Это случилось во вторник

      Он вдыхает на каждые десять счетов, потому что чаще не получается без боли, и слизывает с губ горьковатую пыльцу. Пытается сдержать рвущийся наружу кашель вместе со слезами, которые скопились у краешков глаз и будто бы ждут отмашки, чтобы исполосовать бледные до меловой окраски щеки.       — Изуку, посмотри на меня, пожалуйста, — просит Очако, но он мотает головой, только сильнее сжимая ее руку в своих трясущихся ладонях и надеясь, что ей не отвратительно чувствовать на своей кожей капельки его холодного пота. — Изуку, не упрямься. Тебе нужно пойти к Исцеляющей девочке.       — Не поможет, — он не знает, откуда берется голос, откуда исходит этот наждачный, острый звук, похожий на скрип открываемой двери больше, чем на человеческую речь. — Ни черта мне не поможет.       Он это знает. И Очако это знает, но настойчиво пытается придумать хоть что-то, чтобы облегчить его страдания. Она очень хорошая. Она его любит — как друга, конечно, иначе Изуку уже давно ответил бы ей взаимностью и исцелился. Хотя, кому он врет — для него лекарства уже нет. Очако смотрит на него своими большими-большими глазами, и в них стоит вода, — она обычно не позволяет себе плакать, научилась сдерживаться за годы учебы в Юэй, но сейчас кажется, что все они посходили с ума. Он не хочет думать о том, что стал причиной коллективного безумия — коллективной слабости, как сказал бы один его слишком незнакомый знакомец, — не хочет думать, что превратил всех своих друзей в нянек только потому, что сам уже не справляется.       — Как он? — вот, о чем он и говорил. Из-за спины Урараки выплывает Шото. У него заметно дергается глаз и в разноцветных радужках плещется тревога размером с половину Японии. В руках у него — экспериментальная настойка от факультета поддержки, их попытки как-то повлиять на состояние будущего героя номер один. Но все тщетно. Хочется сказать им всем, чтобы отстали от него и занимались первостепенными задачами, но даже на то, чтобы сейчас выговорить предложение, состоящие больше, чем из трех слов, сил не хватит. Поэтому на вопрос Тодороки он лишь закатывает глаза.       — Молча шлет меня к черту, — отвечает за него Очако, и взгляд ее — укоризненный и расстроенный. Раньше таким взглядом она могла с легкостью воззвать к его совести. Теперь же он лишь сглатывает и хмурится.       — Я в порядке, — очередной подвиг, который совершают его связки. Кашель царапает стенки горла, и он едва успевает сглотнуть норовящий вырваться изо рта лепесток.       — Мидория, ты упал в обморок посреди тренировки. Это ты называешь «в порядке»? — Шото — добряк, каких поискать, но на этих словах из него буквально рвется праведный гнев. Изуку его не осуждает. Но хочет, чтобы Тодороки перестал делать из мухи слона и просто ушел. И увел с собой Урараку. И оставил его одного.       — У меня такое ощущение, что этот идиот хочет повторение спортивного фестиваля. Искалечить себя до такого состояния, чтобы все СМИ потом писали о том, какое он ничтожество, — Очако использует запрещенный прием — пытается вывести его из себя. Но сейчас даже это не поможет.       — Я в порядке, — снова настойчиво хрипит Изуку, как уродливый плюшевый медведь из детского магазина, умеющий повторять только одну фразу. Только вот в отличие от игрушек, его озвучивал не добрый дядя, а прокуренный бомж, прячущийся под мостом от геройского рейда. Эта фраза становится последней каплей — он заходится в кашле. Таком громком, таком резком и таком отчаянном, что весь мир на мгновение теряет способность слышать. И Изуку — вместе с ним. Рук не хватает, чтобы одновременно зажать уши и собрать воедино посыпавшиеся изо рта белые лепестки. Он выкашливает их чертовой дюжиной, и готов поклясться, что из того, что теперь лежит у него на ладонях, можно собрать целый цветок. Этакую розу Франкенштейна. В груди колет так, будто бы он когда-то проглотил болгарку, и теперь она решила случайно включиться внутри. Изуку настолько выучил это ощущение, что может, не задумываясь, сказать, сколько именно шипов сейчас в нем и насколько глубоко. Он поспешно вдыхает побольше воздуха и на время задерживает воздух в легких, чтобы позволить иглам выскользнуть из внутренних органов и занять своей законное место — на изготовке для очередной полусмертельной атаке.       Очако рядом потряхивает, Шото надавливает на веки, будто бы не хочет смотреть.       — Изуку, — тихо шепчет девушка, проводя своими миниатюрными пальчиками по лежащим на его ладонях лепесткам. Они оба в курсе, но каждый раз удивляются, как первый. Он их понимает — даже в мире, полном причуд, это выглядит, как полный пиздец. Даже в мире, где каждый первый (за исключением его самого когда-то) обладает странной, пугающей силой, кашлять цветами — это не норма. Так сильно и так безответно кого-то любить — не норма.       Они не знают имени, но видят по количеству цветов, по обморокам, по кровавым струйкам, стекающим сейчас из уголков его губ, — у Мидории Изуку сердце не на месте. У Мидории Изуку сердце в руках того, кто его обязательно раздавит, и глазом не моргнув.       — Могу я… — теперь, когда ком лепестков вышел наконец наружу, говорить ни в пример легче. Царапающее чувство не проходит, но когда в тебе уживается сотня белых роз, когда они норовят выйти наружу через горло, когда полосуют в кровь пищевод и едва не взрывают кровеносную систему, это кажется наименьшим из зол. — Могу я побыть один? — он забирает из рук Шото настойку и, поймав их тревожные взгляды, на секунду тушуется. — Я знаю, что вы за меня переживаете и все такое, но поверьте, это не в первый раз. Я справлюсь. Просто… — вдыхает рвано, забывая об осторожности, и щурится, чувствуя, как один из шипов норовит снова впиться в легкое. — Просто у меня голова кругом, и… — «я не хочу, чтобы вы видели меня таким» застревает внутри вместе с прилипшим к небу листочком. Шото и Очако все понимают без дополнительных слов. Они недовольны и расстроены, но они оба — чересчур добрые. Изуку бы даже сказал, святые, если бы эта ниша в его жизни уже не была бы занята.       Когда за ними закрывается дверь раздевалки, в которой Урарака укрыла его от посторонних глаз после обморока, парень откидывается спиной на шкафчик и закрывает глаза. Поддевает языком прилипший к небу листик и выплевывает на руки. По зеленой поверхности проходятся алые борозды. То ли это рот полон крови до краев, то ли внутри уже все разодрано настолько сильно, Изуку не знает. Думать об этом не хочется. Он кладет листочек к горке лепестков под своими ногами. Его друзья не знают имени, но, Мидория уверен, догадываются. Не трудно сложить два и два, когда у него из знакомых — только один человек, кому бы он с радостью организовал алтарь и молился каждую секунду своей жизни.       Кто же знал, что такая любовь, любовь благоговейная и бессмысленная, карается розовым садом, проросшим в легких, опутавшим сердце и запретившим дышать и жить.       Это началось во вторник. В самый светлый, самый солнечный, самый яркий вторник из всех возможных. Изуку хорошо его запомнил, потому что в тот день Каччан впервые пожелал ему сдохнуть в подворотне и не позориться перед миром. Впервые из бессчетного количества раз, которые последовали после. Может быть, он говорил что-то подобное и раньше, но тогда Изуку окончательно понял, что это все — всерьез.       Раньше поведение его друга — друга без тормозов и с запасом колкостей на любой случай — казалось ему лишь неудачной и жестокой шуткой. Ему виделась в этом искривленная норма — беспричудный мальчик, тянущий свои маленькие ладошки к звездам — в идеале, — а скорее к светлой макушке, всегда маячившей впереди. Никчемный Деку, возомнивший однажды, что сможет стать героем, заигравшийся в спасателя. Бесполезный задрот, который посмел тягаться с великим Кацуки Бакуго. Посмевший в него влюбиться.       Но в тот день все было слишком реальным. Красные-красные глаза, клыкастая улыбка, в которой не было ни намека на доброту, громкий голос, столь же оглушительный, как причуда его владельца. Он так и сказал:       — Хочешь стать героем, чертов Деку? Размечтался, блять! Да какой из тебя герой? Иди лучше сдохни где-нибудь в канаве и не позорь своим существованием Японию.       И Изуку стоял там, перед ним, перед красивым до одури, любимым до мазохизма, ненавидящим его до зубного хруста Каччаном и пытался улыбнуться. Как делал всегда, с жалостью, с надеждой на перемены. Но не выходило. Потому что в тот день он впервые на самом деле почувствовал, что ему желают смерти. Что его не хотят видеть рядом так сильно, что с радостью посмотрят, как он летит с моста вверх тормашками и разбивается о воду.       — А если бы я и вправду пошел и убился? — спросил он, пытаясь запихать поглубже рвущийся наружу надрыв.       — Я бы похлопал в ладошки на твоей маленькой могилке, чертов задрот, — такой был ответ.       Он принес сердце на блюдечке. Он давно это сделал и надеялся, что однажды его примут. Но его не просто отвергли. Его сжали так сильно, что оно наконец лопнуло. Блюдечко Изуку в руки вернулось полное кровавой каши.       На утро он проснулся с ощущением горечи на губах. Он думал, что это от слез, пусть и не помнил, как плакал. Он не придал этому значение. До тех пор, пока впервые не выплюнул на ладони лепесток белой розы.       Чистота. Молчание. Тоска. Вечная любовь. Благоговение.       Это были его чувства к другу детства. Это было то самое, сокрытое под маской добродетели ко всем страждущим, но направленное на самом деле только на единственного человека во всей гребаной вселенной. Цветы это знали. И цветы наказывали его за то, что позволил себе любовь такой силы.       Лучше бы он тогда и вправду вышел в окно по мановению руки Кацуки, по одному лишь его слову. Возможно, тогда Каччан бы посмел почувствовать к нему что-то кроме отвращения. Но Изуку оказался то ли слишком слабым, то ли чересчур настойчивым. Потому что он все еще тут.       Сидит, храня в груди цветы, которые даже внешне похожи на Бакуго — великолепные, овитые острыми, как бритва, шипами. Изуку от них умирает. Он знает, точно знает, что осталось ему недолго. Знал еще тогда, когда впервые позволил друзьям увидеть свои цветы. Когда они зажимали рты от ужаса, глядя на то, как Мидория осторожно вырывает из горла еще не раскрывшийся бутон. В тот день Изуку в первый и последний раз видел, как Тенья плачет.       Он не стал их пугать. Сказал, что прогнозы — положительные. Что при самом худшем раскладе ему осталось еще пару десятков лет.       Чертово вранье. Максимум — месяц. Так сказал его лечащий врач после последнего планового осмотра. Он покачал головой и сказал:       — Я бы посоветовал Вам дистанцироваться от объекта Вашей симпатии, — на этом слове он поморщился, будто и сам знал, что его силы недостаточно, чтобы описать истинные чувства пациента, — но боюсь, это не поможет. И еще больше я страшусь того, что Вам уже ничего не поможет.       И Изуку тогда лишь кивнул головой. Его развеселило то, как доктор старательно обходил тему взаимной любви. Будто бы шестым чувством знал, что это невозможно. Невозможно, потому что при каждой их встрече Кацуки прожигал парня испепеляющим взглядом и отвешивал самую поганую колкость из своего арсенала. Потому что на поле боя он позволял себе не сдерживать причуду, норовя причинить Изуку реальный вред. Потому что так открыто высказывал свою неприязнь, что Мидория сдался. Он все еще пытался улыбаться ему, все еще пытался давать отпор. Механически. По инерции.       А внутри иссох до оболочки. Там осталась только пустота и блядские белые розы.       Изуку слышит, как скрипит входная дверь, и открывает глаза, выпрямляясь.       — Так и знал, что найду тебя тут, задрот, — Кацуки входит в раздевалку, сложив руки на груди. — Твои тупые друзья сказали, что ты хотел со мной поговорить.       — Они соврали, — Мидория моргает заторможенно и в голове материт на чем свет стоит Урараку и Тодороки. Видимо, он был прав, они все-таки знали имя.       — Да не пизди, Деку, — Бакуго щурит свои пронзительные красные глаза и осматривает комнату.       — Я тебе не вру, — парень трясет головой, пытаясь незаметно убрать так и лежащую у ног горстку цветочных лепестков. — Я не хотел тебя видеть.       Он врет, потому что на самом деле хочет видеть Каччана всегда и в любом состоянии — даже разгневанного, ненавидящего. Привычного.       Кацуки замечает попытки Изуку скрыть следы своего персонального сумасшествия, в два шага оказывается рядом и, наклонившись, поднимает с пола один из белых лепестков, перепачканных кровью.       — Что с тобой происходит, чертов Деку? — спрашивает он, рыча, поджигая частичку любви Мидории в своих пальцах. Маленький взрыв. Оглушительный хлопок. — Ты обещал мне, что сделаешь эту блядскую причуду своей, и мы сразимся. А вместо этого ты плюхаешься в ебучие обмороки посреди тренировки и позволяешь своим тупым друзьям тебя утащить! Какого черта, я тебя спрашиваю?       Изуку не отвечает. Он чувствует, как к горлу подкатывает очередной приступ кашля, сильнее предыдущего в разы, как легкие зудят и чешутся от постоянного соприкосновения с шипами, знает, что еще чуть-чуть, и по его лицу поползут кровавые борозды. Все силы, еще сохранившиеся в измученном теле, уходят на то, чтобы не выплюнуть ком лепестков прямо так, перед Каччаном. Он не должен знать, не должен, не…       — Отвечай, блядский задрот! — Кацуки не сдерживается, хватает его за грудки и прижимает щекой к ближайшему шкафчику. Изуку чувствует, как слезы, до этого так и не получившие выход на волю, наконец вырываются, и он захлебывается в них. — Я жду!       И вместо ответа он кашляет. Чувствует, как струйки крови текут по футболке, как скомкавшиеся в липкое нечто, уже не белые, а алые лепестки опадают на пол, и хрипит громко.       — Каччан, отп… отпус… ти меня, — перерывами, перебоями, на грани, на пределе. Больной, маниакально жаждущий мозг кричит о том, что стоит остаться в таком положении, что руки Кацуки на его шее ощущаются слишком правильно, слишком лично, слишком интимно, хоть в этом нет ничего кроме злости. Но здравая часть его рассудка говорит, что если он сейчас не вырвется, то захлебнется в собственной крови.       Бакуго, кажется, пугается, отступает на шаг назад, позволяя Мидории осесть на пол. Кашель не прекращается, и он продолжает выплевывать на паркет нежные лепестки, изуродованные венозной и артериальной. И слезы не высыхают, и это все мешается в какофонию, в персональный ад. А в голове набатом долбится мысль: «Только не перед ним. Почему это должно было случиться перед ним?»       — Что это за хуйня, ботан? — голос Кацуки дрожит, и одно это обстоятельство заставляет Мидорию поднять голову, и разодранная улыбка приклеивается к его губам. Попытки казаться нормальным, чтоб его. Не стоит, уже прокололся. — Это какая-то очередная побочка от Один за всех? Типа сломанных рук? Иначе я не…       И Изуку смеется, не давая ему договорить. Слизывает очередную порцию пыльцы с потрескавшихся губ и хохочет, булькая, глядя прямо в красные радужки. В самые красивые, самые любимые. Самые далекие.       — Опять насмехаешься надо мной? — Кацуки снова поднимает его на ноги, но теперь будто бы осторожнее. Он все еще зол, но малейшие изменения в мимике показывают, что он боится до чертиков. Не за Изуку, куда там. За свою собственную шкуру. Если задрот тут умрет, на него точно повесят убийство.       — Ты такой глупый, Каччан, — шепчет Мидория в перерывах между приступами смеха и кашля. Он видит, как Бакуго злобно сжимает губы после этих слов, как готовится занести кулак для удара, и качает головой на эти вызубренные реакции. Кацуки так предсказуем. — Я никогда бы не позволил себе насмехаться над тобой.       — Тогда объясни сейчас же, какого черта ты харкаешься кровью, тупой Деку? — парень скалится, и сейчас он так близко, а его руки такие горячие на локтях Изуку, так крепко сжимают его кожу, так больно впиваются в нее ногтями. И это самый близкий контакт, который ему доступен, — насилие. И даже этим Мидория упивается сейчас, как самым сладким нектаром.       — Потому что я влюблен, Каччан, — он решает сказать правду. В голове стоят слова врача — «максимум месяц». Когда он вынес такой диагноз? Пару недель назад? Может еще раньше? Не важно. Изуку осталось топтать эту бренную землю совсем немного времени. Тогда какого черта он не может наконец позволить себе говорить откровенно? — Кто же знал, что за благоговение придется платить, правда?       От этих слов, сказанных не кому-то, а Каччану, рыдать хочется еще сильнее, пока сердце не выплачет, пока каждый лепесток из груди не вымоет, но он вместо этого лишь смеется.       — Глупости, не бывает такого, — говорит в ответ Бакуго, но как-то неуверенно, потерянно совсем. Неправильно, непривычно.       — В нашем мире все бывает, — грустно улыбается Изуку, вместо боли в легких, которая начинает нарастать волнами, сосредотачиваясь на теплых руках парня, которые все еще лежат на его теле. — Как оказалось, подохнуть от цветов в глотке тоже можно.       — Подохнуть? — красные глаза фокусируются на его лице, ладони с локтей переносятся на запястья, сжимая все также сильно.       — Подохнуть, — Изуку пожимает плечами, слизывая слезы со щек. — Помнишь, ты говорил мне подохнуть в канаве и обещал похлопать в ладоши на моей могиле? Неделя, две, и тебе это удастся.       Это сказано не обреченно и не напугано. Изуку много думал о том, как умрет. Потому что знал, что рано или поздно это произойдет. И с его будущей профессией и состоянием здоровья — скорее рано. Он научился не бояться смерти, воспринимать ее, как данность. Еще когда не обладал причудой, вбил себе в голову, что так уж вышло — герои умирают молодыми. Если хочется быть одним из них, стоит смириться. Поэтому сейчас он не паниковал, предчувствуя, как кончина дышит в спину. Он ее ждал.       — И в кого же ты умудрился так втрескаться, что теперь подыхаешь от цветника в глотке, а, задрот? — Кацуки не выглядит обеспокоенным. В его вопросе скорее смешиваются любопытство и злорадство. И это уже привычнее.       Изуку не отвечает. Он вырывается из захвата Каччана, оттирает кровь с губ уже алеющим рукавом футболки и выходит из раздевалки, игнорируя злобные выкрики Бакуго себе в спину. Он и так наговорил достаточно. ***       А через пару дней он оказывается на пороге комнаты Кацуки в общежитии. У него сознание не на месте, и воздуха в легких — по нулям. Каждая попытка сделать вдох отзывается внутренним криком. За это время в груди вырос еще один цветок. За это время он понял, что время пошло на минуты.       Бакуго открывает дверь и буквально ловит тело Изуку, который не выдерживает и падает ему в руки, закрывая глаза.       — Какого…? — Кацуки не успевает договорить, Мидория поднимает на него потерянный, расфокусированный взгляд и бросает:       — В тебя, Каччан, — и свистом через вдох. — В тебя я, блять, влюбился.       И это первый раз, когда он позволяет себе материться вслух. Но приличных слов не остается.       А потом он умоляет Бакуго подарить ему ночь. Одну чертову ночь. Сколько бы он не убеждал себя, что готов к смерти, когда она подобралась так близко, он испугался по-настоящему. И поверил, тщетно, глупо, что близость Кацуки сделает его нормальным. Он не смел рассчитывать на любовь, но может… может… Изуку не знает, в какой момент парень соглашается на его молитвы. В какой момент закатывает глаза и закрывает за ним дверь. Потому что перед глазами плывет нехваткой кислорода, и ходит ходуном мир, который он так любил.       Для них обоих это первый раз, и оба не знают, что делать. Но Изуку следует за внутренней бойней, подчиняется ей, целует Кацуки запойно, рвано, передавая ему свои лепестки и свою кровь через губы. От Каччана пахнет жженой карамелью и мятой — от духов, которыми он пользуется с самого детства. Которые Изуку так часто ощущал в самых запретных снах, представляя, как однажды все же вылечится от разрывающей душу шипастой боли.       Он пытается выпить Кацуки до дна. Это первый и последний момент, когда они вот так — друг перед другом… да хотя бы есть, не говоря уж о том, что нагие. Еще нет, но так скоро будут.       Поцелуев мало. Они не получаются долгими от нехватки кислорода, и Изуку рвет на части, каждый раз, когда он отстраняется.       Это сумасшествие, это какая-то безумная театральная постановка, где актеры лажают на каждом шагу. Бакуго расстегивает на нем пижамную рубашку с Всемогущим и шипит в губы:       — Не обольщайся, задрот. Я тебя ненавижу, знаешь же? Просто ты отличная практика для последующей ебли.       А потом покрывает грудь поцелуями во всех доступных местах. Проходится пальцами по шипам, успевшим продрать кожу, тянет за один, заставляя Мидорию закричать от боли. Он груб именно так, как был всегда, он совершенно неуправляем. Но он с ним, с Изуку. Бездуховный секс. На одну ночь.       Он произносит имя Кацуки бесчисленное количество раз, когда опускается перед ним на колени. Молится на него, обхватывая губами его возбужденный член. Это все подростковые гормоны, но почему бы не представить, что именно его близость довела Каччана до такого состояния. Изуку никогда не делал ничего подобного, но он старается. Старается быть самым лучшим, самым-самым для человека, который с десяток лет назад заменил ему солнце. Он чувствует, как большие ладони Бакуго зарываются в его волосах, как властно, грубо, совершенно не заботясь о его состоянии, направляют его голову, насаживают на член чуть ли не полностью, и слюна, кровь и лепестки в горле Изуку хлюпают так пошло, что он готов кончить сам только от этого звука.       — Я сотру это из памяти, как только мы закончим, понял меня, чертов Деку? — спрашивает Кацуки на грани стона и толкается в глотку еще и еще, подводя сам себя к краю, а потом резко выходя.       Низ его живота теперь весь в белых розовых лепестках. Будто бы цветы потянулись к тем, кто их создал, решили сплестись с его кожей, врасти в нее наконец, спустя столько лет пребывания на чужой территории.       — Отвратительно, — закатывает глаза Бакуго, стряхивая себя проявление чужой любви. И Изуку хочется сказать ему, что это самые красивые цветы, потому что они так сильно похожи на Каччана, что он и только он — причина каждого чертового бутона, каждого стебелька внутри, но он молчит. Повинуется чужим рукам, когда его переворачивают на живот и ставят в коленно-локтевую. Молчит, когда Бакуго растягивает его нетерпеливо и неумело. Молчит на грани крика, потому что больно, и на грани обморока, потому что — Каччан. Никогда ему не принадлежавший. Сейчас присваивает его. Совсем ненадолго. Но быть может — навечно. Быть может, после этого никто его больше не присвоит.       Когда Кацуки оказывается в нем, с губ Изуку не слетает ни звука. Он закусывает губы и терпит, пока Бакуго внутри него привыкает к узости, пока начинает двигаться рвано и жадно.       И только когда парень задевает простату, Мидория наконец кричит. И этот крик в очередной раз отдается болгарской пилой в легких, разрубающей их на мелкие части. Невыносимая боль смешивается с удовольствием, и в какой-то момент он на время все же теряет сознание — то ли от накрывшего его оргазма, то ли от ада внутри. Бакуго нагоняет его через пару секунд, прижимаясь грудью к его спине и обдавая кожу горячим дыханием.       Они ничего друг другу не говорят, хотя по глазам Кацуки видно, что он готов бросить какую-то колкость по поводу всего происходящего. Но вместо этого принимает от Изуку последний поцелуй, перемешанный с алым на губах, а вместе с ним и подарок. Прощальный… ***       Кладбище встречает его тишиной. Ни ветерка, ни живой души. Странно, учитывая, что обычно здесь выстраиваются небольшие очереди — почтить память подававшего надежды героя. А сегодня — никого. Как будто вселенная специально освободила ему дорогу, позволив сказать все то, что он так давно хотел, без лишних ушей. Бакуго вздыхает тяжело и порывисто и присаживается у небольшого надгробия.       — Ну что, задрот, рад меня видеть? — он усмехается, пытаясь держать эмоции под контролем. — Я же обещал, что приду на твою могилу и похлопаю в ладошки.       Он тихо ударяет рукой о руку. Потом еще раз. И еще. На кожу падает одинокая соленая капля и тут же испаряется от высокой температуры.       Изуку не стало следующим утром. Легкие просто взорвались от того, что шипы прошли их насквозь. Бакуго впервые видел, как плачет Всемогущий. Бакуго впервые плакал сам, не отдавая себе отчет, почему именно это делает.       — И все же ты безмозглый идиот, Деку, раз позволил себе дойти до такого состояния, — он горько усмехается и гладит холодный камень рукой в перчатке.       Потом снова вдыхает нервно и шепчет на грани слышимости. Он не может доверить эти слова даже ветру.       — Прости, Изуку. Я тоже был идиотом. Конченным самовлюбленным кретином…       С этими словами он стирает с щек еще две непрошенные слезинки, встает и уходит. По его телу проходит волна зеленого электричества — последний подарок Деку…