Цветы, что растут из боли

Он начал кашлять цветами в середине весны. Сначала — нежный лепесток, застрявший в горле. Минхо подумал, что это простуда. Может, аллергия. Но с каждым днем лепестки становились ярче. Сначала — белоснежные, потом — лиловые, а через неделю он уже задыхался от роз, чьи шипы резали глотку изнутри. "Hanahaki", — прошептала врач. И не смотрела ему в глаза. Минхо усмехнулся. Конечно. Потому что он любил. Потому что он был идиотом. Потому что он знал: Джисон никогда не посмотрит на него так же. Джисон смеялся, когда Минхо молчал. Говорил о других, касался их плеч, смотрел в чужие глаза. Минхо всё это видел. И молчал. Потому что любовь — не повод рушить чью-то жизнь. А теперь она рушит его. Медленно. Красиво. Болезненно. — Минхо, ты в порядке? — голос Джисона. Беспокойный. Теплый. Минхо зажал рот рукой. Кровь стекала между пальцев. Лепестки сирени упали на пол. Он кивнул. Он всегда кивает. Потому что признаться — значит сделать выбор. А он уже выбрал. Болеть. Молчать. Любить. Умирать. *** Он стал просыпаться среди ночи, захлебываясь цветами. Подушка была мокрой от крови, простынь — усыпана лепестками. Он собирал их в ладони, сжимал, словно мог удержать эту боль внутри. Но она прорывалась — снова и снова, не давая ни спать, ни жить. Каждый лепесток — признание, которое он не осмелился сказать. Каждый стебель — шаг, на который не решился. Каждый шип — напоминание: он тебя не любит. Иногда ему хотелось всё рассказать. Просто подойти. Просто сказать: — Я умираю. Потому что люблю тебя. Но Джисон сидел рядом, ничего не подозревая. Говорил о новых треках, смеялся, отправлял мемы в два часа ночи. Минхо читал. Смеялся в ответ. И всё больше кашлял по ночам. — У тебя голос сел, — заметил однажды Джисон, глядя внимательно. — Ты болеешь? — Немного. Пройдёт Не пройдёт, — думал Минхо. Пройдёт только тогда, когда ты перестанешь быть для меня всем. А как перестать? На кухне пахло кофе. Джисон стоял у плиты в мягкой пижаме, волосы растрёпаны, губы чуть припухшие после сна. Он выглядел почти невыносимо красиво. — Слушай, — сказал он вдруг, повернувшись. — Я сегодня встречаюсь с Чаном. Он хочет обсудить одну идею. Он... в последнее время много обо мне думает. Минхо кивнул. Кровь сжалась в горле, осталась там — как ржавый нож. Он ушёл в ванную и вырвал на кафель букет жасмина. _______ Минхо начал считать дни. Не вслух — в себе. Как если бы знал, что отсчет уже пошел. — Ты стал меньше говорить, — как-то сказал Джисон, подавая ему чашку чаю. — Я скучаю по твоим шуткам. По твоим колкостям. Куда ты дел настоящего себя? Умер. Остался под грудой лепестков. Минхо сделал глоток. Тепло разлилось по телу, но сердце не согрелось. — Устал, — сказал он. — Просто устал. Джисон прикусил губу. Он всегда так делал, когда переживал. Минхо знал его слишком хорошо. Слишком бережно. Слишком болезненно. — Может, нам съездить куда-то? — предложил тот. — В горы, например. Или к морю. Ты ведь всегда хотел... Ты не понимаешь. Я хочу только тебя. Минхо опять кивнул. Это стало привычкой — молча соглашаться на то, что не имеет значения. ---------- Минхо стал другим. Не то чтобы он ушёл — просто растворился. Словно был ветром, что однажды сменил направление. Он молчал больше, смеялся меньше. Почти не ел. Его худые пальцы дрожали, когда он думал, что никто не смотрит. Джисон видел. Он замечал. — Мин, ты не врёшь мне? — однажды спросил он, уложив голову на его плечо. — Со здоровьем всё хорошо? — Конечно. Слишком быстро. Слишком просто. Слишком... неискренне. В тот вечер он не стал настаивать. Просто остался рядом. Просто держал его за руку, когда тот думал, что заснул. Минхо знал, что это близко. Что скоро наступит момент, когда боль станет невыносимой. Врачи говорили: есть операция. Удаление чувств. Удаление любви. И он почти согласился. Почти. До тех пор, пока не увидел, как Джисон целуется с Чаном. На той самой кухне, где пахло кофе. Сердце замерло. Цветы в горле распустились резко, хищно. Он упал на пол, задыхаясь. Но ни звука не вырвалось. Он научился молчать даже в агонии. Джисон. не мог понять, когда именно всё стало таким… тихим. Минхо всегда был сдержанным, но не безжизненным. А теперь — словно затянуто стеклом. Он говорил реже, смеялся тише, не смотрел в глаза. И каждый раз, когда Джисон прикасался к нему — тот вздрагивал. Он думал, что это просто усталость. Он говорил себе: он много работает. ему тяжело. это пройдёт. Но оно не проходило. Он начал замечать мелочи. Как Минхо держит руку на горле, когда думает, что никто не видит. Как иногда резко убегает в ванную, а возвращается с покрасневшими глазами. Как его подушка иногда пахнет кровью и цветами. Цветами. Слишком часто. — Минхо, — сказал он как-то вечером, когда тот снова сидел на подоконнике с отрешённым взглядом. — Я кое-что должен спросить. Тот не обернулся. Только плечи чуть дрогнули. — Это… это ханахаки? Тишина. Оглушающая. Больная. — Ты… ты любишь кого-то? — голос Джисона дрогнул. — Кто-то причинил тебе это? И тогда Минхо обернулся. Его глаза были полны нежности. И ужаса. — Не спрашивай, — хрипло прошептал он. — Пожалуйста. Джисон встал. Подошёл ближе. Сердце бешено стучало. В горле сдавило от тревоги. — Это... кто-то из наших? Я знаю его? Минхо отвёл взгляд. И вдруг улыбнулся. Совсем по-другому. Пусто. Обречённо. — Да, Джисон. Ты его знаешь. Лучше, чем кто-либо. Он долго не мог уснуть в ту ночь. Минхо лежал рядом, повернувшись к стене, дышал тяжело, с хрипами, словно на вдохе боролся с собственным телом. Иногда чуть подрагивал, словно ему снился кошмар. Или реальность. Джисон смотрел в потолок, не мигая. "Ты его знаешь. Лучше, чем кто-либо." Слова Минхо били по вискам, снова и снова. Он пытался вспомнить. Когда всё началось? Когда он впервые заметил этот взгляд, затянутость, тишину? Зима. Минхо простудился. Кашлял. Джисон принес ему суп и смеялся, когда тот прятался под одеялом. Тогда он не заметил на салфетке алый мазок. Списал на кетчуп. Весна. Минхо стал позже просыпаться, часто отмахивался от компании. Он всё больше молчал, всё реже касался плеча, как делал раньше — незаметно, легко, между делом. А потом... цветы. Запах цветов. Не на улице, а дома. И ещё. Февраль. День, когда Джисон впервые поцеловал Чана. Минхо тогда улыбнулся. Сказал, что рад за них. А через три дня не выходил из комнаты. Сказал, что простудился. Он не простужен. Он умирает. Он умирает, потому что любит. А Джисон... Джисон был слеп. Он перевернулся лицом к Минхо. Смотрел на его спину, на его дыхание, на стиснутые кулаки под подушкой. Хотел прикоснуться. Не решился. В груди росло странное, глухое чувство. Боль. Вина. И что-то ещё. Смутное. Осторожное. Тонкое, как стебель. **** Джисон всегда считал, что знает, что такое любовь. Это должно быть легко. Приятно. Трепетно. Как с Чаном. Он красивый, уверенный, внимательный. Они смотрятся хорошо вместе. Им завидуют. Но с Чаном всегда было... просто. А с Минхо — никогда. С ним — остро. С ним — сложно. С ним — глубоко, до самой кости. Флешбек. Осень. — Ты дурак, — смеялся Минхо, когда Джисон промочил кроссовки в луже. — Кто вообще идёт по воде, а? — Я думал, это асфальт! — Джисон скривился, отряхивая ногу. — Спаси меня, рыцарь в кожанке. Минхо фыркнул, подошёл и снял с себя куртку. Обернул её вокруг плеч Джисона, и тепло внезапно стало невыносимо близким. — Ты... — начал Джисон, но замер. Минхо смотрел на него иначе. Дольше. Мягче. Он тогда подумал, что просто показалось. А теперь — знал. Это был не взгляд друга. Настоящее. Весна. На кухне пахло мятой. Минхо сидел за столом, бледный, с чашкой чая, и снова держался за горло. Он не поднимал глаз. Джисон подошёл ближе. Медленно. Он знал, что не может говорить. Не сейчас. Он ещё не готов. Но... он должен хоть что-то сделать. Он протянул руку. Осторожно положил пальцы на запястье Минхо. Тот вздрогнул. И посмотрел. В упор. Словно на миг сдался. Джисон чуть улыбнулся. — Я сварил тебе суп. Помнишь, тот, из зимы? Тебе он тогда помог. Минхо кивнул. Слишком быстро. Слишком неловко. Но он всё ещё смотрел. Не отводил глаз. И Джисон понял: Он не готов признаться. Но готов остаться. Рядом. Пока тот дышит. Пока тот ещё здесь. ____ Что-то изменилось. Минхо заметил это утром, когда Джисон поставил перед ним чашку и не ушёл, как раньше, а остался рядом. Сел напротив, не отводя глаз. В его взгляде не было жалости. Только... тепло. Осторожное, будто он держал в руках что-то хрупкое. Минхо не знал, что хуже: равнодушие или этот новый, полный смысла взгляд. Потому что если Джисон начинает чувствовать — значит, может быть поздно. Он отставил чашку и притворился, что читает новости. Но пальцы дрожали. Он не мог забыть, как тот дотронулся до его руки. Ласково. Не по-дружески. Он чувствовал, как в горле снова прорастает. Плотнее. Острое. На фоне надежды все болело сильнее. Он вспоминал вчерашнюю ночь. Как тот сидел рядом. Молчал. И как в этом молчании было больше, чем в тысячах слов. Он знает, — понял Минхо. Он почти знает. Он открыл шкаф. Взял маленький белый конверт. Рекомендация на операцию. Удаление чувств. Уничтожение любви. Он держал бумагу в руках и думал: Если он посмотрит на меня так ещё хоть раз — я не смогу. *** Джисон слышал звук воды. Минхо ушёл в душ, как всегда, рано. Джисон уже почти заснул снова, когда раздался странный звук. Глухой грохот. Словно что-то упало. Он вскочил. — Минхо? — голос сорвался. Тишина. — Минхо?! Открыв дверь ванной, он замер. Минхо лежал на полу. Тело сведено судорогой. Руки в крови и лепестках. На белой плитке — багровые цветы, перемешанные с рвотой. Грудь ритмично вздрагивала, глаза распахнуты в панике. — Минхо! — Джисон бросился к нему. — Минхо, дыши! Пожалуйста, дыши! Он тряс его за плечи. Искал полотенце, звал, держал лицо в ладонях, не понимая, что делать. — Ты не можешь… ты не имеешь права умирать! — голос дрожал, слёзы катились по щекам. — Я… Я только начал тебя видеть. Я только… Минхо с трудом поднял глаза. На губах — кровь и лепестки. — Поздно, — прохрипел он. — Ты... опоздал. И вдруг — всё стихло. Минхо потерял сознание. Джисон сидел на полу, держал его, трясся от ужаса. Цветы липли к рукам. Запах жасмина смешался с металлом. И только тогда — в самом сердце хаоса — он понял. Он любит его. Он всегда любил.                                    *** Минхо лежал, неподвижный и холодный. Кожа, синеющая от отсутствия тепла, казалась чужой, словно он стал тенью самого себя. В сознании его — будто разбросанные осколки зеркала: голоса, слова, обрывки воспоминаний. Он слышал чей-то голос — тихий, знакомый, как шёпот ветра в забытом саду. Это были слова Джисона, но они словно плыли в тумане — не все, не до конца. Легкая боль пробегала по сердцу, смешиваясь с жалкой надеждой. Минхо понимал — сил почти не осталось. Он не может проснуться, не может вернуться назад. Но в этой последней тишине, между сном и пробуждением, он позволил себе быть честным. Честным перед собой. Его мысли были яснее, чем когда-либо. Он знал: это прощание. Внутри — будто разбитое стекло. Мысли приходили обрывками, неровными, будто кто-то случайно касался его памяти: — Не умирай, прошу... Джисон. Это был Джисон. Он плакал? Минхо не знал. Он не мог видеть. Но голос дрожал, словно мир рушился. И всё равно — было тепло. Там, глубоко внутри, среди пустоты и боли, теплилось странное чувство. Как будто даже в этом мраке он не один. Минхо хотел сказать: «Мне жаль. Я не умею. Я боялся... но я...» Но губы не слушались. Всё происходило внутри, только внутри. Он вспомнил их встречи — случайные взгляды, прикосновения, от которых хотелось бежать, и одновременно — оставаться. Всё, что он так долго прятал, теперь стало светом, что медленно угасал. Он понимал: проснуться не получится. Но если бы мог — он бы остался. Он бы попробовал. Он бы сказал. Он бы выбрал Джисона. «Прости. Не бойся. Ты — самое настоящее в моей жизни...» — его последняя, несказанная мысль растаяла в темноте, как дыхание на стекле. Он не кричал. Не мог. Голос сорвался где-то глубоко, там, где начиналась настоящая боль — не физическая, не та, что можно схватить рукой, приложить лёд или таблетки. Это была другая боль: медленная, тянущая, с каждым вдохом расцветающая под рёбрами новыми лепестками. Минхо задыхался. Он сидел на полу ванной, сжавшись, как будто тело само пыталось защититься от того, что происходило внутри. Грудная клетка — тесная клетка из боли. С каждым кашлем он чувствовал, как шипы царапают горло, будто внутри кто-то медленно и жестоко распускал сад. Первый лепесток выпал на холодный кафель. Он был ало-розовый, с каплями крови по краям, похожий на обожжённую ткань. И такой... красивый. Минхо смотрел на него и ненавидел — за его тонкость, за его совершенство, за то, что он был доказательством любви, которую никто не собирался принимать. Следующий кашель был сильнее. Из его рта вырвался целый бутон. Почти целый — рваный, словно он прошёл через мясорубку боли. Цветок был похож на пион — крупный, бархатный, с глубокими венами на лепестках, пропитанных алой вязкой кровью. Минхо согнулся пополам. Он царапал пальцами пол, пока не сломал ногти. Он чувствовал, как цветы прорастают вверх, заполняя его лёгкие, горло, душу. Они душили. Они несли смерть. — Я не хочу... ещё нет... — прошептал он, хотя голос звучал, как ржавый металл. Он любил. Вот и всё. Он любил — и за это должен был умереть. Цветы продолжали выходить — один за другим, беспощадно. Они были разными: нежные, как сон-трава, с сиреневыми бликами, и опасные, как ядовитые лилии, с узорчатыми лепестками, в которых кровь собиралась тонкими линиями, будто искусная вышивка. Некоторые были изломаны — как чувства, которые он прятал. Другие — идеальны, как моменты, которые он пытался не вспоминать. — Джисон... — имя сорвалось с губ вместе с куском боли. Он знал, что конец близко. Ему стало трудно даже думать — всё внутри было занято цветами. Лёгкие горели, будто каждый вдох он делал сквозь стекло. Сердце билось слишком медленно. Или слишком быстро — он уже не различал. Он видел перед собой только один образ. Его лицо. Глаза. Руки, которые он никогда не держал так, как хотел. Минхо упал на бок, глядя в пустоту. Цветы продолжали распускаться вокруг него, как жестокий букет признаний, которые он так и не осмелился произнести. Комната была наполнена ароматом. Горьким, цветочным, сладким — запахом любви, которая стала смертью. И Минхо не дышал. Минхо не дышал. А за окном было утро. Совсем тихое. Палата была слишком светлой. Слишком стерильной. // Только сердце Джисона — темнее всех углов. Он сидел рядом, стиснув руки, вглядываясь в лицо Минхо. Оно казалось почти мирным — но Джисон знал, это иллюзия. Под бледной кожей, под лёгким дрожащим дыханием — уже давно расцвела боль. Он чувствовал её, почти как свою. — Я здесь, — прошептал он, осторожно касаясь пальцами руки Минхо. — Пожалуйста... просто побудь. Просто дыши. Минхо не отвечал. Не шевелился. Только в какой-то момент — вдруг. Ресницы дрогнули. Губы приоткрылись. — ...Джи... сон... Шёпот, сорвавшийся с пересохших губ, будто порвал пространство между ними. Это было не имя — это был крик души, сдавленный, истёртый, едва различимый. Но Джисон услышал. Услышал, как если бы всё вокруг замолчало навсегда. Он вскочил, почти бросаясь к нему ближе: — Я здесь! Я с тобой, слышишь? Минхо, пожалуйста, посмотри на меня... И тут... Минхо изогнулся, словно что-то проросло изнутри. Его спина выгнулась дугой, дыхание сорвалось. Веки задрожали. А потом — из его рта, из груди, из самой плоти начали вырываться цветы. Сначала — один. Тёмно-красный бутон, как сердце, пробитое насквозь. Потом — второй, третий. Целый букет, с хрустом прорываясь сквозь горло, обливаясь кровью. Лепестки были бархатные, как поцелуи, которых не было. И острые, как страх, который остался. Их цвет — глубокий, словно вино, пролившееся на снег. Джисон замер. Он видел, как цветы рвут грудь Минхо. Как тело дергается в беззвучной агонии. Как кровь струится по шее, по подушке, по белым простыням — слишком ярко, слишком живо. — Нет... нет, нет, пожалуйста, не так... не сейчас... — голос Джисона сорвался. Он схватил руку Минхо, уже холодную. А цветы всё росли. Росли из его горла, рта, груди, как последняя правда, что пряталась слишком долго. Это была любовь. Искалеченная. Несказанная. Несвоевременная. Минхо больше не дышал. Но он успел сказать его имя. А вокруг — цветы. Прекрасные. Кровавые. Слишком живые, чтобы остаться живым. — Минхо... Минхо! Слышишь меня?! — Джисон почти кричал, не веря в то, что видел. Он держал его лицо в ладонях, будто мог вернуть дыхание прикосновением. Цветы продолжали расти, хрустеть, распускаться с тихим шелестом, как бы извиняясь за свою жестокую красоту. Один лепесток упал Джисону на колено. Он дрожал. Рука Минхо больше не сжималась в ответ. И в эту секунду — дверь распахнулась с грохотом. — Отойдите! — рявкнул врач, влетая в палату вместе с медсестрой. — Быстро, от него, сейчас же! Но Джисон не двигался. Он сидел на коленях у кровати, весь в крови, в цветах, в лепестках, словно часть этой болезни перешла и на него. Глаза были бездонными. Ни слёз, ни паники — только ужас. Застывший. Медсестра сдавленно вскрикнула, увидев, что творится. Минхо был не просто мёртв — он был переплетён с букетами. Цветы росли из его рта, из шеи, из-под больничной рубашки, словно тело стало почвой для безжалостной любви. — Господи... — врач отшатнулся на шаг. Он никогда не видел ханахаки в последней стадии. Настоящей. Разрушительной. Он бросился к аппарату, проверил пульс, реакции. Пусто. Молчание. — Время смерти: 04:17, — сухо сказал он, и его голос прозвучал как приговор. Джисон всё ещё не двигался. Его руки были прижаты к лицу Минхо. Он тихо, почти беззвучно повторял: — Ты сказал... ты сказал моё имя... ты ведь... — Кто вы ему? — спросила медсестра, осторожно, почти шёпотом. Джисон поднял на неё глаза. — Никто... Он улыбнулся. Тихо. Безжизненно. — Я был ему... никто. И тогда слёзы хлынули. Но уже поздно. Он держал его слишком поздно. Слишком поздно понял. Слишком поздно сказал. А вокруг — только цветы.