяя её реакцию на свою неосторожную реплику. Вряд ли нашлось бы такое нечто, способное отвлечь пани от чтения. — Неважно! Хватает и дольжной сноровки, толики акцента, желания — et voilà, случается успех, причём какой! При правильном подходе и цыган притворится достопочтенным парижанином, — подхватывает Ваклен. Ян вслед за ним качнул головой в согласии. — Брабант прав. Что бы ты ни сказал — даже речи про собачье дерьмо прозвучат обольстительно. Ну да, наследник двора Ратае, по большому счёту, и не от большого ума, может и на родном языке говорить с женщинами про собачье дерьмо. Всё равно заслушивались бы с дрожащими коленками. — Пан Ваклен, а ты подойди и скажи Катерине: «Бомжур, красавица» — так она тебя с этим дерьмом собачьим съест. Уже, получается, не всем такое лестно, — отмечает Индржих. И то — верно. В своих учениях он обратился к Розе и Катерине с лестью на итальянском — пусть и вышло не совсем гладко. Второго шанса вдарить в грязь лицом не дано, во влашском, хоть тресни, а надо было попрактиковаться, чтобы точно за влаха сойти. Однако Катерина его старания отнюдь не оценила. С недовольным ворчанием дала понять, что её совершенно не интересует, чего там Индро лопочет, под конец и вовсе вспылила! В компании у них столпотворение вавилонское — польский, венгерский, латынь — всё, что дьяволу угодно, только не родная речь. Сердитость Катерины более чем оправдана, Индро донимать её и не стал, от греха подальше. Злая баба в доме хуже черта в лесе. — Невежества тебе не занимать, Анри, — хмыкает Ваклен. — Monsieur Пташек — самый способный ученик, который мне повстречалься в La Bohême. Он усвоиль главное: язык любви не требует словаря! — И правда, месье — что б я без тебя делал? В Малешове пока взаперти кисли, знаешь, так поднаторел в твоих любовных виршах — что теперь во сне зачитываю! А толку? В моём-то положении — проку с них, как с козла молока! — Это в каком таком положении? — Потом как-нибудь потолкуем о том, — сухо отрезал Ян. — Тебе же на пользу, меньше знаешь — крепче спишь. — Будь по-твоему, пан, — Индро плечами пожимает, мысленно пообещав себе докопаться до истины при первой же возможности. — Может, свезёт, и твоей будущей зазнобе по нраву придутся побасенки на французском. От заботливой предусмотрительности Птачека в жар бросило. Перед Ганушем он обязался никому из своей шушары про женитьбу покамест не трепаться, чтобы зря воздух не сотрясать. И был после оговорки крайне удивлён дальновидностью Индро, — неужели тот сам допёр? Просто к слову пришлось? Или Богута, пердун старый, спьяну язык за зубами не сдержал? Ян, конечно, рано или поздно сам бы с Индро потолковал — когда-нибудь, в подходящий момент, с глазу на глаз. Сыскалось бы время и место, но уж точно не в компании посторонних. Да и как тут сразу в себя прийти от таких вестей? Кто знает, какой эта Житка окажется? И как, спрашивается, должно быть на душе, когда тебя силком под венец волочат? А главное — можно было бы с кем-нибудь разделить это негодование, но нет, молчать же приходится! Тьма тьмущая вопросов и изводила его до усрачки, лучше бы одной проклятой женитьбе. Озираясь по обе стороны, Ян попытался тучи мрачных мыслей отвадить. Всё-таки положение его было не самым паршивым. До той поры, как до Праги пешком, тем более, когда не знаешь, каким завтра будет. И будет ли оно вообще? Участвовать в кознях против Сигизмунда, рассчитывая прикарманить его серебро, — затея очень увлекательная, но уж больно рискованная, особенно для юного дворянина. Последнее, чего ему сейчас не доставало, — это размышлений о свадебных хлопотах на фоне готовящейся авантюры. Перспективы от неё туманней, чем утро после доброй пирушки. Ну а раз уж последующее утро может и не наступить — чего бы не провести этот вечер так, будто он последний? Голос Брабанта выдернул его из раздумий: — Je parie, вы никогда и не пробовали правильно подступиться к даме! — склонился он к Яну, нашёптывая: — На вашем месте, mon cher, я бы не упускаль шанса польстить такой прелестной mademoiselle, как Роза. Заодно проверим, с каким усердием вы запоминали мои cours de charme! — Какие «куры»? «Дэшармэ»? Я, того и гляжу, чего дамы наши от тебя шарахаются, как от чумного. Поменьше бы ты к ним со своими «курами» приставал! — встревает Индржих, грозя пальцем. — Но разве не в этом прелесть дам? Чем недоступней роза, тем слаще её шипы! — Ваклен по усу провёл, ожидая, чем Птачек отзовется. — Оно и видно — все шипы в округе пообломал ухаживаниями своими. Катерина уже знать не знает, куда девать себя. — Нет-нет, то не шипы, Анри, а естественная оборонительная реакция на столь мощное обаяние! — Не расскажешь Индржиху, чего там одна из твоих мамзель кричала? — Ян прерывает оправдания Ваклена, поддразнив голосом визгливым: — «Больше ни ногой в мой дом, вонючий лягушатник!». Вот так сила шарма! — Passion, pure passion! — воскликнул Брабант, ничуть не смутившись. — Женщины всегда так говорят, когда хотят, чтобы ты вернулся. Но мы отвлеклись! Внезапно его лицо озарилось, — он поймал мимолетный взгляд Розы и тут же толкнул Птачека локтем: — Ян, mon cher, вот твой шанс! С дочерью Рутхарда обмен вежливостями проходил изредка и без интереса. Для него — без всякого понятно было — приходилось разделять с ней расположение Индржиха. Хватало вдоволь его мечтательных вздохов, оттого засвербило желание выдать что-нибудь эдакое — «canina facundia», то бишь острое на язык. В закромах памяти вовремя нашлось то, что развеет странную головную мороку, а заодно самолюбию усладу доставит. За подначиваниями от Брабанта долго думать не приходится. Птачек прокашлялся и громко обратился к Розе, размашисто кланяясь и прижимая руку к сердцу. Жаль, что антураж не соответствовал моменту — повсюду, что чёрт ногу сломит, свинарник царил, оставленный в наследство шелупонью, которая тут всё и погромила. Попытавшись привлечь к себе интерес, Ян провозглашает: — О, прекрасная пани Роза! Позвольте оказать любезность! «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть...» По непрошенному зову дивное чувство дежавю объяло Индржиха. Подобную комедию уже доводилось ему зреть в Ратае, где по барской прихоти пришлось участие принимать. Ян редко утруждал себя изысканными вежливостями, воспевающими девичье очарование. Индро только божиться осталось — лишь бы не повторялось: «Нежных губ не целовать — будто утром не поссать». Кузнечьему отроку на девицу знатного рода заглядываться не следовало, он и не грузился по ней. Скорей, из-за пана своего непутёвого засуетился. Роза — девица бойкая, в подоле арбалет наверняка прячет, достанет его ещё и одноглазым в «Чёртовой стае» другим больше станет, а подстрекательства Брабанта в таком раскладе точно даром не пройдут. Пани изящно с балкона выглянула, сложив нежные пальчики в переплёте. Будто со страниц куртуазного романа сбежала, где благородные девы томно вздыхают с высоты своих башен, но вместо свиты верных рыцарей — под окном шалопаи маячили, готовясь шутовское представление устроить. От стаи мужиков, честно говоря, иного чуда ждать не приходится. Именно когда Ян рот раскрывает, тогда представление, по традиции, и начинается: — Car quant chascuns jadis véoit La fame qui miex li séoit, Maintenant ravir la vosist, Se plus fort ne la li tosist... — зачитывал он с напускной театральностью и старательно подражаемым акцентом, но голос его дрогнул. Стоявшая поодаль ватага рудокопов со смеху покатилась, горланя что-то насчёт «жабьих серенад»: «Гляди-ка, Рутхардова дочка-то с проказой утром сляжет от этакого стихоплёта!». Сбитый с ритма Птачек велел им, дурням неграмотным, хайло прикрыть, — и, собравшись, выдавил заключительные строки: — Et la lessast, s'il li pléust, Quant son voloir fait en éust. — Прелестно звучит, панове! — хвалит Роза кокетливо, — Нынче модным стало — дамам любезности оказывать на иностранный манер? — и уточняет, мельком глянув на Индржиха, который утром к ней с теми же намерениями покоя не дал. Для неискушённых, может, прозвучало действительно «прелестно». Брабант сжал губы в тонкую нитку и медленно на Птачека покосился. Узнай пани Роза о зачитанных «прелестях» в буквальном переводе — такого позора благородная натура Ваклена точно бы не вынесла, потому он торопливо в ладоши захлопал, собрав на себя внимание всего двора. Роза безразлично отнеслась к его суетливости и, подобравши подол, прислонилась к перилам, обращаясь к Яну: — Вы удивили меня, пан Птачек. Вот уж не знала, что в Богемии читают французских труверов. Изволите перевести? — Пожалуй... — начинает Ян, готовый вовсю объясняться, но тут же осекся. — Oui, magnifique! — Ваклен подошёл к нему вплотную, и, оживлённо похлопывая по спине, затараторил, ловко сворачивая тему: — Я вижу, Monsieur Пташек — профессиональ в делах амурных, но произношение... О-ля-ля, преступление против благозвучия! Когда-нибудь мы с вами займёмся постановкой слога — верно, mon cher? Язык заковыристый, но как звучит сладко! В помыслах о грядущих любовных похождениях, Ян от любопытства праздного выудил вирши, зачитанные Брабантом в лёгком подпитии с книжных полок в Малешове, о чём сам француз — ни сном, ни духом. Искренне полагал, что пану в интерес страницы перелистывать. Что ещё делать благородному господину в заточении, кроме как к высокой поэзии приобщаться? Отчасти так оно и было, если, конечно, считать культурным обогащением заучивание похабных стишков. Благо, кроме Ваклена, во всём Куттенберге не нашлось бы ни единой души, способной отличить французскую поэзию от сквернословия. Шла молва, что где-то под Прагой пьяные торгаши, изволившие бывать в Парижах, научили местных мужиков обзывать бобров «corvée». И те свято уверовали, будто ругаются на заморский лад — утончённо! — Excusez-moi, mes amis, мне в срочном порядке необходимо откланяться, — извиняется Брабант с полупоклоном, а потом рысью к входу направился. Юркнул за порог по лестнице, след его с Розой напару простыл. — В любви все неизменно — по последнему писку моды во Франции, ma douche chérie! — довольный собой Птачек хлопает насупившегося Индржиха по плечу и подманивает за собой, шагнув вперёд. — Знала бы «прекрасная пани Роза», что ты даже читать-то толком по-ихнему не умеешь, — бухтит Индро, догоняя пана. За замечание правдивое был одарён подзатыльником с обыденным «Подерзи мне тут!». Не успел угаснуть последний луч света, как поднявшийся промозглый ветер заставил всех поспешить в особняк. За вечерней трапезой были окончательно согласованы все детали предстоящего дела. Порешали, что Богуте придётся отыгрывать влашского кардинала. Дай Бог, не сопьётся до завтра с горя, оплакивая грешную участь, что на его долю выпала. Катерине с Розой было велено заштопать и приготовить одеяния, любезно одолженные с преставившихся подданных кардинала Поццо. По настоянию Жижки, Брабант, уже измученный вознёй с Яношем и Комаром, вновь прогнал их через заученные фразы. В ответ Комар то и дело собачился, отпираясь тем, что он поляк и — «Kurwa, nie będę powtarzać za tym kozo jebcą!». Рьяная любовь к родине была бы похвальна, кабы бы не одно «но». Из-за того, что он с легатом сотворил, удивительно, как Жижка держался до сих пор и не прихлопнул того на месте. Но, видимо, просраться хорошенько дал: одного его чопорного вздоха хватило, чтобы Комар вздор прекращал. Под издевательский хохот Яноша нехотя итальянские наречия всё коверкал. На конец ужина Птачек вынужден был остаться наедине с осуждающей миной Индржиха. Прекрасно понимал, что он непременно на серьёзных щах заведёт шарманку с нравоучениями. Роза с ними обоими и словом не обмолвилась, решив сразу уйти почивать. Обиду затаила, что ли? Приличия ради стоило поинтересоваться — что ей Брабант мог такого наплести, чтобы возмутительное поведение пана скрасить? В поле зрения не нашёлся. У того своих забот, видать, полон рот. — Ты чего такое ляпнул ей, что Брабант взъерепенился сразу? — спрашивает Индро, удручённо провожая Розу. — Не знаю, как зазнобе будущей моей, но уверен — тебе по нраву придётся, — лукаво усмехается Ян. — Душу не трави, рассказывай давай. — Слушай тогда. По рассказу французишки он так возжелал благосклонность одной замужней пани сыскать, а по-нашему тогда — ни бе, ни ме. Изъяснился на своём как мог, сказал, мол: «Про всё мужчины забывают, коль красотку повстречают. Рвутся в бой, дрожат от страсти — чтоб прижать её к кровати. Тотчас добьются своего, как пыла больше нет того». И что ты думаешь? Та ни слова не поняла, но отдалась ему — без раздумий! Благосклонность, так скажем, она и оказала. — Упаси Боже, срамота какая, — ворчит Индро, сдвинув брови в попытке прогнать невольно нахлынувшие воспоминания о Стефании Тальмбергской, невзначай когда-то принёсшей вино, — Совсем из ума выжил? — Прикуси язык, то поэзия высокая! — Ян цыкает, на мгновение подняв палец вверх. — Ваклен правду сказал — я в таких делах не промах. — Помнится, с Каролиной той же как раз-таки промах вышел. У тебя — только пятки сверкали, а я пинков по жопе от отца её получал, будто бы я воздыхатель, а не ты. — С той Каролиной, — чеканит Ян имя по слогам, — у меня не срослось из-за того, что ты мне вирши неправильные подсказал, позволь напомнить! Учи стихи — будешь настоящим Bellatores, и тебе перепадёт когда-нибудь. Видимо, у пана в рыцарском уставе глава о «служении даме сердца» была сочинена писарем в горячечном бреду от недотраха. Индржих чувствовал, как непомерно быстро убывают его терпение и остатки веры в людское здравомыслие, отчего вырвал укор с тяжёлым выдохом: — Мы завтра казну королевскую грабить собираемся, а ты — дурью маешься. Кого удивит, что Его светлости, иной раз, до фени было на политические козни. Зато юбка бабья — вот где истинный заговор! — Не ровен час — поляжем там же в ряд. Почём зря я Брабанта, выходит, терпел? Как бы не так! — блеснул предусмотрительностью Ян. — Сам пораскинул бы хоть — Роза же не дурочка деревенская. Ежели позориться собрался, мог хотя бы запомнить что путное из его россказней. — На место кавалера её я не претендую, не тушуйся так. Мне просто потешиться над тобой в удовольствие. — Низкий поклон, пан, я чуть со смеху не помер, — пробормотал Индро, склонив голову пренебрежительно. Прежде чем продолжить паясничать, Птачек намеренно минуту молчания затянул. — Выходит... Вы с Розой, вдвоём, не в гляделки смотрелись всю ночь, пока нас не было тут? — Тебе лишь бы о девках потрепаться, — Индржих вскользь глянул в сторону, куда пани ушла, подбросив раздражённо: — Всю подноготную вынь да подай. — Что зазорного в девках? — Знаешь, что с одной Варварой на базаре сталось? — резко обрывает его Индро, понизив голос до шёпота. — Здесь даже у стен уши есть, а Розе достанется потом по самое не хочу от отца. Поглядите-ка, ревнивец какой сыскался, всё с ним всегда обсуждал, а тут — завыделывался. — Удивительно, что Рутхард её не в подвале держит, коли ты так трясёшься. К тому же, отнекиваешься так, будто каждый день случается дворянских дочек приходовать. Прихвастнул бы хоть! — Ты главное кричи погромче, а то тебя с другого края города что-то совсем плохо слышно! Перед Розой изъяснись потом. Заради меня хотя бы одолжение сделай. — Бога ради, Индро! Прикажешь мне на колени перед девкой встать и ниц пасть? Может, мне ей пятки облизать ещё? — Ян по коленям хлопнул, скривившись язвительно, затем к кувшину потянулся. — Отвратное вино, пятками и отдаёт, ногами виноград топтали? Или ноги в нём мыли? Фу! — к горлышку принюхался с отвращением и, на Индро вниманием снизойдя, возвратился к нити разговора: — Ах да, Брабант сказал же — придумает околесицу какую-нибудь и меня отмажет. Давай выпьем лучше, и ты расскажешь мне, что хорошего в Кутна-Горе повидал! Препирательства между ними всегда завершались на шуточной ноте. К слову, Индржих совсем не стеснялся участвовать в обсуждениях, у кого из купальщиц формы пышней будут, но честь и достоинство Розы порочить перед кем-то — даже перед столь близким другом — он не хотел. Она ему, несмотря на столь большую разницу в сословиях, по душе пришлась. Не будем греха таить, с ней было хорошо во всех местах. Почти во всех, о чём он Яну говорить и не счёл нужным, по крайней мере, сейчас. В одной ли в совестливости была причина? Об этом Индро старался думать меньше всего, — авось само образумится. Весь вечер он занимал пана Птачека запасом историй разных мастей, умело подбирая их под стать слушателю, тогда как самому слушателю было предопределено тянуть унылую песню про свои похождения — по лесам да баням со шлюхами. Вот и все развлечения, доступные шляхтичу после высвобождения из плена. Времени с тех пор прошло немало, и даже такие удовольствия успели изрядно наскучить. По-настоящему приятных впечатлений от всего этого балагана — ни на грош не прибавилось. Раз, два — и обчёлся. Заглянувшему на ночь Жижке, они торжественно поклялись встретить утро раньше петухов, пряча чарки у Христа за пазухой. Атаман настороженно клятву на ус намотал и пообещал обоим добротную затрещину, если застанет их бодрствующими позже положенного часа. Проснуться, вне сомнений, следовало бы пораньше — задача неотложная и — смерть какая важная, но сна, как назло, ни в одном глазу не было. Время скоротечно за полночь пробило. Одна Катерина со своим чутким сном разок шикнула, требуя шуровать спать либо умолкнуть. Пришлось притихнуть, будто мышам в амбаре, и перейти на полушёпот. Всяко лучше, чем молча пьянствовать. В остальном, что действительно портило настроение — это монастырское. На вкус, и то верно — вода из лужи помойной. Дивным покажется, как много успело перемениться, раз сам пан Ян Птачек из Пиркштайна и Липы готов был хоть мочу ослиную пить и в сраче сидеть, лишь бы вместе время провести, вспоминая старые-добрые. Прежде, в ратайских купальнях, он затребовал бы подать чего получше — да не абы что, а — сильванское красное из подвала под Ратушей, находившееся в самой последней бочке с правой стороны! Индржих не мог не отметить, что, в кои-то веки, Ян, под гнётом обстоятельств, понемногу избавлялся от напыщенности и учился придавать цену мелочам. Ничто не пробуждает лучшее в людях так хорошо, как окажись они перед лицом смерти. Та срывает позолоту с листьев, оставляя голые сучья: страхи и печали с тревогами. Когда жизнь висит на волоске, даже король вспомнит, что он всего лишь человек — хрупкий и смертный. А взгляд его, прежде устремлённый вдаль, к величию или славе, невольно обращается к тем, кто рядом. Рядом — Индржих. Конь заезженный, верный до последнего издыхания и душа единственная, которая беспокоилась о нём не по указке, не из корысти, а просто потому что — почему? Коварная загадка, гложущая хуже голода. Ни будь рядом Индро — остался бы в гордом одиночестве, несмотря на компанию подпевал. Никто бы палец о палец не ударил ради его благополучия — просто так, не имея спроса грошей взамен отсыпать. Делал ли он это по совести или потому что сам того хотел? Переживал ли в разлуке? Скучал ли? Всё никак язык не поворачивался спросить такое, даже в дружеском ключе — а то вдруг ответит: «Да, пан, страсть как без твоей задницы благородной заскучал», — и что с этим делать тогда — одному Богу весть. Крамольные вопросы Ян оставлял без ответов и учился ценить тихие моменты: стук его сердца, похожий на мерные удары кузнечного молота, молчаливое широкое плечо, кружки с хмельным, прикладывающиеся в глухом звяканье. Но чем ближе становилось это излишнее тепло, тем яростнее вскипала ревность — злая и острая, что когти у хищной птицы, впивающиеся в плоть. Ревность — слово ещё пошлое какое-то, бабское! Эта птица серенаду слишком горькую в уши распевала, хоть уши затыкай — да нет, лучше уж огрызаться, язвить и вести себя по-дурному. Он на милость небесную сетует и деревенщину единственным другом считает, а у того, видите ли, их невпроворот. Порой Яна охватывало какое-то совсем уж нездоровое любопытство. Надо было быть полным идиотом, чтобы не замечать этого, случалось это у Индржиха с завидной регулярностью. Девицы — ещё куда ни шло, но даже Самуэль удостоился пристального внимания пана. Индро как-то посчастливилось на долю случая наблюдать за дотошными расспросами об их с Мулем родстве. Под крыльями у ревности можно было укрыться, будто в хмельном меду или объятиях блудницы, не мучаясь угрызениями совести. Язвительно подтрунивать над каждым его словом? Извольте! Нарочно влезать в беседу и отваживать замашками своими, когда тот заговаривал с другими? Получите — распишитесь! К его глубочайшему огорчению, подобное показушничество слыло ничем иным, кроме как жалким подражанием владению собой, ведь посмотреть правде в глаза — означало бы расписаться только в грамоте о собственном позоре. Ревнивый, что и вшивый — спать не может спокойно. В последнее время сон стал для Яна отъявленным изменником, ускользая в тот самый момент, когда мысли начинали вороньей стаей кружить вокруг одного и того же. После «Чёртова места» он был не в силах объяснить непомерную тоску по делёжке одной комнаты. Уже в Сухдоле, вскакивал с кровати, бывало, и брёл босиком мимо двери, ведущей в покои Индржиха. Рука замирала над створкой, дотронуться — невмоготу, сам — трясётся сильней девицы. Что он скажет, если застанет того бодрствующим? Как объяснит этот ночной визит? «Прости, пошёл отлить и спросонья дверью нужника ошибся»? Или честно признается: «Не спится мне без твоего храпа, дружище!»? Когда пятки примерзать к полу начинали — страшился и разворачивался, от стыда краснея, попутно утешая себя порядочными мыслями о том, что хотел бы просто выразить признательность за все те моменты, когда его из объятий смерти вытаскивал. Ян все обещания помнил и ценил — более, чем того требуется от шляхтича к слуге. Почему-то слова благодарности при свете дня поперёк глотки предательски застревали. Склонить голову перед чьей-то важностью — значило бы обнажить свою немощь, а это — так... не по-рыцарски, знаете ли! Между предписаниями рыцарского кодекса чести, и тем, что у него в голове творилось, зияла пропасть пошире дверей любого пражского дома терпимости. Слабость же цвела пышнее — не та, что от ран или усталости. Незнакомая, от которой Ян выматывался сильнее, чем от любых лишений, с которыми ему пришлось столкнуться. В плену занимали допросами, можно было отвлечься игрой в шахматы или кости, чтением, а сейчас от собственных мыслей — спасения никакого! Лезут без спроса, паскуды, напоминая настойчиво: некоторые чувства, как заевшую серенаду — не вытравишь, как ни старайся. Телесную боль можно перетерпеть, она имеет границы, в Тальмберге стрелу в седалище получил — срослось, и — порядок! Дурь внутри не имела ни конца, ни края, ни приличного оправдания. Хуже всего было то, что эта дурь так и норовила вырваться наружу. Язык у пана Птачека — враг его: прежде ума рыщет, беды ищет.

***

— Та-ак... — растянул Ян, отодвигаясь от стола, — Чему там, говоришь, тебя Брабант обучил? Я уже показал свое владение языком — и ты изволь. Ин итальяно, пор фавор! — La tua bellisa mi... mi abaghila! Нет... В сраку — не помню ни черта! — Индржих икнул тут же, извинившись: — Ми скузи! — Ха-ха! Белиберда какая... И что бы это значило? — Что ты выглядишь ошали... ошеломлительно — хоть стой, хоть падай! — Грацио, мио синьоре, — балуешь! А знаешь что? Я люблю котов… Милейшие создания! — Мне собаки по душе, — делится Индро, с любовью глядя на мирно сопящего под скамьёй Барбоса. — Они хоть верны, не то что девки! Меня одна из Небакова твоей собачонкой обозвала, — скривился, вспоминая, — За то, что ноги ей раздвигать отказался, представляешь? Мы там по делу были, я-то думал — травы собрать помочь, а ей, видимо, и рыбку съесть и… — О чём я и говорил! — Ян перебивает его, вдруг оживившись. — Хотя она, пожалуй, права. Ежели разобраться так, у тебя из ближних — Барбос, а у меня, — по завершению своего умозаключения легонько тыкнул Индржиха в грудь, — Ты! — Вот оно что, — тот сложил руки перед собой в наигранной обиде, — я у тебя, выходит, на правах собачьих состою? Того и гляди, вскоре Индржиху его преподобный пан-собачник лаять повелит и будку саморучно сколотит — которая, ясен пень, рухнет от первого же чиха с его плотницкими умениями. Птачек не преминул восхититься своей находчивостью, но, внезапно смекнув, что сравнение не самым лестным вышло, поспешил извернуться: — Ой, да перестань ты! Я сказать просто хотел, что ты мне... ну, дорог, навроде, — с дрожащим голоском отвернулся сразу же, уставившись в стену, — Вот и всё! Довольный? — Был бы доволен, кабы бы ты выговаривал всё. Мне вот шибко любопытно стало, что с тобой за положение такое приключилось, против которого не попрёшь, чтоб девкам польстить нельзя было? — Ах ты, курва ушлая! Прав ведь — умолчал, — Ян оглядывается, хотя вокруг, подавно, ни одной души не было, — Ч-ч, не вздумай взболтнуть никому! — Не томи! Нем буду, как могила. Придвинувшись ближе, Индро стукнулся с паном коленями, выждал пару мгновений, потом спросил оторопело, еле сдерживая смешок: — Погоди-ка, погоди! Дай я сам угадаю... Хер на девок не встаёт? — У тебя? Вот уж не знаю — не заглядывал, — Ян безукоризненно плечами пожал и шикнул, пихнув Индро коленом, — Ну-ка ржать прекрати! Всё в разы серьёзней, чем твой нестоячий хер! Набираясь смелости, Ян залпом всё до дна выпил, поёжился и занюхал оставшуюся на столе жалкую веточку зелени — снедь кончилась, больше закусить-то нечем. Дальше можно было довольствоваться крошками с пола или вытягивать из пасти Барбоса вонючие объедки. И то, и другое аппетита не вызывало никакого — разговоры о свадьбе в том числе, однако, сил никаких держать всё в себе уже не оставалось. — Я жениться обязан, — у него лицо переменилось вместе с тоном, будто вмиг протрезвел, — Не по своей воле. В Ратборже — Гануш никого не спросил и договорился, что оженит меня на племяннице Бочека из Кунштата. Мне теперь извертеться надо и сделать всё, как Гануш хочет, а в отказ пойти права не имею! — упёршись лбом на край стола, он продолжал изнываться приглушённым голосом. — Ни то что отказаться — мне думать даже об отказе нельзя! Вот так трагедия: кому расскажешь — слюной от зависти изойдёт и навстречу ей галопом по Римской империи побежит. После проведённой вместе ночи Роза известила его о скорой женитьбе пана. В отличие от самого Птачека, Индржих отделался лёгким удивлением, ведь он предполагал и знал, — судьба-злодейка их обязательно разлучит, но не подрассчитал, что произойдёт это скоро и вот так — нежданно-негаданно. Духом Индро не пал, конечно, просто чувство такое терзало, будто кто-то душевно под дверь нагадил. В ответ на признание тот только озадаченно затылок почесал и спросил: — Не серчай сильно, но я в толк не возьму... Что плохого в женитьбе-то? — Как это что, Индро?! — Птачек резко голову поднимает, начав тараторить возмущённо: — Мне еще погулять охота, с девками покуролесить и... с тобой рядом побыть, в конце-концов! Вдруг она страхолюдиной окажется и мне прохода от неё не будет? Что тогда делать прикажешь? — Будет тебе, стерпится-слюбится, не переживай. — Не переживу! У холопов всегда просто всё — как пить дать, вот бы ещё так в самом деле было! — Уж коли так тревожно: никуда я от тебя не денусь, — заверяет Индржих, — У знати такое сплошь и рядом — бабы тоже под боком всегда. Это как во влашской поговорке, которой Брабант научил: «Fatte la legga, travoto l'ignano». — Косо-криво, но... Что правда, то правда, — Ян с важным видом мотает рукой в жесте «на троечку», а сам, по обыкновению, умничать принялся: — Он мне на своём обратное говорил: «La loi est dure, mais c'est la loi»... До Индро дошли лишь отрывки: «Ля-ля дюр, ме сэ ля-ля». Слушать, как Птачек щеголяет обрывистыми фразами, особливо с его излюбленной Фортуной, было до смешного уморительно — прямо-таки соловей, который знает всего пару нот, но выводит их так, будто всем репертуаром владеет. Птичьи трели влекут за собой приятную дрёму, и у Индржиха уже невольно веки смыкались. Держаться подальше от сопения пытался, приговаривая: — Ля-ля, тополя... Катерина правильно сказала — от Брабанта одной мути чужеземной набрались. — Господи, Иисусе! Ты вообще чем меня слушаешь, жопой? — Ян недовольно руками раскидывает, заставив Индро встрепенуться, и продолжил со снисхождением: — Так и быть, растолкую тебе, недалёкому, то значит — «закон суров, но это закон!». Индржих, в сущности, был с ним согласен: женитьба — шаг серьезный, надо обсудить всё, взвесить, а так, согласия не спросив — нельзя, не по-человечески это. Насильно мил не будешь, с другой стороны — тут уж ничего не попишешь, смотреть надо трезво: будучи рождённым с золотой ложкой во рту, приходится терпеть подобные оказии, какими бы они жестокими ни казались. Закон и впрямь — что кол — его не обтешешь. Женщины, доброе вино и лук со стрелами — этого бы пану с лихвой хватило для счастливой жизни. А стань он правителем в Ратае — жилось бы также счастливо, не пришлось бы ещё жалобы идиотские от простолюдинов слушать, в духе: «Пан, это отродье опорожняет ночной горшок в мой двор!», «Пан, эта карга прокляла мою корову!», «Пан, моя жена спит с половиной деревни!». Заодно женитьбу отложить бы в долгий ящик. Во-первых — рано было думать о таком, а во-вторых — какой ему с этого прок? Яну, в отличие от его, скупого на понимание высоких чувств, дядюшки, женитьба такая в хер не упёрлась. Что до дам и девиц, то Индро всегда думалось, будто у Птачека весь мир только вокруг плотских утех вертится, и любой пёс шелудивый, обитающий подле корчмы или купальни, с его мнением согласился бы. Ни одна барышня не оставалась вниманием обделена. Впрочем, самого Яна в них терзали постоянные сомнения. Его беспокойный дух, прежде жаждавший рассеяния в лёгких связях, понемногу стал утихать, а разнузданность, что прежде гнала из купальни в купальню, из объятий одной смазливой девицы в ласки другой, теряла свою власть. С учёной дамой — где бы ещё сыскать такую? — начнёшь чувствовать себя умственно неразвитым, а с простолюдинкой, напротив, поговорить-то и не о чем. Их мир — это стены избы, поле да сплетни у колодца про то, кто с кем на сеновале кувыркался. С теми и другими дальше общей постели, или любого другого укромного местечка, у Яна отношения не складывались. За всеми красивыми ухаживаниями не стояло более ничего, кроме мимолётного телесного упоения и чувства пустоты, наступавшего вслед за ним. Лишь на редкость случая его когда-то одолевали вполне серьёзные намерения — та же Каролина тому «весомое» подтверждение, хотя, — да что там говорить! Всё равно старания коту под хвост и к чертям собачьим. С безграмотной дочкой мясника — одно удовольствие: только на сеновале внутренний мир крестьянский познавать.        Престранное дело — именно в обществе Индро ненасытная, лихорадочная погоня за юбками как-то сама собой унималась. Не то чтобы пан Птачек враз сделался затворником — нет, для посторонних глаз всё оставалось по-прежнему. Только вот для пана Птачека многое переменилось: отпадавшая нужда рисоваться, возможность быть принятым без всяких на то условий, причастная, по его догадкам, к обыкновенной дружеской заботе, стала стократ дороже всех восторгов, добытых в чужих постелях. Неспокойные чувства, поднимавшиеся в его душе при этих мыслях, он сам толком разобрать не мог. Оттого, верно, ему вдвойне трудней было смириться со своим поневоле навязанным положением. Вконец раздосадованный мирской несправедливостью, Ян снова скуксился, уставившись на свою кислую мину в отражении, отбрасываемом тёмной гладью вина в кружке. Зря понадеялся, что запитая горечь отлегнёт, она, напротив, густела, смешиваясь с осадком прискорбного прозрения: всё блага, всученные ему высоким предназначением, в сущности были лживы и холодны, а то тяготение, греющее сердце по-настоящему, — не имело права на гласное признание. — Знаешь, мне бы твоё спокойствие. Срать я на баб хотел! И на Житку, которую я вжисть не видел! — он сердился всё больше, срываясь с шёпота на шипение. — Не думаю, что она в большом восторге от тебя будет. Её тоже, поди, никто не спросил. — От меня, да не в восторге? Чепухи не неси — одна... гм, один я жертва в этой ситуации! Я любой девке голову вскружу по своему хотению! Учитывая склонность к драматизму, роль несчастной невесты больше пришлась бы пану Птачеку, нежели его, ни в чём неповинной, суженой. Слово о том Индро поскупился сказать, лишний раз острить поддатому паничу — себе дороже, но оно, бывает, как воробей, вылетит — не словишь. — Чего? Что ты там шепчешься? — Говорю, напрасно гневаешься, пан Ян. Коли ты любую девку охмурить можешь по щелчку пальцев, то тебе бы не кручиниться, а гордиться. Первый дворянин в Богемии, который сердце барышни окрутил, даже не потрудившись с ней встретиться! Этак ты, не вставая с лавки, скоро самым желанным мужем от Праги до Кутна-Горы будешь, я уже подумываю, кабы мне самому в тебя ненароком не влюбиться. Трясясь от беззвучного смеха, который душил тем сильнее, чем более пан Птачек пытался его сдержать, он стремительно сползал на скамью, цепляясь за край стола. Едва сдержав порыв хлопнуть по столу — вовремя он образумился: ночь всё-таки на дворе, негоже шуметь. На горьком опыте обучен, что за пьянки вечерние в корчмах тумаков навешивали по самое не балуй. Весь обессиленный, пан расползся по скамье. Тело налилось приятной истомой, он позволил себе забыться, приникнув затылком к прохладному дереву. «Ненароком влюбился бы...», — и что за вздор! Пан Птачек вдруг явственно представил себе, как звучали бы эти слова, если бы они — ну, на минуту допустить такую нелепость — вдруг стали правдой? Если бы Индро, скажем, произнёс ему то самое признание с выражением нежности, которая в нём по смыслу полагается? Картина вышла столь яркой, столь волнующей, что на миг у него перехватило дыхание, пришлось даже головой тряхнуть, отгоняя непристойное наваждение, и щёки его, и без того раскрасневшиеся от хмеля, вспыхнули ещё жарче — на сей раз от стыда перед самим собою. И не столько даже оттого, что мысли такие непозволительные в голову лезут, сколько оттого, что не сладить с ними никакой возможности нет. Хорош пан, нечего сказать! Размечтался, разнюнился, как барышня какая! И перед кем? Перед мыслью о словах, сказанных приятелем в минуту дурачества! Да как только могло такое в голову прийти? Стыдно, пан Ян, ох как стыдно. И стыдно перед самим собой, за то, что допустил эту мысль, позволил ей задержаться, дал ей хоть на миг овладеть собою. До сего самого мгновения Ян как-то не дозволял себе воспринять всерьёз сладкозвучные восклицания, взгляды и предупредительность, коими Индржих, надобно отдать ему справедливость, никогда его не обделял. Он, пожалуй, и раньше пылал словесным обожательством — увы, пан почти всегда сердечные речи мимо ушей пропускал, принимая за должное положенную слуге почтительность, быть может, слабость характера, свойственную представителю рода полукрестьянского. Мало ли что говорится, когда человек на жалованье состоит, когда жизнь его от твоего слова зависит? «Мой пан», «милостивый пан», «я за тебя в ответе, пан» — сколько раз на дню вторит Индро с подобострастием, доходящим, как ближние подшучивают, до боготворства, и Ян до того привык, до того оглох душою к его излияниям, что и не помышлял подлинно раздумывать над ними, не придавал им смыслу. А если пан и угадывал в речах своего оруженосца нечто более значимое, чем просто услужливое усердие, то гнал прочь эту ересь, досадуя на себя за излишнюю, как ему казалось, мнительность. Он потер лицо ладонями, пытаясь стереть с него краски смущения, и, должно быть, от излишнего усердия дурная его голова пошла кругом пуще прежнего. Однако ж ничего не поделаешь: волнения из сердца не выгонишь, как ни три лоб, как ни тряси головой! И лежал он так, пристыженный и растерянный, и всё думал, думал и думал — пока не вынырнул из-под стола, рывком сев обратно. Дабы окончательно прогнать непрошеную гостью, заговорил с нарочитой развязностью, перебивая самого себя и не давая мыслям снова свернуть на скользкую дорожку, что далось ему, конечно, с великим трудом: — Смотри, мой дорогой друг, ты меня прямо стрелой Купидона наповал сразил. Послушай, как Сигизмунда взашей прогоним, давай сбежим от всей этой свадебной кутерьмы куда подальше, заодно мир поглядим? Что скажешь? — Для тебя, пан, — что угодно, — отвечает Индржих ровно. — Сначала Вацлава на трон усадим, укрепим, так сказать, законную власть, а там — видно будет. Да и сам рассуди, далеко нам не уйти. Гануш тебя хоть из-под земли достанет, ежели ему вздумается. Так что — послание заранее распиши, с чем мне таскаться придётся, когда в Ратае воротимся. Пан погрузился в розмыслы, последовав совету. Покрутил рядом стоящую пустую кружку, затем со стуком поставил её обратно на стол. — Дай-ка подумать: охота, застолье, танцы-пляски... — начал загибать пальцы и, резко остановившись, спросил: — С танцами-то хотя бы сдюжишь? — Меня, помнится, к тебе Гануш оруженосцем приставлял, а не гувернёром. Пренебрегая правдивым возражением, Ян вскочил и протянул руку в приглашении. К чему — сразу стало понятно по его благородному поклону. Индржих тут же носом заворотил и вжался в скамью всем весом. Невзирая на свою условную должность, он выполнял ещё до кучи других обязательств, чтобы капризы пана удовлетворять, танцы туда уж точно не входили. — Это закон Божий! Благородный рыцарь, будь он даже оруженосцем, должен быть танцам придворным обучен. Не хочешь же ты у меня на свадьбе увальнем прослыть? — Я тебя умоляю. Мне сейчас на латыни проповедь зачитать проще, — отпирался Индржих, познавший последствия, которые бывают после кутежа в обществе лучшего собутыльника — приходского священника. — До чего ж ты противный, Индро. Полагаю, мне тут свечи затушить надобно, чтобы ты жопу оторвал? Давай-давай, не заставляй меня упрашивать, тебе больше в жизни хер кто предложит! Не дожидаясь согласия, Птачек пригнулся и мёртвой хваткой вцепился в запястье, утруждая приподняться. Сегодня Его светлость всеми силами нарочито заставлял возвращаться в прошлое, сначала напоминая о ночи, под покровом которой приходилось ему строчки любовных виршей подсказывать, отсиживаясь в кустах под окнами Каролины; теперь нахлынули воспоминания о свидании в таверне с Терезой. Всё почти тоже самое: лишь бы в этот раз не пришлось кулачные бои устраивать. Предостережения — как пришли, так и ушли, не с кем драться было — все обитатели поместья десятый сон видели, а из соперников — кувшин вина. Непосильной задачей в авантюре от пана оставалось только шуметь поменьше. Начало было положено кислым глотком вина, который, вместо того чтобы распалить отвагу, всего-навсего свёл ему рот. Кое-как выбравшись из-за скамьи, у него в миг всё окружение закачалось перед глазами — то ли от вина, то ли от неожиданной лёгкости, с которой Ян подхватил его за локоть. Зал в поместье Рутхардов был тесен и неудобен для размашистых движений. Оказавшись в его тесной середине, оба заняли позиции: Индржих склонился в шатком поклоне, дожидаясь, когда Ян ответит ему столь же ироничным реверансом. Их ладони соединились — крепко, малость болезненно, — а потом Индро замер, не решаясь подступиться ближе. Не хватало ещё пары вяжущих глотков, чтобы отвага перевесила волнение, сковавшее его с темени до пят. — Руку на пояс мне, не робей. Стоишь как девственница нецелованная, ей-Богу! — Ян извернулся и без тени смущения положил руку на бок, вернув свою к плечу напротив. — Так, совсем другое дело! Теперь за мной повторяй: раз-два-три, раз-два-три… — Дай Бог, чтоб меня выворачивать не начало, пока мы тут пляшем, — бормочет под нос Индро, торопливо следуя за шагами, не поспевая, и, стойко чувствуя, что его развозить начинает. — Коли блевать будешь — отвернись, иначе я тут на месте с брезгливости помру! — Ян приостанавливается, ощутив, что тот всеми мышцами напрягся. — Ладно, это не пойдет. Нам бы что попроще. Давай так: шаг влево, шаг вправо, затем поворот… Для Индржиха эти па — «шаг влево, шаг вправо» — больше напоминали изнурительные тренировки на ристалище с Бернардом, но и с ними, эта простая до безобразия техника, не всегда срабатывала — и в танцах, и в бою. Мечом помахать Индро всегда горазд был, а танцы до чёртиков не любил, поскольку не умел, а учиться — в последнюю очередь хотел. До той злополучной свадьбы в Семине, где Дубравка ему все ноги оттоптала, он перестал лелеять скромную мысль о том, что танцор из него никчёмный. Возможно, под боком просто оказался кто-то ещё неуклюжее? Или, предположим, беда была не в умении, а в том, с кем танцуешь? Покружившись некогда с Терезой, он сейчас мог уловить эту разницу. Не зря когда-то мать Индро наставляла девушку: «Вы молоды и должны танцевать, пока есть такая возможность». В прошлом, и в грядущем — эти возможности даровали нескрываемые волнения, обличённые трепетом в сердце. То, как начался их вальс, разительно отличалось от хаотичной круговерти таверных плясок. Медленное, осторожное кружение, где руки расходились и смыкались — правая Индржиха ложилась на пояс Яна, левая — уходила в его владение. И началось: раз-два-три, раз-два-три. Вторя счёту, пальцы встречались лишь для того, чтобы тут же разорвать близость, а локти описывали точные дуги, очерчивая границы дозволенного — условного поля боя, за которые никто из них двоих не смел переступать. Касание — и немедленное отступление. Сближение — вновь дистанция. Ян вёл со своей естественной грацией, что присуща людям, выросшим под мелодии придворных менестрелей. Даже хмель не мог отнять у движений уверенности; он лишь смягчал их, придавая плавной отточенности лёгкую, соблазнительную небрежность. Хоть и неумело, но Индржих старательно следовал за ним, не отрывая взгляда от пола. Ни то пан Птачек в обморок упадёт, если ему, не дай Бог, ногу отдавить. Родными для Индро были совсем иные ритмы — не менуэты, а рубящие удары, где место изящных па занимали резкие выпады. Красота движения измерялась лишь его практической смертоносностью. Здесь же, в танце, каждый шаг требовал расчётов, на которые его пьяный разум был наотрез не способен. Но чудо всё же случалось! Порой, между мучительными попытками угадать следующий поворот, тело вдруг само ловило ритм и послушно совершало нужное движение — шаг в сторону, толчок для вращения. Быть может, виновато вино, которое, ударив наконец в голову, сбросило с него тяжесть доспехов стеснения. А может — сам Ян, чьё присутствие и дар обаяние действовали сильнее любого зелья. Ещё бы — с такой-то рожей, немудрено, чего девки за ним табунами бегают! Немного погодя — выдохнул, сдался. Позволить себе это было труднее и страшнее, чем в одиночку супротив десятка вооружённых врагов выйти. Индро перестал смотреть под ноги. Его взор упрямо цеплялся за лицо напротив, за золотистые блики, что играли на тронутых румянцем щеках и светлых глазах. Шаг за шагом, плавный поворот за поворотом — дыхание выровнялось, а в груди расступилась давящая теснота. Соединённые ладони, правая и левая, выстроились в твёрдую, отлаженную линию, от кончиков пальцев до сгиба локтей, подобно эфесу верно скроенного клинка. Шаг вперёд — шаг назад. Плечо — к плечу. Расходились и снова встречались в ровном сечении, словно два клинка в бою, где стирались границы между ведущим и ведомым. Тяжело в учении, легко в бою, а танец мог уподобиться сражению: чем меньше думаешь, тем тело послушней! Хорошо, что противник в танце обычно мил глазу. Не хватало для полного счастья флейты, науськивающей ритм, но заменой ей послужило эхо от шелеста подошв по паркету, сливающегося с гулким биением сердец в тишине. — Согласись, не так уж страшно? — спрашивает невзначай Ян, ехидно подмигнув. Зачастую чёрт и впрямь не так страшен, каким его малюют. Вопрос из его уст зазвучал прямо возле уха, чрезвычайно близко и тепло. В поисках опоры, позабыв обо всякой осторожности, пан прикорнул на плече у Индро, бережно опутал его шею руками, приластившись щекой к воротнику. — Страшнее только стишки и подначки твои. И не так страшно, как лицо твоё, после баланды, которую от шарлатана я принёс, — отвечает Индржих, подавшись навстречу. Из-за нечаянного преткновения колкость его коротко остриженных висков врезалась в разгорячённую кожу шеи. — Никакой он не шарлатан! Он — мудрец! Отшутившись, второпях Ян взор поднял, прерывая подкравшийся прилив слабины. Дружеские объятия действовали на них двоих как-то не по-дружески вовсе. Ян горделиво выпрямился и отнял инициативу в ведущем шаге на себя, будто только так и можно было возвернуть контроль над ситуацией, в первую очередь — над собой. — Закину тебе ещё одну «подначку» свою на раздумье. Знаешь, чем различается наш танец от моего будущего брака? — Тем, что... он хотя бы кончится? — предполагает Индро, выдав первое, что в голову пришло. — Балда, — Птачек цыкает возмущённо. — Разница в том, что здесь я с тем, с кем хочу! — и вдруг звучно шоркнул по полу, остановившись перед Индро так неожиданно, что тот едва грудью на него не налетел. Готовая ответная колкость встала поперёк горла, когда Ян с замиранием ускользнул из пальцев и окинул хитрющим взглядом, откинувши спину к столу. Сражённый усталостью, пан опёрся на колени, уткнувшись в пол. Всем нутром почувствовав на себе испытующий взгляд, головой дёрнул вверх — и замер. — Чего глядишь так? Я сегодня особенно хорош собой? — Тебе бы честь смолоду приберечь... — Индржих сдавленно хохочет, разделив попытку отдышаться, и потом, подбоченившись, добавляет: — Но, будь ты девкой, Ян, я бы... может, и впрямь ползал дураком несчастным с признаниями. Вино, будь оно самым гадким, действует всегда исправно — храбрит в высказываниях, отмычкой раскорячивает замки на устах. Не сумев одолеть прямоту признания, Ян пришёл в глубокое умиление, а маковый цвет в миг пробрал его лицо. Глаза жмурил, сдерживая смешок. Помимо невежества, отмеченного вечером, ему только смехотворства в речах было не занимать. Сразу не разобрать, отчего. Неужели из-за того, что Индржих по имени обратился? Делал он это крайне редко и то, скорее потому, что по рассеянности забывал о формальностях. Жар, словно змей подколодный, заползал под каждый уголок тела. В этом растрёпанном замешательстве, с румянцем, добравшимся до самых кончиков ушей, Ян и правда смотрелся... Недурно! С толикой очаровательности. Не по-дворянски ухоженно, а по-живому — с разметавшимися в разные стороны прядями волос и улыбкой, которая убираться прочь не хотела. Сильно забилось его сердце и сильно заволновались его мысли. Индржих отряхнуться попытался, не успев понять, как Ян к нему поспешил прислониться, залавливая правую руку в капкан. — Представляешь, какие бы дуэли устраивали за мою благосклонность? — вполголоса любопытствует он, склонив лицо дразняще, что аж дыханием пересохшие губы обжёг. — Дуэли? — потупился растерянно Индро, видя, как Ян от его локтя бороздит пальцами вверх, близясь к шее, — Да я бы сам всех воздыхателей исподтишка перебил. Чего церемониться? — Ишь ты, какой кровожадный у меня защитник! Неужто я столь будоражу твои рыцарские чувства, что мне, выходит, и девкой быть не надо? Расстояние между ними сделалось столь непозволительно малым, что смотреть в глаза друг другу без пристрастия уже было невозможно. Между ними не осталось и пяди — так близко, что в глазах двоилось от тепла, и собственное дыхание возвращалось с чужих губ едва уловимым, влажным ветерком. Вздымающиеся плечи, томящееся ожидание. Кого Индржих представлял на его месте? Так не смотрят на человека, с которым не связывает ничего, кроме долга службы. С недавних пор его преследовали ночные кошмары напару с дневными наваждениями. Бесам, видно, ночных смен мало было, раз решили батрачить круглосуточно. Слишком уж часто он застигал себя на том, что выискивает в Розе и Яне не просто сходство, а некое искажённое отражение. И сегодняшним вечером засмотрелся в кривое зеркало, где черты знакомы, но изломаны до неузнаваемости. Урождённая голубых кровей, породистая осанка, в манерах её сквозила та же язвительная утончённость, только приглушённая юбкой в пол и космами рыжими. Знавал Индро, что рыжеволосые девицы с нечистыми силами в сговоре, их лучше за три версты обходить. С златокудрыми красавицами дела занятнее обстояли. Бывало, в Тросках находил на полу пряди, длинные такие, лоском шелковистым отдающие. Проходил мимо, даже сподобившись наклониться. Ежу понятно — с маковки барышни посыпались. Упади волос с головы Яна — так приписали бы за преступление против воли Божьей. Сам бы себе приписал и не простил, случись с ним что. В роли телохранителя ему и надлежало за господина трястись, но отнюдь не с помыслами о его волосах. Сердцу не прикажешь, взгляд сам падал на похожее. При воспоминаниях о Терезе за изгиб тонких губ, за дерзкий блеск голубых глаз Катерины, за ловкость, с какой Роза натягивала тетиву арбалета. Острые черты в лице, порывистость жестов, пёстрые ткани с жёлтыми и красными всполохами — всё это нарочно гудело в глазах, как назойливый комар под ухом. Резкие линии, стремительные движения, вызывающая яркость красок. Индржих был далёк от искусства, но видел, что всё про него и о нём: все эти образы словно написаны были неуверенной рукой художника — мазки кривые, тени легли не туда, и в целом картина вышла «так себе», хоть и не без своеобразного шарма. Когда тащил Розу через сырые коридоры подземелья, чтобы Её Высочество подол не намочила, вспомнил, как волочить Яна в Тальмберге пришлось. Под осадой он стрелу в своё шляхетское седалище поймал и верещал дурниной. Построен был бы собор святого Вита поблизости Сазавы, там бы витражи все повылетали. В иных обстоятельствах Индржих тешил себя мыслью о том, что Ян бы точно со смеху обоссался, увидев, как он по самые яйца в ледяной воде плетётся на плече с Розой, которая ёрничала не хуже самого пана. Чему дивиться, Ян всегда слегка манерный. Любой, невзначай, сравнит с девицей. И капризничает так, что может фору дать любым принцессам из приторных рыцарских романов. То ему вино не той температуры подано: «Индро, ты хоть понимаешь, что это пойло годится только в корыто свиньям вылить?», то седло недостаточно мягкое: «Индро, я не намерен стирать себе задницу в кровь из-за твоей бестолковости в вопросах амуниции!», а то и случалось в ночёвках по соседству: «Индро, ты сегодня что-то сильно громко дышишь, мне спать мешаешь!». Проще, конечно, всё списать на врождённую дворянскую вредность и зашить это словами: «У пана сердце-то доброе, но сызмальства ветер в голове гуляет». В таком-то возрасте и в тех условиях, в нахождении которых Ян львиную долю своей жизни отжил, — отчего ему там не быть? Ветер этот не выветривался — он часть его. Именно потому все выходки снисходительно прощал, не глядя на возможности на попятную пойти — не мог даже представить иного выбора. Мириться, заморачиваться, бросаться из огня в полымя, лишь бы вытащить из последствий тех самых выходок. Индржих свыкся прикрывать других за спиной — сама судьба выкорчевала ему этот жребий сквозь кровь и слёзы, вложив меч в руки. Женщин защищал по законам чести, с Яном же всё складывалось сильно иначе. Ответственность возникала сама собой, без бумаг и приказов, как нечто само собой разумеющееся. Лучезарный, беспокойный, жаждущий вольницы, требовал защиты не потому, что слаб, но потому, что чрезмерно важен. Индржиха к нему влачило по зову сердца, естественному от природы, сродни дыханию, которое у них в танце гармонично переплеталось и было единым. Всё в нём приковывало и не отпускало. Все женщины казались бледной тенью яркого силуэта. Того, с кем ему, по всем писаным и неписаным законам, грезить об иного рода близости было бы кощунством. Все детали, все мелочи — от цвета тряпья до манеры движений — лишь наполняли, пугающее своей ясностью, полотно картины, которую он так старательно пытался перекрасить но, как правило: чем усерднее стараешься, тем чётче контуры проявляются.