Insensitive

По ночам Джона преследуют кошмары. Они идут по его следам, дышат в спину и заставляют дрожать от ужаса, вскакивая с постели.  Огонь. Снова и снова слышится взрыв, чувствуются обжигающие языки пламени. Джон знает, что он сделал тогда, знает, что нужно сделать сейчас: схватить полотенце, накинуть сверху пламени, отойти на шаг назад. Полотенца под рукой не оказывается. Джон позволяет себе эмоцию — роскошь, отнимающая так много драгоценного времени и сил, — страх. Огонь скалится ему в ответ, ухмыляется осколками бутылок и пробирок, кусает за протянутые руки. Джон чувствует боль — и тут же просыпается, сжимая ладони в кулаки.  Ничего он не чувствует.  Чтобы успокоиться, он щелкает выключателем света, озаряя себе дорогу до кухни. Медленно бредет, борясь с желанием упасть на пол и уснуть прямо там. Видимо, до кухни он все же дошел, — несколько мгновений выпадают из памяти. Наливает себе воды из чайника. Обхватывает стакан обеими руками, пытаясь унять мелкую дрожь. Шипит, обжигая язык.  Рот чувствует температуру. Ладони — нет. Сейчас, в тусклом свете, его руки кажутся еще страшнее, чем они есть на самом деле. Покрытые шрамами, отмершей кожей, изуродованные и безвозвратно потерявшие способность осязать. Днем они хотя бы скрыты перчатками — и вместе с уродством, напоминающем о пожаре, под материалом перчаток скрывается страх и неуверенность в себе.  — Чего не спишь? — Лололошка, потирая глаза, заглядывает в кухню. На нем лишь домашние шорты, и в слабом свете по всему телу виднеются бледные отметины-шрамы. Они не кажутся уродством, как руки Джона; напротив, каждый из них — напоминания о подвиге, а шрамы Джона — болезненная память о потере контроля над ситуацией. Волосы Ло растрепанны куда сильнее обычного: Джону нестерпимо хочется поправить его прическу, или мягко провести рукой по длинному шраму на груди, но он лишь пожимает плечами и садится на край стола. — Сейчас пойду. Пить хотелось.  — Ты не ложился? Работал допоздна? — Ло забирает из чужих рук стакан, выливает воду в умирающий цветок на подоконнике. Наливает новую, прохладную, чуть-чуть разбавляя горячей, и протягивает ее Джону. — Или опять кошмары?  Джон не ответит, и Ло не ждет от него громких слов.  Джон не врет: вместо лжи он промолчит, давая понять и без разговоров. В темных глазах угадывается благодарность, когда он выпивает налитую воду. — Хочешь, я посплю у тебя?  И снова нет ответа. Короткий кивок, и только, и Джон уходит, унося с собой стакан. Лололошка ждет, но скорее ради приличия: через минуту он бесшумно проскальзывает в чужую комнату и ложится на оставленный для него край кровати.  Джон снова ловит себя на мысли, что хочет коснуться тела Ло. Повторить рукой неровности и изъяны кожи. Ощутить на кончиках пальцев плохо затянувшиеся шрамы. Он останавливает свою руку в паре сантиметров от щеки Лололошки, удерживая себя от неосторожного касания.  — Джон, — Ло подхватывает своей ладонью его руку и прижимает к своей щеке, чуть поднимаясь над кроватью. — Я не сахарный, не растаю от твоих прикосновений.  — И откуда же ты набрался такой дерзости? — Джон благодарит себя за то, что выключил свет. Лицу становится жарко, щеки предательски горят, а голос не с первого раза становится привычным и уверенным. — Утром не забудь умыться, а то с моих рук сейчас сажи насыпется.  Ло тихо смеется, и Джон готов раствориться в этом смешке. Осознание, что смеются не над ним, а вместе с ним; не с ужасной травмы, а с самоиронии, разливается теплом по телу. Кажется, что Джон даже что-то чувствует — кроме дрожи в пальцах и боязни сжать чужое лицо слишком сильно, он чувствует колебания воздуха — дыхание Лололошки доходит до тыльной стороны его ладони, не обожженной в том инциденте.  Готовый по первому слову прерваться, Джон осторожно спускается руками ниже. Заново изучает тело. Хочется пройтись по всем знакомым местам, по каждому выступу и неровности тела, проверяя свою память. Джон не чувствует, что у него под огрубевшей кожей ладоней, но он помнит, как это должно чувствоваться. Неудачно зажившие шрамы-выступы на ключицах. Царапина от чьего-то меча на груди. Большой ожог на плече, который долго болел и заживал непозволительно медленно.  Джон двигается аккуратно, ожидая отказ. Откидывает край одеяла. Щурится, пытаясь угадать эмоцию, застывшую на лице Лололошки. Старается больше не трогать руками кожу: обидно тратить столько сил, чтобы в итоге ничего не почувствовать. Вместо этого он наклоняется над Ло и проходит по его телу губами.  Первый поцелуй — нежное соприкосновение. Джон будто вспоминает на вкус тело Лололошки, его вечно обветренные губы, с которых в холодные времена можно слизывать кровь.  Следующие — осторожное изучение. Джон знает, где на шее человека находятся такие точки, которые могут убить, и касается их мягче всего. Он не хочет навредить, даже неосознанно. Чуть-чуть задерживаясь на пульсирующей артерии, Джон считывает биение чужого сердца, и чувствует, что его собственное бьется в унисон. Лололошка не останавливает его — только запрокидывает голову, и Джон чувствует, как подрагивает его кадык.  Потом — уверенное повторение. Джон воссоздал бы в чертежах и описаниях каждый сантиметр груди и торса Лололошки. Он знает, где у того находятся рубцы или проблески чистой кожи, и где можно лизнуть или прикусить. Грудь Ло мерно вздымается, чуть задерживаясь перед выдохом и подставляясь охлаждающим поцелуям, и немножко дрожит, когда Джон касается ребер.  И из таких ночей, проведенных за умиротворяющим изучением тел друг друга, складываются года. Джон рад, что у него есть время для искренности: извечное ношение перчаток очень похоже на противную ему ложь. Ведь, в конце концов, в полуночной тишине больше тепла и честности, чем в дневных разговорах.