Я стану чужим при свете дня.

Я буду последним, я был твоим первым

И если сдашься, то ум за разум.

"Фрейд" группа Щенки.

***

Петербург встретил его, как встречают изгнанников: вьюгой, что хлестала по лицу, будто бичом, и серым небом без пощады. Бульвар у Аничкова был пуст - только следы копыт, да уродливые тени от фонарей на снегу. Извозчик молчал. А Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, отставной подполковник, ссыльный, в сюртуке поношенном и форменных штанах, всё смотрел в окно кареты, не мигая - будто хотел прожечь взглядом стены города, что стал ему чужим. Он не должен был здесь быть. Малороссия, та самая гнилая деревня, в которой он коротал дни после скандала, в которой книги пахли сыростью, а люди - страхом, была теперь далеко. Его выдернули оттуда по приказу... не официальному, нет. Секретному, обернутому в шелест бумаг и короткие взгляды чинов. Но он знал. Николай Павлович. Генерал-адъютант. Командир Гвардейского корпуса. Младший брат императора. Его грех. Его кара. Его власть. В дверях Зимнего дворца его встретил лишь младший ординарец - дрожащий, с подрезанными усами, поклонился и молча провёл через коридоры, где воздух пах лаком и холодом. Ни одна лампа не горела - только лунный свет, что падал сквозь стёкла, рисуя на полу бледные кресты. Сергей остановился у двери в знакомый кабинет. Массивная, с позолотой и двуглавым орлом. Он помнил, как в прошлый раз вышел отсюда с рассечённой губой. Но тогда это хотя бы что-то значило. - Подполковник Муравьёв-Апостол прибыл, - глухо доложил ординарец и скрылся, как мышь. Внутри пахло бумагой, мускусом и смолистым табаком. Цесаревич стоял у камина, в полной форме: мундир с золотыми галунами, эполеты начищены до блеска, сапоги скрипят на лакированном паркете. Волосы убраны назад, рукава чуть закатаны. - Сергей Иванович, - произнёс он с той же опасной мягкостью, что бывает у хищников, - давно не виделись. Муравьёв молчал. Только снял перчатки, пальцы дрожали. Он кивнул резко, но не поклонился. - Вы отозвали меня из ссылки. Извольте объясниться. - Мы получили донесение о возможном заговоре в Черниговском полку, - голос Николая был деловит, будто отчитывался перед Сенатом. - Есть подозрения, что некие элементы планируют покушение на Его Императорское Величество во время смотра. - И Вы решили, что я, человек в немилости, окажусь вам полезен ? Романов прищурился. Подошёл. Между ними - лишь стол, тот самый, за которым он подписывал приказы. - Соскучился, - сказал он почти шёпотом, - Ты, Сергей Иванович, вечно горишь. Но огонь ведь можно тушить. Либо - погасить. Или, - он наклонился ближе, до уха, - подчинить. Муравьёв медленно выдохнул. Сжал кулаки. - Я не ваш пёс, Николай Павлович. Не ваш утешитель. Я... - он осёкся. Он видел, как дрогнули губы мужчины, как едва заметно напряглись плечи под формой. - А я? - тихо спросил Николай. - Я чей? Молчание. - Ты - России. Стене, которую я не могу пробить. Но всё же лбом в неё бьюсь. Снова и снова. И вдруг - вспышка. Николай резко пересёк расстояние, схватил его за ворот сюртука, потащил вперёд, так, что пуговицы врезались в грудь, а туловище упиралось в столешницу. - Тогда бейся. Сейчас. Здесь. Сергей задыхался, горло в захвате, рот полуоткрыт. Пальцы вцепились в плечи Николая, в эполет - как будто мог оторвать власть от тела. - Ты думаешь, я слабее? - прошипел Муравьёв, - ты думаешь, ты можешь ломать меня, как солдата на ученье? - Нет, - сказал Николай. - Я знаю, ты сильнее. Но я всё равно на тебя навалюсь. Всё равно заставлю тебя молчать. Сергей стоял, упрямо сцепив пальцы за спиной, словно держал себя последним усилием. Шея вытянута, дыхание сбито - словно в груди у него вьюга. - Ну, хочешь сломать меня? - прошипел. - Так сломай. Доведи до треска. Только не притворяйся, что ты не хочешь. Николай не отвечал. Его пальцы коснулись груди Сергея, и тот вздрогнул - не от страха, от злости на самого себя. Вся его натянутая гордость трещала под кожей, как лёд под сапогами. Пальцы Павловича скользнули ниже - холодные сначала, потом тёплые, часть около ладони. Не ласка - допрос, как кнут и пряник. - Не ломаю, - Николай прошептал в ухо, - но сам хочешь быть сломанным. Сергей сжал зубы. - Что ты от меня хочешь, Николай? - Он стоял, опираясь о стол, тяжело дыша, будто прибежал с поля битвы. - Убить? Подчинить? Или чтоб я сам встал на колени? Взгляд Романова был жгучим, как наждачное железо. Он взял Муравьева за ворот, резко, грубо - и потянул к себе. Их губы столкнулись не в поцелуе - в ярости. Уста рвались, рвались - и, наконец, слились. Это был укус, не поцелуй. Алая кровь прорвалась по краю рта Сергея, и Николай жадно слизывал её, как бы подтверждая: твоё - моё. Апостол зарычал, стиснув пальцы в кулак, и ударил цесаревича в грудь. Но тот не отшатнулся - наоборот, обхватил его за талию, прижал, впился в него телом. Они сплетались в порывах, как армия в схватке. Пальцы рвали пуговицы, фуражка с глухим звуком упала на пол, сапоги стучали о паркет. - Ты ведь хочешь этого, - прошипел Николай ему в ухо. - Ты мечешься, орёшь, кусаешься, но ты - сам влезаешь в эту клетку. - Ненавижу тебя, - прохрипел Сергей. - И никогда не перестану. - А всё равно приходишь. И ложишься. И Романов снова замолк. Он всегда молчит перед бурей. В нём что-то сдвигается - чуть заметно, как облако над заледеневшей рекой. И прежде чем Серёжа успевает сказать хоть слово, Николай обрушивается на него, нависает, берёт за горло. - Не надо, - сипит мужчина, захлёбываясь гневом и парадоксальным, болезненным возбуждением. Но пальцы Николая - крепкие, как гужи упряжи - сжимаются на шее. Не до конца, не до смерти, но ровно настолько, чтобы лишить права на голос. Удушье - как молчаливый приказ: замолчи, отдайся. Муравьев-Апостол хватается за его запястья, ногтями рвёт кожу - сопротивляется. Он дёргается, он хочет выбраться, но в этом движении больше отчаяния, чем силы. Как если бы бунтовщик бил в двери дворца, зная, что их не открыть. - Ты не умеешь быть покорным, - говорит Николай, и звучит это почти с нежностью. - Но я научу тебя. - Пошёл ты... - шепчет дворянин, хрипло, обжигаясь собственным дыханием. Его бросают на стол. Затылок с глухим стуком ударяется о дерево. Чернильница вместе с документами и приказами падает на пол, разливаясь черными пятнами под ногами Его Величества. Воздух вылетает из лёгких, но не сопротивление. Николай встал между его ног. Он сорвал с Сергея мундир, как срывают кожу - и тот зашипел, когда ногти Романова впились в бёдра. Следы остались багровыми, как клейма. Он был весь под под тяжестью, под приказом. Поцелуи Николая были как штыки - быстрые, грубые, до синяков. Он впивался в шею, в грудь, в ключицу, и оставлял следы - отметины, доказательства. Серёжа задыхался под ним, выгибался, как бык под седлом. Пытался вырваться - не для спасения, а чтобы проверить: держат ли его. Романов вёл рукой вдоль торса, вниз, и, добравшись до ног, без лишних церемоний, раздвинул их. Княжеская рука обхватила член Сергея, начиная машинальные движения от верха к низу. Это не было нежно. Это было как взлом. Как захват крепости. Апостол прикусил губу до крови, чтобы не застонать. Он дрожал, он плевался проклятьями - но не сказал "нет". - Вот так, - прошептал Николай. - Вот твоя революция. На коленях. Подо мной. - Да, - прохрипел Муравьёв, - но даже на коленях - я не сдамся. И Николай вошёл в него - резко, как удар, как кнут, как штык в землю. Сергей задохнулся. Пальцы снова - на горле. Ритмичные толчки, сдавленные всхлипы. Он хрипит, дергается, обхватил ногами торс Цесаревича, а рука крепко держался за плечи, царапая ее до крови, чувствую под ногтями каждую частичку романовской кожи. Он хочет вырваться - и не хочет вовсе. Был полон боли, стыда, жара. Каждое движение - словно новая петля на горло. Но он не просил пощады. Его Величество впивались в бедра подполковника, не жалея ни на минуту его тело. Он принимал. И когда Романов ускорился, когда толчки стали рваными, яростными, нечеловечески страстными, Сергей только запрокидывал голову, сжимал зубы, шептал сквозь всхлипы и стоны: - Бей. Жги. Жги до пепла, но знай: я не твой. Я - пламя. - А я - железо, - отвечал со скрипом Николай. - И железо... Очередной толчок. - Тебя поглотит. Кончили они почти в одно время. Николай, стиснув его бёдра, почти рыча, как раненый зверь. Серёжа - беззвучно, с поцарапанной спиной и мокрым лбом, уткнувшись в полированный стол. ... а потом - только стук сердца. Глухой, как пушечный выстрел в грудную клетку. Штабс-капитан лежал на тяжёлом письменном столе, как разбитый знаменосец на знамени. Сквозняк из окошка тронул его волосы, а пламя от свечи отсвечивало каждую каплю пота на его лице. Он не двигался - не от сладости, нет, а от опустошения, которое не знает, что страшнее: победа или поражение. Кожа на плечах - в багровых пятнах. Где-то на ключице - отметина зубов, чуть ли не до крови, будто кто-то жаждал запомнить его плоть на вкус, навсегда. Шея - с полосой, тонкой, алой - пальцы, сжавшие горло, чуть не отняв дыхание - и разум. Ноги дрожали. Вены на запястьях были чуть вздуты - держали крепко, не как любовника, как преступника. А Николай... стоял над ним, будто вершил суд. В мундире, почти не расстёгнутом. С его руки стекала алая капля - чужая кровь или собственная - уже не разобрать - Ваше Императорское Высочество, - начинает Муравьёв, голос у него сдержанный, но в нём звенит металл, - извольте простить мой тон, но я не могу молчать. Ни как офицер, ни как человек. Князь не отвечает. - Сегодня, - продолжает Сергей, - вы взяли надо мной верх. Телесный. Физический. Честь моя - в прахе, как гусарский мундир после бала. Он встаёт, неуклюже, но встаёт и делает шаг вперёд. Глаза сверкают. - Но позвольте вам сказать: власть, обретённая плотью, - эфемерна. Пройдёт ночь, и рассвет застанет Вас не победителем, а тем, кто испугался - и потому подавил. Я не простил. Я помню. Николай поворачивает голову, тихо: - Ты говоришь со мной как с равным? - Я говорю с вами как с человеком. Не с наследником. Не с будущим самодержцем. А с тем, кто жаждал власти не в Думе, не на поле брани - а здесь, в этом кабинете, на столе, где лежат бумаги о дисциплине и чести. Пауза. Только потрескивает огонь. Серёжа идёт дальше - ровно, как на дуэли. - Вы считаете, что я покорился? Ошибаетесь. Моё тело дрожит, да. Но душа моя - не сгибалась. Моя воля цела. И как штабс-капитан Муравьёв-Апостол, и как сын отечества, я заявляю: меня не запугаешь. Он подходит почти вплотную. Лицо к лицу. - Я явлюсь на площадь. Я подниму голос. И когда загремят выстрелы, я не отступлю. Я пойду, быть может, на эшафот - но не к вашим ногам. Я был ваш в ночи. Но я стану чужим при свете дня. Николай, всё ещё не отводя взгляда, медленно произносит: - Ты ведь вернёшься. Муравьев криво улыбается - горько. - Быть может, Коля. Но не за лаской. А с пламенем. И тогда уже вы будете дрожать. Вы, Ваше Высочество. Он кланяется - формально, почти издевательски, - и уходит, не оборачиваясь. Плечи его прямы, шаг - тяжёл, но твёрд. Не раба. Не любовника. Бунтаря.