Разрушь меня, как стены замка, и сожги, как деревню

      Бак всегда знал, что в Эдди есть что-то необычное.              Сначала он списывал это на свои эмоции, свои чувства, своё глупое разбитое сердце, которое так громко и быстро бьётся рядом с Эдди, что он уверен — тот может услышать.              Но есть и… другие вещи. Например, Эдди ест еду настолько горячей, что Бак не может ничего утащить с его тарелки, иначе обожжёт нёбо. И его странное отношение к некоторым безделушкам, которые он не позволяет никому трогать, даже Кристоферу. Или их многочасовые походы, после которых у Бака отказывают ноги, а Эдди свеж и бодр.              Он точно не уверен, в чём дело. Может, в этом вообще нет ничего такого. Бак не собирается устраивать разборки с Эдди без конкретной гипотезы. «Эй, ты ешь слишком горячую еду» — не самый лучший аргумент. Так что он держит эти мысли при себе, как и свою влюблённость.              Пока им не поступает вызов из Сотелла, и удача не отворачивается от Бака.              В кои-то веки он не ослушался приказа — просто оказался на этаже, где огонь быстрее всего распространился. Он мог бы выпрыгнуть из окна, рискнуть, но сейчас дело не только в нём. В его руках — двенадцатилетняя девочка, потерявшая сознание от дыма, и он не собирается выбрасывать их обоих из окна третьего этажа. Должен быть другой выход.              Только вот его нет.              — Я заблокирован! — кричит он в рацию. Бак сгибается, прижимает голову девочки к своему плечу, пытается найти выход, который ещё не пожирает пламя. — Девочка у меня, но я не… не вижу выхода!              — Подаём лестницу, — отвечает Бобби, но Бак вдыхает воздух и понимает, что будет слишком поздно. У него кружится голова, он дезориентирован, ему невыносимо жарко, он оказывается на коленях, сам не понимая как.              — У какого ты окна? — спрашивает Бобби, его голос едва слышен. — Бак? Бак, у какого ты окна!              Он не может дышать, только кашляет.              А потом… он уверен, что ему это кажется. Пришёл его конец, и в свои последние мгновения он галлюцинирует.              Но он готов поклясться, что видит, как к нему приближается Эдди, поднимает его вместе с девочкой, но это бред — Эдди не настолько силён, и, к тому же, Бак бы точно заметил, будь у Эдди большие, кожистые, переливающиеся крылья.       

***

             Он приходит в себя на больничной койке.              — Эй, эй, — кто-то хватает его за руку, когда он дёргается в панике, и сжимает её, пока Бак не успокаивается.              Он поворачивает голову. Это Мэдди.              Она улыбается:              — С тобой всё в порядке, они просто хотели понаблюдать за тобой. Ты надышался дыма.              — … девочка?              — С ней всё хорошо, она тоже под наблюдением, но жива и в безопасности. Благодаря тебе.              Бак качает головой.              — Нет, — хрипит он. — Благодаря Эдди.              На лице Мэдди появляется странное выражение.              — Эдди сказал, что нашёл вас на нижнем этаже. Что ты, наверное, нашёл лестницу, которая ещё не была охвачена огнём.              Это невозможно. Всё горело. Ни один человек не смог бы пройти через это и выжить.              Но он видел Эдди. Эдди нёс их. У Эдди были крылья и светящиеся золотом глаза.              — Я плохо это помню, — говорит он вслух, потому что, если Бак расскажет что-то из этого своей сестре, она просто позовёт врача проверить ему голову.              Мэдди улыбается и снова сжимает его руку.              — Всё в порядке. Просто отдохни.              Он подыгрывает. Подписывает бумаги, отдыхает, а когда его выписывают, сразу же едет к Эдди.              Слава богу, сейчас будний день, и Кристофер в школе. Эдди открывает дверь с озадаченной улыбкой.              — Хэй, а вот и ты. А мы гадали, сколько тебя продержат.              — Ты же меня знаешь, я при первой же возможности сбега́ю, — он заходит внутрь.              Эдди выглядит нормально. Широкоплечий, загорелый, с лёгкой щетиной, щеками, натянутыми от улыбки, крепкими руками и сильными бицепсами…              Кхм. Он выглядит нормально.              Но теперь Бак по-новому смотрит на некоторые вещи: как Эдди всегда вызывается работать на сезонных пожарах, как он забрался к мальчику, запертому в доме, хотя здание вот-вот должно было взорваться.              — Я много молился, — сказал тогда Эдди, но только ли в этом дело?              — Всё в порядке? — спрашивает Эдди, проходя в гостиную.              Бак следует за ним. Он всегда следует за Эдди. Он последует за ним куда угодно.              — Это… наверное, я прозвучу безумно, но… выслушай меня. Ты… ты сверхчеловек?              Эдди очень медленно моргает, глядя на Бака, как будто в его голове появился экран загрузки.              — Я… что?              — Я тебя видел, — выпаливает Бак. — Я тебя видел, ты не можешь мне врать, я знаю, что видел, ты спас меня вчера. Ты прошёл прямо сквозь огонь, я это видел, и у тебя были… у тебя были крылья.              Это всего лишь вспышка в глазах Эдди, едва заметная, но её достаточно.              Эдди умеет себя контролировать, иногда даже слишком хорошо, он держит всё в себе, копит и копит, пока не взрывается, ведь считает, что не может позволить себе проявлять слабость.              Но как бы хорошо Эдди ни держал себя в руках, Бак так же хорошо умеет его читать. Он проводит с этим человеком почти каждую свободную минуту, он влюблён в него так сильно, так болезненно, что это ощущается блядским ножом под рёбрами, он узнал бы Эдди с закрытыми глазами — по прикосновению, по запаху, по звуку шагов, по тому, как он дышит.              — Что я видел? — спрашивает он. — Кто ты?              Эдди приоткрывает губы, и Бак качает головой.              Эдди сникает. Отводит взгляд. Сглатывает.              — Эй, — они всегда были друг с другом тактильными, но сейчас протянуть руку Эдди, взять его за ладонь, кажется чем-то гораздо более хрупким и рискованным, чем когда-либо прежде. Как будто раньше они не касались друг друга. Баку приходит в голову, что Эдди всегда был тёплым. — Что бы это ни было, ты можешь мне сказать, ладно? Ты всегда будешь моим лучшим другом. Несмотря ни на что.              Эдди выглядит… напуганным. А затем решительным:              — Лучше я просто покажу.              Он отступает, снимает рубашку (о чёрт), а затем… превращается.              Это единственное слово, которое приходит Баку на ум. Прямо у него на глазах кожа Эдди перестаёт быть кожей. По крайней мере, большая её часть, кое-где виднеются исключения. Но тёмно-фиолетовая чешуя, местами золотая, переливающаяся на свету всеми цветами радуги, теперь покрывает почти всё его тело. Глаза — жидкое золото, за ушами — перепонки, на кончиках пальцев — когти, в уголках рта — всполохи пламени, а за спиной, расправленные во всей своей красе — два огромных сверкающих крыла.              Они кожистые, но «пальцы», которые, по мнению Бака, могут быть костями — глубокого тёмно-фиолетового цвета, а тонкие перепонки между ними — гораздо светлее, они отражают и преломляют свет, рассыпая золото по деревянному полу.              — Боже, — вырывается у Бака. — Ты прекрасен.              Крылья Эдди немного вздрагивают, словно польщённые.              — Я… что? — похоже, он не расстроен признанием Бака, скорее сбит с толку.              Бак сглатывает. У него во рту совершенно сухо.              — Можно… можно тебя потрогать?              Эдди кивает, резко, будто нервничает.              Бак подходит, проводит рукой по руке Эдди, вдоль плеча, ощущая под пальцами гладкую тёплую чешую. Это необычно, очень тепло, но приятно. Почти слишком приятно. Бак чувствует, как между ног теплеет.              Он не может выбрать, куда смотреть, всё внушает благоговейный трепет.              — Прекрасен, — повторяет он, за неимением лучшего слова.              Чешуйки на лице Эдди темнеют, и Бак понимает, что так он «краснеет».              — Так… так кто же ты? — кажется, теперь он не может перестать гладить чешую Эдди.              — Думаю, «дракон» подойдёт, — отвечает Эдди. — Я могу пойти дальше, если понадобится. Э-э, стать полностью, ну, ящерицей, наверное.              Бак мычит. Чешуя на горле и груди Эдди мягче, податливее. Завораживающе.              — Моя семья всегда была такой. Не знаю почему или как. Мы просто такие.              — А Крис?..              Эдди улыбается. Его зубы острые, а язык раздвоенный, но это всё та же мягкая улыбка Эдди, которая, как Бак любит притворяться, предназначена только для него.              — У него голубая чешуя.              — Уверен, это очень мило, — ему действительно нужно перестать трогать Эдди.              Эдди смотрит на него так, словно у Бака выросла вторая голова:              — Тебе… тебе это нравится?              Бак немного занят наблюдением за тем, как чешуя Эдди меняет цвет, когда он проводит по ней пальцами, становясь то светлой и переливающейся, почти золотой, то тёмно-фиолетовой.              — Эм, да? Ты выглядишь… невероятно, Эдди.              — Необычная реакция, — бормочет Эдди, будто не осознаёт, что говорит это вслух.              Бак протягивает руку, легонько тянет за кончик крыла Эдди, и по всему Эдди проходит вспышка тёмно-фиолетового, охренеть.              — Ты обернул их вокруг меня. Чтобы защитить от огня.              Эдди напряжённо кивает.              — Я огнеупорный.              — Охренеть, — Бак поглаживает внешнюю сторону крыла, и Эдди издаёт тихий горловой звук.              Теперь он и правда весь фиолетовый.              — Я думал, ты не вспомнишь, — говорит Эдди. Его голос немного хриплый.              — А ты хотел, чтобы я запомнил? — спрашивает Бак.              Эдди отводит взгляд. Бак мог бы утонуть в золоте его глаз.              — Не знаю. Люди обычно не радуются, когда узнаю́т, что кто-то вроде меня существует. Мне говорили, что я… опасен.              Опасен? Эдди? Бак фыркает:              — Ага, ахуеть как смешно.              Он проводит кончиком пальца по тонкой коже крыла. Эдди вздрагивает, и Бак отдёргивает руку, беспокоясь, что Эдди может быть щекотно или что-то в этом роде, и вместо этого поглаживает его плечо.              — Ты меня спас. Ты не опасен, ты лучший человек, которого я знаю. Это не изменится только потому, что ты теперь, ну, знаешь, чешуйчатый, — он ухмыляется. — Думаю, кому-то это бы даже понравилось.              Эдди мягко обхватывает своей чешуйчатой когтистой рукой запястье Бака, отводя его в сторону. У Бака перехватывает дыхание — он ничего не может с этим поделать. Вся его защита, все его стены разрушены внезапностью этого, новизной, у него просто не было времени привыкнуть к такому Эдди, чтобы удержать своё влечение, свою любовь.              Эдди смотрит на него с любопытством. Его взгляд оценивающий, как в ту ночь, когда Бак спросил его «ты не думаешь, что ты направлял удары не в того парня?», когда Бак смотрел на Эдди сквозь ресницы, изголодавшийся по нему после столь длительного молчания, балансируя на грани между «дружбой» и «чем-то бо́льшим».       Это был единственный раз, когда Бак подумал, что, может быть, у него есть шанс. Пока Эдди не отвернулся, отхлебнув пива, и не сменил тему.              Но сейчас…              — Если ты боялся, что я вспомню, — выдавливает он между болезненными ударами сердца, — то зачем рисковал?              Эдди смотрит на него так, словно это самый глупый вопрос, который он когда-либо слышал. Его большой палец бездумно поглаживает мягкую кожу на внутренней стороне запястья Бака:              — Я не мог тебя потерять.              Бак прерывисто вздыхает. Ему хочется снова прикоснуться к Эдди, так сильно, что становится почти больно этого не делать.              — Ты не потеряешь.              Он говорит не о пожаре. И Бак почти уверен, что Эдди это понимает.              Эдди подходит ближе, почти — но не совсем — сталкивая их тела. Его глаза такие ахуенно золотые. Бак не может отвести взгляда.              С такого расстояния он пахнет летним костром. Пламенем в камине посреди зимы. Горящими осенними листьями. Бак вдыхает его, и, кажется, часть тепла Эдди проникает в него, скапливаясь у основания позвоночника.              — Ты… — Эдди сглатывает. Его рука всё ещё сжимает запястье Бака. — Я не думал, что ты…              Его голос звучит неуверенно, и это странно, потому что Эдди никогда не колеблется. Совсем наоборот. Эдди знает, кто он и чего хочет, по крайней мере, Бак всегда так думал.              Эдди осторожно проводит носом по щеке Бака. Он такой тёплый.              — Скажи мне остановиться, — он звучит так, словно вот-вот разорвётся пополам.              Бак поднимает свободную руку, касается щеки Эдди.              — Зачем мне это?              — Люди не…              — Мне плевать на людей, — Бак обхватывает лицо Эдди. — В этом дело? Поэтому мы никогда?..              Эдди выглядит виноватым.              — Я не хотел… я не думал, что ты… Это было бы нечестно. По отношению к тебе. Я не хотел…              — Господи, — Бак очень надеется, что не ошибся, ведь в противном случае он сейчас совершит самый тупой поступок в своей жизни и заодно разрушит отношения с лучшим другом.              Бак кладёт руку на затылок Эдди и притягивает его к себе, соединяя их губы.              Эдди резко выдыхает. А затем стонет и целует Бака в ответ.              Это пиздец как странно, Бак может это признать. Раздвоенный язык и острые зубы — он не привык ни к тому ни к другому. Но «странно» не значит «плохо», и это всё ещё Эдди. Мышцы под чешуёй всё те же, тембр его стонов тот же, он даже дышит так же. И он ахуенно целуется.              Бак тихонько всхлипывает, когда этот длинный язык обвивается вокруг его языка, скользит по нёбу, и у него в голове возникает внезапный, сводящий с ума образ того, что этот язык мог бы сделать с его членом, внутри него… Он прижимается ещё ближе, чувствует тепло Эдди через рубашку, его нижнюю губу аккуратно прикусывают, и тело Бака дрожит.              Его руки скользят вниз, по чешуйчатым плечам Эдди, по спине, к основанию крыльев, и он крепко хватает их. Эдди издаёт звук, словно его ранили, и его когти впиваются в джинсы на бёдрах Бака, угрожая разорвать их.              — Блять, ты прекрасен, — повторяет Бак, потому что это правда, и, возможно, именно поэтому он не может перестать это говорить, или может это просто потому, что теперь он может, а это копилось внутри него всё это время.              Эдди снова целует Бака, явно чтобы его заткнуть, но Бак всё равно воспримет это как подтверждение. Эдди на самом деле не любитель «словесных поощрений», это территория Бака, и да, у него есть небольшой пунктик на похвалу, не нужно быть гением, чтобы это заменить, но… по крайней мере сейчас Эдди это нравится, ведь он явно в шоке от того, что Бак считает его привлекательным, а не пугающим.              И… Бак бы хотел серьёзно поговорить с тем, кто сказал Эдди обратное. Но потом он убеждает себя, что это уже не важно. Эдди теперь его, а он — Эдди, и Бак может трогать, смотреть и говорить всё, что захочет.              Он, жадный и ошеломлённый, не может выбрать одно место, чтобы прикоснуться к Эдди, его руки блуждают. Все места, которых Бак касается, становятся тёмно-фиолетовыми, и, о, теперь он понял.              — Я тебя возбуждаю? — спрашивает он, снова протягивая руку, чтобы провести пальцами по самым тонким частям крыльев Эдди. Он не может сдержать восторга в голосе.              Эдди издаёт беспомощный рычащий звук и засовывает руки под рубашку Бака.              — А сам как думаешь?              Он звучит обиженно, и Бак смеётся.              Эдди прижимается носом к горлу Бака, затем поднимается, чтобы прижать их лбы друг к другу. Он тяжело дышит, как бывает, когда он чем-то взволнован и пытается взять это под контроль, и Бак гладит чешуйки на его лице, пытаясь успокоить.              — Прости, — бормочет Эдди.              — За что?              — Я тебе не сказал, — Эдди избегает его взгляда.              — Ну, я, мне кажется, довольно хорошо это воспринял, с учётом обстоятельств, но я не могу тебя винить за беспокойство, — Бак снова тянется за поцелуем, но Эдди слегка отворачивает голову.              Теперь это руки Эдди блуждают, беспокойные, словно он пытается прикоснуться к Баку везде, на случай, если Бак исчезнет.              — Я… знал. Всё это время. Ты не был особо… незаметным. Даже без драконьих чувств, хотя они блять определённо сыграли роль.              О боже.              — Как?              Чешуйки на лице Эдди становятся почти чёрными.              — У меня очень хорошее обоняние, — бормочет он.              … кхм, забавно, и Бак, наверное, смутился бы сильнее, если бы Эдди сейчас не держал его и не позволял гладить свои крылья.              — Тогда ты знаешь, что это не просто… не просто потому, что мне нравятся чешуйки или что-то типа того.              — Но они тебе действительно нравятся.              — А кому бы не понравились? И у тебя есть крылья.              Эдди смотрит в потолок, будто хочет задать пару вопросов большому парню там, наверху.              — Хочу ли я вообще знать, как выглядит твоя история поиска?              — Эй, эй, стоп, вообще-то, это совершенно новая, недавно обнаруженная штука, — он же не виноват, что у Эдди очень красивые крылья, чешуя и блядский раздвоенный язык.              — Я просто… — Эдди снова прижимается к нему, будто не может перестать вдыхать запах Бака. Он высовывает язык, чтобы нежно провести им по пульсирующей точке на его шее. — Я знал. Что ты чувствуешь. И я был почти уверен, что ты знаешь, что чувствую я. И я всё равно ничего не делал, хотя знал, что делаю тебе больно, и я просто хочу… Мне очень жаль.              — Думаю, я смогу тебя простить, — соглашается Бак. — При одном условии.              Эдди поднимает голову.              Бак ухмыляется:              — Мне нужно, чтобы ты продолжил меня целовать.              М-м, да, он уже привыкает к острым зубам и языку.              Теперь Эдди целует его так, словно не остановится никогда, как будто он умирает с голоду, а Бак — самый сочный стейк. И хотя это не совсем так, как Бак ожидал, он слишком долго этого хотел, слишком долго мечтал об Эдди, чтобы сдерживаться.              Оказывается, даже с чешуёй вместо кожи тело Эдди реагирует почти так же, как человеческое, когда Бак к нему прикасается. Бак впивается ногтями в плечи Эдди, сжимает его руки (о-господи-блять-боже-да, эти руки), покусывает его челюсть, и Эдди дрожит и целует его сильнее, отвечает, осторожно проводит когтями по спине Бака, достаточно сильно, чтобы заставить его содрогнуться, но недостаточно, чтобы порезать кожу.              Сначала Бак, правда, не думает ни о чём, кроме «трогать Эдди как можно больше», готовый целовать его следующие… ну, четыре часа, пока Крис не вернётся домой, но потом Эдди начинает целовать его шею, горячо, посасывая, с лёгкими нажатиями зубов, и Бак прикидывает, как далеко отсюда спальня.              — Если я попрошу тебя меня трахнуть, это будет слишком быстро?              Тело Эдди дёргается, его крылья расправляются, о, это интересно.              — Ты думаешь, это слишком быстро?              Голос Эдди тщательно выверен — верный признак того, что он пытается сдержать сильные эмоции.              — Ну, Бобби однажды прочитал мне лекцию о том, что нужно не торопиться, делать всё правильно, а не сразу прыгать в постель, но ты действительно пиздец горячий, и я влюблён в тебя как минимум год, так что… — он решил, что сто́ит вставить последнюю часть на случай, если Эдди подумает, что интерес Бака — просто извращённое любопытство.              Взгляд Эдди смягчается, и он целует Бака в уголок рта. Это такой милый, мягкий жест, странно более интимный, чем весь тот обмен слюной, которым они только что занимались. У Бака сжимается сердце.              — Я тоже, — шепчет Бак, губами касаясь губ Эдди. — Я тоже.              На этот раз, когда Эдди целует его, поцелуй глубокий и медленный, и Бак окончательно тает в его руках. Он знает, что Эдди не силён в словах, но он чувствует это в каждом дюйме его тела, в каждом движении. Я тоже тебя люблю.              Ладно, это прекрасно, но его джинсы при этом неприятно сдавливают возбуждённый член.              — Пожалуйста, пожалуйста, трахнешь меня?              Стон Эдди переходит в рычание, а затем он отстраняется.              — Ты можешь передумать.              — Эм? — Бак правда не понимает как.              Эдди расстёгивает штаны и стягивает их, выгибает бровь в немом «та-да».              … Бак почти давится слюной.              У Эдди на члене гребни. Он толстый, немного изогнутый, с чешуёй и угловатой, странно изогнутой головкой, окружённой чем-то вроде оборки, похожей на крайнюю плоть, а на нижней части — более крупные чешуйки, наслаивающиеся друг на друга и, блядский боже, Бак никогда в жизни так сильно не хотел что-то взять в рот.              — Боже, — вырывается у Бака, он всё ещё не в силах оторвать взгляда. — Можно тебе отсосать?              Он понимает, что это могло прозвучать немного грубо, и поэтому добавляет:              — Пожалуйста?              Эдди пристально смотрит на него.              — Эм, — он опускает глаза на свой член, затем снова смотрит на Бака, словно думает, будто Бак может каким-то образом не видеть того же, что Эдди. — Ты… уверен?              — Тебе нужно письменное заявление? — он уже опускается на колени и проводит руками по широким, покрытым чешуёй бёдрам Эдди.              — Нет, просто… Мой кузен однажды показал это девушке, и она с криком выбежала из комнаты, — Эдди делает паузу. — И Шеннон… она предпочитала, чтобы я оставался… человеком.              Её потеря.              — Если ты не хочешь…              Эдди издаёт какой-то горловой звук.              — Нет, — его голос сдавленный. — Нет, я… я хочу, просто мне нужно убедиться, что ты… О-о, господи блять…              Бак проводит языком по всей длине члена Эдди, а затем просто хаотично облизывает, делает его скользким и блестящим. Он ни за что не поместится в его рот целиком (по крайней мере, без практики… кхм…), поэтому Бак хочет сделать член максимально влажным, чтобы работать рукой с той частью, до которой не сможет дотянуться языком.              На вкус он… ну, как член, ничего нового — но чешуйки под губами гладкие, а когда он проводит кончиком языка по гребням, Эдди стонет и дёргает бёдрами. Его руки скользят в волосы Бака, и Бак довольно мычит, обводя языком крупную головку, прежде чем вобрать как можно больше.              Честно говоря, Бак не делал этого со времён колледжа, сначала переключившись на женщин, а потом и вовсе на воздержание, но он достаточно быстро находит ритм. Это не похоже ни на что, что он когда-либо пробовал — жёсткое, гладкое, такое текстурное, у него голова кружится от открывающихся возможностей — и даже если бы Эдди не цеплялся ему за волосы и беспомощно не стонал над ним, Бак бы всё равно наслаждался процессом.              Он двигает головой вверх-вниз и немного ускоряется, плотно сжимая губы и проводя языком по нижней стороне гребня, опоясывающего головку. Эдди красочно ругается, его бёдра дёргаются, и Бак ободряюще стонет.              Неуверенно, словно он боится, что Бак отпрянет, Эдди двигает бёдрами вперёд, проталкивая свой член немного глубже в рот Бака. Бак снова стонет, всё его тело дрожит от жара. Его руки перемещаются на бёдра Эдди, поддерживая, и Эдди толкается немного сильнее — никогда слишком сильно, никогда не рискуя заставить Бака подавиться — и задаёт ритм неглубоких толчков, которые заставляют Бака задуматься о других местах, куда он мог бы толкаться, и, господи, да, Баку очень, очень нужно, чтобы Эдди его трахнул.              Дыхание Эдди прерывистое, его крылья расправляются, и Бак чувствует запах дыма прямо перед тем, как Эдди вытаскивает член у него изо рта.              Рот Бака тянет лёгкой болью, его губы все в слюне и смазке… и он подмигивает Эдди.              Тот смотрит на него сверху вниз, его грудь тяжело вздымается:              — Ебать.              — Надеюсь на это, — Бак целует чешую на бедре Эдди. — Если ты ещё не передумал.              Глаза Эдди светятся расплавленным золотом.              — Поверь мне, — его голос глубокий и раскатистый, — я не передумал.              Эдди определённо стоит чаще использовать свою суперсилу… кстати, это объясняет, почему он всегда так рвётся работать с лебёдкой… Бак думает об этом, пока обхватывает ногами талию Эдди. Руки Эдди ложатся на его задницу для поддержки, и они, спотыкаясь, идут в спальню.              Спотыкания — полностью вина Бака. Он продолжает целовать Эдди, поэтому тот просто не видит, куда идёт.              — У тебя всё есть? — спрашивает Бак, когда Эдди с характерной нежностью опускает его на кровать.              — Эм. Там должны быть… блять, надеюсь, у них срок годности не истёк, — то, как Эдди бросается к тумбочке, выглядит довольно забавно.              Смазкой определённо пользуются регулярно, хах, но коробка презервативов всё ещё не вскрыта. Это вызывает у Бака собственнический трепет в груди.              — А они вообще налезут на… всё это?              Эдди выглядит так, словно никогда раньше об этом не задумывался.              — Не знаю. Я никогда не пробовал.              — Ну… Я чист. Я ни с кем не был после того, как в последний раз сдавал анализы.              Эдди заливается тёмно-фиолетовым румянцем.              — Я… то есть… я чист, но… ты...              — Эдди, я люблю тебя, но если ты ещё раз спросишь, уверен ли я, то я закончу это шоу без тебя.              Рычание, которое издаёт Эдди, определённо не должно быть настолько сексуальным, каким его считает Бак. Он одаривает Эдди озорной ухмылкой и сбрасывает с себя одежду, извиваясь на кровати, откровенно выставляя себя напоказ.              — Я же не залечу, в конце концов, — он сглатывает. — И я не… Я не хочу, чтобы это было одноразовым.              Эдди двигается быстро, как змея в рывке, покусывает грудь Бака, словно это драконий эквивалент поцелуев бабочки.              — Я тоже не хочу. Я… я хочу тебя, Бак, боже, так сильно…              Он приподнимается и целует Бака так, словно просто не может сдержаться, а Бак… Бак не может не ответить.              — Я твой, — выдыхает он между глубокими, неистовыми поцелуями, — и всегда им буду.              Ему в руку вдавливается бутылёк со смазкой.              — Я не могу… не могу обернуться сейчас, я слишком… покажи мне, потрогай себя для меня.              Ебать. Эдди ещё не объяснил ему, как это работает, но Бак подозревает, что его внешность — некая форма контроля, и мысль, что Эдди настолько потерял этот контроль, потерял из-за него, что не может вернуться в человеческую форму, сделать свою руку обычной… Это просто ахуеть как горячо.              А Бак никогда не был против немного покрасоваться.              Он откидывается на подушки и раздвигает ноги, смазывая пальцы. Эдди выглядит так, словно даже не дышит, наблюдая, как пальцы Бака скользят между ног, его глаза буквально светятся.              Бак потирает подушечками пальцев свой вход, немного играя с собой. Когда он делает это наедине с собой, Бак всегда торопится, спешит к главному событию, остро ощущая вину за фантазии о лучшем друге, но теперь… теперь этот лучший друг его хочет, и это больше не просто гонка к финишу. Это ещё и способ свести Эдди с ума.              Он не спешит, расслабляет себя, иногда поднимая руку, чтобы поиграться с яйцами или коснуться ствола, прежде чем снова спуститься вниз. Когти Эдди уже прорвали простынь, и, возможно, матрас, он жадно смотрит между ног Бака, из его носа и уголков рта поднимается дымок.              — Если ты подожжёшь кровать, — предупреждает Бак, его дыхание сбивается, когда он, наконец, вводит в себя палец, — это точно испортит настроение.              — Я не собираюсь… блять, — отвечает Эдди, он наклоняется вперёд и хватает Бака за бёдра.              Он раздвигает их шире, открывая Бака ещё больше, и тот чувствует себя пригвождённым голодным взглядом Эдди, пока продолжает подготавливать себя. Намного медленнее, чем хочется, блять, ему нужен член Эдди внутри вчера, но это важнее его желания — видеть, как глаза Эдди светятся всё ярче и ярче, его крылья напряжены и вытянуты за спиной, а член течёт. Эдди выглядит так, словно готов его сожрать, и, блять да, Бак хочет этого больше всего на свете.              Единственный звук в комнате, кроме низкого, постоянного гудения Эдди — скользкий звук, с которым Бак трахает себя, заменяет один палец двумя, затем тремя, раздвигает их ножницами, чтобы растянуться на них красиво и широко. Будет туго, и Бак уже не может этого дождаться, но он подозревает, что если не подготовится как следует, то Эдди просто откажется его трахать.              Он не задевает простату, избегает прикосновений, которые сведут с ума, даже толком не касается своего члена. Бак хочет быть отчаянным, хочет висеть на грани, хочет быть милым и нуждающимся, но он определённо не хочет кончить в ту же секунду, как Эдди окажется внутри него. Он хочет, чтобы это продолжалось.              — Готов? — спрашивает Бак. Каждый вдох обжигает. Он хочет этого так сильно, что у него голова кружится, хотя он лежит.              Эдди громко сглатывает, его горло настолько пересохло, что издаёт щелчок:              — Да. Да, иди сюда.              Он берёт подушку и подкладывает её под задницу Бака, а затем — о, святая матерь божья — обхватывает языком его член, проводя вверх-вниз несколько раз.              Бак официально испорчен для минетов от кого-либо ещё. Его бёдра дёргаются, двигаются сами собой, он хватается за крылья Эдди и тянет их, поток ругательств застревает в горле.              Эдди отстраняется и, усмехаясь, взбирается по телу Бака.              — Ты выглядел… недостаточно отчаянно.              — Да иди ты! — огрызается Бак, и язык Эдди оказывается у него во рту, лишая его возможности придумать что-то поумнее.              С бёдрами, приподнятыми под удобным углом, и руками, поддерживающими их, член Эдди входит медленно и легко. И, Господи Иисусе. Это того стоило, определённо стоило всей подготовки, потому что Бак… ох, блять… он не может… у него закатываются глаза.              Член давит на всё. Гребни ощущаются по-новому, оборка вокруг головки вызывает почти слишком сильную дрожь, а изогнутая головка… теперь Бак понимает, зачем она изогнута: она давит прямо на его простату, словно создана для этого, и он, возможно, сейчас… ох блять.              Эдди входит до конца, заполняя его полностью, каждую блядскую клеточку, и Бак, возможно, сейчас умрёт от сенсорной перегрузки.              Эдди принюхивается к нему:              — Ты так вкусно пахнешь.              — Что… — Бак ничего не видит, его зрение затуманено, о боже о боже о боже, Эдди должен перестать так двигаться, иначе Бак… — Чем я… пахну… Иисусе.              — М-м, сложно описать, — Эдди звучит слишком буднично. — Как пахнет отменный стейк, когда ты голоден?              Бак немного истерично смеётся:              — Ты сейчас назвал меня добычей?              Эдди смотрит на него секунду, и, кхм, наверное, этот намёк не должен ещё сильнее заводить Бака, но вот он здесь.              Бёдра Эдди снова двигаются, и из горла Бака вырывается сдавленный крик, блять, он не может перестать дрожать, каждая клетка, каждое нервное окончание горит. Он протягивает руку, тянет Эдди за крылья, гладит, и Эдди стонет, двигается вверх и назад, чтобы податься к прикосновению, а затем снова смещается вперёд, и это всего один толчок, его едва вообще можно так назвать, но он под — блятьбожедаблятьпожалуйстабожеблять — идеальным углом и…              Бак понятия не имеет, какой звук издаёт, но он однозначно высокий и недостойный, когда кончает на них обоих, как бутылочная ракета.              Эдди смотрит в пространство между ними, будто не уверен в том, что видит.              — Ты только что?..              — Кажется, я видел Бога, — хрипло выдыхает Бак. Член Эдди волшебный, вау, Бак сделал что-то очень, очень хорошее в прошлой жизни.              Эдди опирается на руки:              — Я могу… если это слишком, я просто…              — Нет-нет-нет-нет-нет-нет, — Бак обхватывает Эдди ногами, сцепляя лодыжки, чтобы тот не мог выйти. — Нет, пожалуйста, серьёзно, это было… трахни меня, я серьёзно.              — Я не… блять, — Эдди утыкается лицом в грудь Бака и стонет. — Я пиздец как хочу тебя трахнуть, но я не хочу делать тебе больно…              — Ты не сделаешь, — разве что слишком большое количество оргазмов может тебя травмировать. Такое возможно? Кхм. Бак готов пожертвовать собой, чтобы это выяснить.              Эдди целует Бака в грудь, затем осторожно снимает его ноги со своей талии и снова отводит их назад, оставляя Бака открытым, уязвимым, и он дрожит. Его член ещё не встал, пока нет — он уже не подросток — но он просто знает, что это произойдёт. Если так ощущается член Эдди, когда он даже толком не двигается, то Бак готов к тому, что в ближайшие 0,3 секунды его мозг превратится в кашу.              На самом деле это занимает больше десяти.              Эдди зарывается лицом в кожу Бака и трахает его, не быстро и жёстко, как ожидал Бак, а медленно, осознанно — каждый толчок максимально глубокий, сопровождаемый резким шлепком кожи о кожу, когда их бёдра соприкасаются.              Это самый восхитительный, самый чувственный секс в его жизни, и Бак бы ощутил гордость от того, что это происходит именно с Эдди, если бы не был так занят, теряя способность мыслить. Каждое движение члена Эдди внутри него, его текстура, форма, задевают места, о существовании которых Бак даже не подозревал, давят на простату и, кажется, каждый уголок его тела.              Беспомощные стоны и поскуливания вырываются из него каждый раз, когда Эдди входит в него, его член трётся о чешую на животе Эдди, уже снова твёрдый и мокрый. Его руки вцепились в основания крыльев Эдди, что, кажется, как-то на него влияет: крылья дрожат под прикосновениями Бака. Когда он трёт большим пальцем нижнюю часть, крылья Эдди вздрагивают, и Бак чувствует, как член Эдди подёргивается внутри него.              Даже этого подёргивания может хватить. Он уже на грани, медленно, неотвратимо приближается к краю.              Бак перемещает руки, находит более тонкие участки крыльев, где чешуя тоньше и светлее, и потирает их. Эдди стонет, его толчки становятся жёстче, он меняет угол, отправляя новые волны удовольствия по позвоночнику Бака.              — Это приятно? — с трудом выговаривает Бак, язык еле слушается.              Эдди утыкается лицом в шею Бака и стонет. Бак поглаживает самое основание крыльев, где они соединяются с позвоночником, и Эдди выдыхает очень душевное блять, сопровождаемое звуком когтей, рвущих простыни.              Бак сосредотачивается на этом месте, нажимает сильнее, и Эдди теряет остатки контроля.              — Не… не останавливайся, — выдыхает он, его дыхание обжигает кожу Бака.              Как будто Бак может остановиться. Звёзды вспыхивают у него перед глазами с каждым толчком Эдди, его нервы словно подключили к высоковольтным проводам, он никогда в жизни не чувствовал себя настолько ахуенно, так что он не остановится ни за какие деньги.              Эдди снова ругается не только эмоционально, но и удивлённо, будто сам этого не ожидал, и приподнимается, чтобы засунуть свой язык обратно в рот Бака. Бак теперь даже дышать не может, его ногти инстинктивно впиваются в крылья Эдди, и Эдди рычит, он вонзается в Бака с такой силой, что вся кровать ударяется о стену.              Оказывается, когда Эдди кончает, его член, блять, двигается, оборка делает… Бак понятия не имеет, что, а чешуйки на нижней части расходятся, и Бак кричит Эдди в рот, всё вокруг становится белым. Всё его тело трясётся, ногти, возможно, до крови впиваются в Эдди и… это что, хор ангелов поёт?              Что-то горячее и густое наполняет его, не останавливаясь, и только когда оно начинает вытекать, создавая на кровати огромное мокрое пятно, пачкая его бёдра, Бак понимает, что это.              Это, наверное, не должно вызывать у него ещё одну волну оргазма, но Бак быстро сознаёт, что у него куча совершенно новых фетишей, о которых он не знал, и он, ну, просто плывёт по течению.              Кстати, о волнах, член Эдди, кажется, продолжает двигаться, и Бак не может… не может ост… он всё ещё… его член уже выжат, в нём ничего не осталось, но остальное его тело просто блять продолжает кончать, волна за волной, и он пытается что-то сказать, но вместо этого только задыхается в рот Эдди снова и снова.              Это переходит в сверхстимуляцию, слишком сильную, и Бак беспомощно хнычет, пока всё наконец не прекращается.              Ахуеть, его тело кажется пустым, выпотрошенным, сожжённым дотла, причём самым лучшим способом из возможных.              К его удивлению, Эдди не вытаскивает член, а тот… скорее убирается сам, буквально втягиваясь в тело Эдди, и это, наверное, действительно гениально, так ему не нужно полагаться на кровообращение… почему человеческие члены так не могут?!              Эдди падает наполовину на Бака, наполовину на матрас и стонет.              — Не знал, что так получится, — невнятно произносит он. — С крыльями.              — Ты не знал, что это ёбанная эрогенная зона? — тяжело дышит Бак. Он впечатлён, что вообще может говорить. Он не сможет встать с этой кровати несколько дней.              Эдди что-то бормочет и сдвигается, чтобы как следует обвиться вокруг Бака.              — Никогда не занимался сексом в истинной форме, только в человеческой.              О, вот как?              Бак поворачивается к Эдди, закидывает ногу ему на бедро и прижимается носом. Это откровенная попытка выпросить поцелуй, но Эдди ему потакает.              — Значит, нам придётся продолжить и выяснить, что ещё тебе нравится, — указывает он.              Эдди выглядит удивлённым, будто даже после всего этого Бак может его не хотеть, но затем он дарит ему одну из своих мягких улыбок — тех, которые, как Бак теперь знает, предназначены только для него.              Эдди целует Бака, тепло и нежно, и Бак чувствует под своими руками чешую и кожу. Он знает, что в Эдди есть что-то необычное, но, боже, как же он его за это любит.