he chose us

Сначала это были мелочи. Казалось бы, пустяки – какие-то куски памяти вдруг выпадали из головы, как будто кто-то взял и вырвал страницы из дневника. Вроде бы ничего важного, пустяк, не страшно. Но потом Кевин начал орать, вываливая из себя кипяток раздражения, что я не могу вспомнить даже простую комбинацию на площадке. Стою, как оглушённый, залипаю в одну точку, будто мир вокруг меня перестал существовать, а я – лишь оболочка без души и разума. Потом – неожиданный, резкий хлопок по щекам. Ники, который обычно не трогает меня, резко дернул меня за голову, и его голос, сдавленный тревогой, прорезал тишину: «Ты вырубился, Нил. Прямо посреди разговора. Минуту назад смотрел мне в глаза, а потом просто отключился…». Я не мог ничего ответить, потому что сам не понимал, где я сейчас нахожусь. Это чувство – как будто кто-то выключил меня из реальности. И вот в этот момент впервые до меня дошло – что-то не так. Эндрю сразу заметил. Он не из тех, кто будет паниковать и суетиться. Его стиль – молчаливое наблюдение. Он сидит тихо, будто затаившись, внимательно всматривается в меня, словно рентгеновский луч, просвечивая насквозь, читая меня без единого слова, без помощи ножа и скальпеля. И вот, когда он вдруг смотрит на меня дольше, чем обычно, я понимаю – всё началось. Его взгляд был глубоким, холодным и одновременно бесконечно понимающим. В этот момент внутри меня что-то ёкнуло – как будто эта тишина и неподвижность могли разорвать меня на части. Когда мы вернулись от Эбби, я держал в руках дрожащий медицинский отчёт. Бумага почти плавала в моих пальцах – руки тряслись. Я не хотел показывать этот лист Эндрю. Не потому, что боялся потерять его. Нет. Он обещал остаться – и он остался. Но я боялся взгляда, боялся увидеть в его глазах ту же жалость и непонимание, что я видел в глазах врачей. Это было невыносимо. Я – альфа. Почти всю жизнь моя сущность была подавлена, растоптана таблетками, звук которых – их скатывание по пластиковой банке и хруст во рту – давно стал саундтреком моего существования. С десяти лет я учился не быть собой. Учился не дышать, не пахнуть, не светиться феромонами. Учился не смотреть слишком уверенно, не прикасаться, не выпускать наружу ни капли силы, чтобы не пугать окружающих. Теперь врачи и все вокруг говорят: «перестань бороться с тем, кто ты есть.» Но я уже не знал, кто я. Врачи сказали, что частые обмороки – это только начало. Прелюдия к тому аду, который меня ждёт, если я не перестану принимать подавители. Я пил их с самого детства, каждый грёбаный день, не давая своему альфе ни единого шанса проявиться. Я душил его, запирал в себе, как зверя в клетке. И теперь он сходит с ума. А вместе с ним – и я. Альфа не прощает. Он не может больше молчать. Он вырывается, он беснуется внутри, он готов разорвать меня изнутри, если я не услышу. Врачи предупреждали: если я продолжу в том же духе, он убьёт нас обоих. Не образно – буквально. Либо он вытеснит мою личность до полного исчезновения, оставив только себя – яростного, разрушительного зверя. Либо мы оба исчезнем. Растворимся. Умрём. У меня ни разу не было гона. А ведь у любого альфы они должны случаться раз в три месяца, начиная с шестнадцати. Но я… Я просто закидывался таблетками. Каждый раз, стоило только почувствовать неладное – повышение температуры, зуд в шее, легкий прилив – я глотал их горстями. Не думая. Не слушая тело. Не слушая его. Они объяснили, что гон – это не просто какая-то сексуальная прихоть или стадный инстинкт. Это биологическая необходимость. Во время гона альфа сбрасывает накопившиеся феромоны, очищается, обновляется. Это не прихоть, а способ остаться в живых. Если этого не делать – феромоны накапливаются, словно ядовитый газ. Они отравляют разум. Лишают контроля. Стирают грань между человеком и зверем. Альфа становится опасен. Без тормозов. Без жалости. Есть только два исхода: либо личность исчезает, и остаётся только монстр. Либо монстр убивает всё – и тело, и разум. И когда они узнали, что я подавлял своего альфу больше десяти лет – никто не мог поверить, что я ещё жив. Что я не в палате под наручниками. Что я не убил кого-то. Что я вообще способен связно говорить. Они сказали, что мой альфа невероятно силён, если смог выдержать такое. Десять. Чёртовых. Лет. Но всё изменилось, когда он почувствовал пару. Моего человека. Моего – Эндрю. Именно это стало спусковым крючком. Альфа, который раньше был тихим зверем в темнице, вдруг ожил. Он проснулся. И он хочет. Он требует. Он рвётся. Он почуял связь. Он почувствовал его – Эндрю. И теперь он не может оставаться в клетке. Он хочет овладеть. Он хочет защитить. Он хочет быть рядом. Навсегда. Я испугался. Как можно не бояться, когда внутри тебя – буря? Когда ты буквально боишься за того, кого любишь? Если я потеряю себя, если альфа вырвется… он может навредить Эндрю. Он может разнести всё. Может убить. Не специально, но от ярости, от боли, от обиды. Но и просто умереть – не выход. Потому что Эндрю узнает. Он поймёт, почему я исчез. Почему не стал бороться. Он будет злиться. Ненавидеть. Он не простит мне того, что я молчал. Что не сказал. Что не доверился. Мне запретили принимать подавители. Как минимум год. Год абсолютной прозрачности, пока альфа не восстановится, пока не перестанет видеть угрозу, пока не поймёт, что всё под контролем. И это значит, что гон придётся пройти. Полноценно. Как положено. С парой. С ним. С Эндрю. А я… я не знаю, как с этим справиться. Я понятия не имею, как пережить это всё, не разрушив нас обоих. Я сел на кровать. Комната была пустой, стерильной, как мой внутренний мир – без запахов, без гона, без всякой альфы внутри. Но что-то изменилось. Я почувствовал внутри шевеление – словно древнее, зверское, запертое в клетке существо начало биться о стены, расцарапывая их, рвясь наружу. Мои феромоны стали вытекать непроизвольно – не сильным, режущим нос запахом, а чуть-чуть, едва заметным. Но я знал – это уже не я их выпускаю. Это он. Альфа внутри меня, которого я так долго скрывал.

***

Эндрю молчал, пока читал отчёт. Его пальцы крепко сжимали край бумаги, но лицо не менялось – и это было страшнее всего. Он редко показывает эмоции, но я знаю его достаточно, чтобы понять, когда он злится. Его брови едва заметно сдвинулись, дыхание задержалось – мелочь, но я заметил. — Значит, ты будешь проходить гон. — сказал он наконец, голосом, ровным, но твёрдым. Я сглотнул. Горло пересохло. — Да. Без подавителей. Впервые. — И с парой. — добавил он без вопросов. Он знал, к чему ведут врачи. Знал, что речь идёт о нём. Бета или не бета – не важно. Моё тело выбрало его. Мой альфа выбрал его. — Только если ты согласен… — прошептал я, голос едва слышен, слабее ветра. — Посмотрим. — пожал он лишь плечами.

***

Почти два месяца прошло с тех пор. Я перестал пить таблетки. Запах тела стал сильнее, и это сначала пугало. Потом раздражало. Но постепенно всё изменилось. Эндрю начал спать ближе, чем раньше, его пальцы без причины касались моей руки, а потом он стал задерживаться около моей шеи, будто прислушиваясь. Он не просил запаха, не требовал, но я чувствовал, что он слышит его. Мои феромоны. Чувствовал как он тихонько вдыхает. Я не знал, как начинается предгон. Никто меня не учил. Никто не говорил, что происходит, когда альфа вырывается из клетки. Я только знал, что пот стал пахнуть резче. Я начал вспоминать Эндрю – в душе, в спальне, в спортзале. Его запах вызывал у меня головокружение. У бет запах слабый, но есть. Эндрю пахнет – кожей, сигаретным дымом и металлом. Я – древесным углем и горячим шоколадом. Я ненавидел свой запах. Но он нравился Эндрю. Он любил горячий шоколад. И я выпускал его всё чаще.

***

Сегодня всё пошло к чертям. Тренировка была тяжёлой, грязной. Все срывались. Во всех кипела непонятная злость. Кевин орал, как всегда. Дэн орала на него в ответ. Мэтт старался всех успокоить. Аарон же всех посылал. А я держался – до конца тренировки, до раздевалки, до того момента, когда снял шлем. Запах ударил в лицо, как пощёчина. Мои феромоны. Я старался лишний раз не выпускать их. Я не давал им выхода. Но сейчас, в тесном, душном помещении, среди потных тел, я услышал их. Резкий, сладкий с горчинкой, агрессивный и доминантный. Запах, от которого все невольно замерли. Даже Ники – омега – прикусил губу и отступил. Кевин растерянно обернулся и выругавшись зажал нос, не выдерживая давления. А я почувствовал, как внутри всё вспыхнуло. Как будто кто-то лизнул меня изнутри, оставив пылающий след. И тогда вошёл Эндрю. Он молча прошёл мимо, без удивления и раздражения. Но – посмотрел на меня. Долго. В упор. И я почувствовал, как меня пробивает. Как всё внутри сжимается. Альфа во мне рванулся. Я почти подошёл к нему. Почти.

***

— Это началось, — сказал я поздно ночью, когда мы были в комнате, в его постели. — Знаю. — ответил он, не открывая глаз. — Мне страшно. — сказал я впервые. Честно. Не «неудобно», не «не нравится». Страшно. Потому что я не знал, что я сделаю. — Не бойся, — сказал он. — Ты со мной. Значит, ничего плохого не будет. Я позволил себе опуститься ближе. Почувствовать его кожу, тёплую, пахнущую им. Запах Эндрю – якорь. Запах Эндрю – дом. Безопасность. Альфа на мгновение замер. Успокоился. Прислушался. Разглядывал. Но я знал – это только начало. Я всё ещё держал себя в узде. Притворялся, что контролирую эту чертову дрянь, которая медленно, но верно съедает меня изнутри. Каждое утро начиналось одинаково – будто тренировочный ритуал, чтобы держать хоть какую-то часть себя под контролем. Растяжка – не просто движения, а попытка растянуть не только мышцы, но и душу, выдавить из себя хотя бы каплю нормальности. Потом бег – длинные, однообразные километры, будто убегаю не от соперников, а от самого себя. Взрывные рывки, удары по стенке – всё одно и то же, чтобы замолчал гул внутри головы. Но теперь пульс бился иначе. Быстрее. Нерегулярно. Как будто моё тело ждало чего-то, но я не мог понять – что именно. Не битвы, не бегства, не ещё одного матча – а чего-то чужого, незнакомого, почти чуждого мне. Этот ритм сбивал меня с толку и с каждым днём всё сильнее. Запах… О, блин, это отдельная история. Он не просто был сильнее – он становился моим отражением. Сладковатый, вязкий, с этим жгучим оттенком, словно под кожей горит маленький огонь. Я чувствовал, как он цепляется за одежду, впитывается в простыни, как будто хотел остаться частью меня навсегда. И самое странное – он оставался и на Эндрю. Моём Эндрю. На его коже, в его волосах. Не смывался водой, не гасился дымом сигарет. Был там, тихо кричал о моей принадлежности. Я ни разу не прикасался к нему без спроса. Это святое правило – не навязываться, не вторгаться. Но я ловил себя на том, что хочу большего. Больше времени с ним, больше запаха, больше близости. Чтобы он ощущал меня даже тогда, когда меня нет рядом. Чтобы все знали, что я здесь. Что я – тот, кто принадлежит ему, и он – мой. И чтобы альфа во мне наконец перестал взрываться от ревности и ярости, когда кто-то слишком долго смотрит на Эндрю. Я думал, что знаю себя. Что привык к тому, кто я есть. Но с каждой минутой становилось всё яснее – я понятия не имею, кто я на самом деле.

***

— Нил, ты выглядишь так, будто тебя сбила машина. — Мэтт выпалил с растерянной насмешкой, когда я ввалился в раздевалку, еле стоя на ногах. Я плюхнулся на скамейку, обессиленный. — Спасибо, Мэтт, теперь мне лучше. — отозвался я, едва сдерживая усталость. Кевин был где-то в углу, громко что-то бубнил, похоже, считал свои метки на стене – это его способ справляться. Остальные уже разбежались по душам или домой. Я закрыл глаза и позволил телу отдыхать от самого себя. Мышцы гудели, как будто в них пробегал ток. Кожа стала невероятно тонкой – каждое прикосновение казалось уколом, каждый взгляд прожигал насквозь. Я буквально кипел изнутри, словно кто-то включил внутренний огонь на полную мощность. — Ты опять потеешь этим… конфетным кошмаром… — прозвучал голос Кевина, спокойный, без осуждения. Просто факт. — Пошёл ты. — буркнул я в ответ, не желая объяснять. Он ушёл, а я остался с тишиной, с собой — с этим бесконечным внутренним штормом. И тут дверь снова распахнулась. Вошёл Эндрю. Он был медленным, ровным. Его глаза встретились с моими – и это не был просто взгляд. Это был глубокий взлом. Он смотрел так, будто пытался найти поломку внутри меня, хоть какую-то трещину, чтобы понять, что случилось. — У тебя опять болит голова? — спросил он тихо, с заботой. — Нет. — соврал я. Сам себе не верил. Он подошёл ближе, и воздух между нами сжался. Запах его тела – тёплый, влажный от душа – ударил по моим нервам так, что я чуть не задохнулся. Это было сильнее любых феромонов. Он был рядом, и я не мог отвести взгляд. Его пальцы коснулись моего затылка – не резко, не требовательно, а осторожно, словно проверяли, жив ли я ещё. — Ты дрожишь. — сказал он тихо. — Я не дрожу. — прошептал я, но голос предательски дрожал. — Тогда почему ты держишь эту скамейку, будто она твоя последняя опора? Я промолчал. Потому что он был прав. Если отпущу – сорвусь, и это будет больно.

***

Ночью сон не приходил. Тело горело изнутри. Каждый мускул пульсировал, кожа словно горела электричеством. Я ворочался, сбрасывал и снова накрывался одеялом, пытаясь найти хоть каплю покоя. Его дыхание рядом было громче всех мыслей, его ладонь на затылке – якорь, который не давал утонуть в себе. Альфа внутри меня скулил, тянулся, хотел чего-то большего. Не секса, не прикосновений – признания, разрешения, права быть собой. Он хотел, чтобы сказали: «Это нормально». Чтобы сказал, что чувствует, что не уйдёт. Он хотел быть принятым.

***

— Ты потеешь. — сказал Эндрю утром, просто констатируя. — Серьёзно? Не заметил. — огрызнулся я, тут же злясь на себя за это. — Это гон? — Это не гон, — отрезал я. — Это его приближение. Он посмотрел на меня — тот самый взгляд, который решает судьбы. — Ты скажешь, если начнётся? — Да. — Врать не будешь? — Нет. Он кивнул, повернулся, почти ушёл — но в дверях остановился. — Когда ты выпускаешь запах — я чувствую. — Знаю. — Это не мешает. Я поднял глаза и увидел, как он смотрит на меня, серьёзно и глубоко. — Он нравится мне, — сказал он. — Потому что он твой. И ушёл. Я остался с этим взрывом под рёбрами. Альфа внутри меня впервые за долгое время замолчал. Притих. Не скуля, не рыча – просто успокоился. Эндрю не был моей парой по «природе». Мы не были сахарными Альфа и Омега. Но он был моим выбором. И, кажется, альфа внутри меня — наконец понял. Он принял. Что-то во мне сдвинулось. В голове лишь: Эндрю — мой. Не в смысле собственничества. Не «вещь», не «добыча». А… место. Дом. Точка равновесия, где я впервые не боюсь быть тем, кто я есть. Альфа замолчал, но не исчез – он перестал сопротивляться. Он начал наблюдать. Он начал чувствовать. И самое опасное – он начал хотеть. С того момента всё изменилось. Я начал ощущать его присутствие даже раньше, чем Эндрю заходил в комнату. Его запах, его тепло, мой след на нём. Он пах мной – до боли чётко. Смешанный с табаком, с его мылом, с простынями – но в основе всё равно я. Люди это тоже чувствовали. Особенно альфы – глаза чуть расширялись, лица напрягались. Они узнавали мой запах на нём. И это сводило меня с ума. От гордости. От возбуждения. От желания сделать это официальным. Феромоны – это мало. Он уже пропитан ими до костей. Они в его волосах, на коже, на губах. Но я хотел большего. Хотел… метки. Хотел оставить свой след навсегда. Чтобы не смылся. Чтобы никто даже близко не подошёл. Чтобы на его затылке – том самом, чувствительном, пульсирующем от напряжения, – было моё клеймо. Мой укус. Мой выбор. Я начал представлять это ночью. Как он спит рядом. Его шея – открыта. Уязвима. Доверчива. И я склонился бы медленно, почти нежно. Не с жаждой, а с уверенностью. И вонзил бы зубы туда, где мягкая кожа, где чувствительные нервы. Где он вздрогнул бы и издал бы звук – не от боли, а от… узнавания. Потому что он знал бы – это не просто укус. Я уверен, Эндрю знал, что при достаточно сильной эмоциональной и физиологической связи альфа способен изменить даже статус беты. Нет, не сделать из него омегу. А сделать парой. Это не миф и не гипотеза, а редкое, но подтверждённое явление. В случае истинной пары, если чувства достаточно глубокие, а доверие безоговорочное, организм беты может откликнуться на зов альфы – поддаться инстинктам и принять метку. И тогда эта метка уже не будет простой временной отметиной, исчезающей со временем, как слабый след от зубов. Нет. Она станет частью тела, частью сущности, следом, который останется на коже навсегда – не стираемым, не подавляемым, не скрываемым. С того момента бета начнёт пахнуть своим альфой. Его запах изменится, сольётся с запахом того, кто пометил. Этот аромат будет недвусмысленным сигналом для всех вокруг: «занято», «не трогать». Никто не посмеет посягнуть на помеченного – не из вежливости, а из страха. Из уважения к силе инстинкта. Метка делает помеченного неприкасаемым. Защищённым. Не потому что он слаб, а потому что он – пара альфы. Принадлежит альфе. По собственной воле. По желанию. По страсти. Это было бы как сказать: «Ты мой навсегда.» И я знаю это. Знаю цену такой метки. Её вес. Её последствия. И именно потому не торопился. Не бежал навстречу этим инстинктам, как слепой. Эндрю никогда не отдастся кому-то просто так. Если он всё же когда-нибудь примет метку, если решит, что готов быть со мной навсегда – это будет выбором. Осознанным. Иногда он смотрел на меня именно так. Не как на угрозу. А как на выбор. Якорь. Как на силу, которую он мог контролировать. Которая принадлежала ему – в ответ.

Но я всё больше начал ловить себя на том, что хочу его всё время держать рядом. Не просто видеть – чувствовать. Чтобы он дышал тем же воздухом. Чтобы его кожа впитывала моё тепло. Чтобы никто в раздевалке, ни один тренер, ни один чертов мимо проходящий омега или альфа не смотрели на него без напоминания – этот человек занят. Этот человек неприкосновенен. Он сдерживал меня, как всегда. Его спокойствие – это якорь на мою ярость. Но даже он начал чувствовать. Замедленные взгляды. Задержанные прикосновения. Иногда он позволял мне прижаться ближе, чем раньше. Дольше трогать. Его запах менялся, когда я рядом – он желал моего присутствия. Это не было словами. Это было дыханием. Пульсом. Дрожью в ладонях, когда мои пальцы скользили по его запястью. Я видел это. Слышал это. Чувствовал это. И альфа внутри меня – уже не зверь, не монстр – начал напевать одну простую мысль: «Пометь его» «Сделай его своим» «Пусть знают» «Пусть весь мир знает» Я не торопился. Потому что этот момент должен быть не инстинктом – а решением. Выбором. Нашим. Но, чёрт возьми, я клянусь – я был каждый раз так близко. Я хотел вонзить зубы в его шею и застыть в этом касании, чтобы всё остальное исчезло. Потому что он – мой дом. Я ужасен. Монстр. Зверь.

***

Мне стало хуже. Не по-настоящему – не физически, не из-за боли. А из-за жажды. Из-за нарастающей тяги, которую я не мог больше игнорировать. Желание пометить казалось раньше животным, грязным, чужим. Я думал, оно пройдёт. Что это временно. Но с каждым днём пульс бил сильнее, возбуждение было постоянным, как гул под кожей. И самое парадоксальное – это не имело никакого смысла. Эндрю – не омега. У него нет течки, нет запаха, способного свести альфу с ума за секунду. Он не тонет в феромонах. Он не шепчет умоляюще. Он не подставляет шею. Но альфа внутри меня не возражал. Ни секунды. Он только шипел в ухо: «Неважно» «Он Твой» «Он Наш» «Этого достаточно» Эндрю – мой запах. Моя граница. Моя слабость. Я возбуждался от него до боли. До паранойи. До судорог в пальцах, когда он случайно касался моей руки. До того, что любая деталь – его голос, его взгляд, его чертовы ключицы – сводили с ума. Я хотел его всё время. Не как раньше. По-другому. Глубже. Больше. Хотел завладеть. Но я был всё ещё Нил. Не только альфа. Я знал Эндрю. Что он пережил. Сколько раз его предавали. Знал, что любое давление для него – ножом по шрамам. Эндрю не терпел власти. Не терпел прикосновений без предупреждения. Он сам выбирал, сам касался, сам вёл. И я никогда не сопротивлялся. Потому что когда он был сверху – я чувствовал себя в безопастности. Как будто он не просто мой якорь, а центр мира. Он знал, сколько я держу внутри. И не пугался этого. Не убегал. Он просто был рядом. Но теперь – альфа рвался наружу. Он не хотел больше ждать. Он требовал. Кричал. Разрывал грудную клетку, когда я смотрел, как Эндрю идёт мимо. Хотел его всего. Хотел вгрызться в его шею, оставить метку, трахнуть, прижать, держать. Всё. Сейчас. Навсегда. Я сдерживался. Не позволял себе прикоснуться без разрешения. Не позволял альфе взять контроль. Не позволял себе стать монстром в глазах Эндрю. Но Эндрю… Эндрю знал. Он всегда знал. Иногда, когда раздевалка пустела, он подходил ко мне молча. Брал за запястье. Привычно вёл в душ. Не спрашивал лишнего. Только тихо: — Да или нет? И только я говорил «да» – он становился на колени. Его рот – всегда тёплый, уверенный. Его пальцы – твёрдые, но внимательные. Он успокаивал. Снимал жар. Давал мне остаться человеком, не превратиться в зверя. Иногда – в темноте, в комнате, когда я сжимался от пульса в паху – он спрашивал снова. Шепотом, чтобы не разбудить тишину: — Сейчас? И если я кивал – он запускал ладонь мне в штаны. Двигался не торопливо, а чётко, уверенно. Он знал, как довести меня до разрядки быстро. Точно. До стонов, до проклятий, до рыка. Но всё – с разрешением. Всегда. А иногда… иногда он позволял мне. Ложился на спину. Раздвигал ноги. И я опускался между ними, жадно, голодно, с желанием не просто доставить удовольствие, а уделать. Доказать. Я делал это языком, губами, зубами – доводил его до того самого момента, когда он терял контроль. И в этот момент, когда его бёдра дрожали, когда он невольно всхлипывал, альфа радостно вилял хвостом. «Он наш» «Он принимает» «Он сдается» «Он доверяет»

***

Команда всё видела. Взглядов я не скрывал. Моей одержимости было не спрятать. Я смотрел на Эндрю, как волк на самое драгоценное. Я был слишком напряжён, слишком остро на него реагировал. Особенно это чувствовали другие альфы. Кевин. Дэн. Они не спрашивали. Не шутили. Не лезли. Они знали. Они чувствовали, как мне тяжело – сдерживать себя, уважать его границы, быть рядом с кем-то, кого хочется до безумия, но нельзя взять. Я выл внутри. Но держался.

***

Когда всё началось – никто, блин, не удивился. Это было неизбежно. Все ждали этого момента, как перед грозой, когда воздух будто сжимается, а сердце уже тащит предчувствие греха. Но никто даже и подумать не мог, что всё будет так жёстко. Настолько безжалостно, что казалось – тело вот-вот развалится от собственного желания и боли. Я проснулся внезапно, будто меня без предупреждения плюхнули в кипяток. Простыни, пропитанные потом, прилипали ко мне как вторая кожа. Они были холодными, но липкими, и от них исходила влажная тяжесть. Пот тек по коже, как горячее масло, оно обжигало кожу, стекало по шее и спине, липло к волосам. Лицо обожгло жаром, будто кто-то поднёс к нему раскалённое железо. Сердце билось бешено, грудь сдавливало невыносимо. Пах горел и пульсировал – там, в самом интимном месте, где желание превратилось в нечто дикое и хищное. Всё тело дрожало – от кончиков пальцев до пяток, от лопаток до икр, как будто каждое нервное окончание играло собственной мелодией боли и страсти. И пульс между ног – острый, резкий, как удар молота по наковальне, болезненный и упорный. Я едва мог дышать. Каждый вдох был словно глоток дыма, обжигающий лёгкие. В горле стоял ком, который тянул вниз, а в голове звучал один повторяющийся рефрен: «Сейчас. Сейчас. Сейчас…» Вся комната наполнилась моим запахом – резким, густым и навязчивым. Феромоны вырвались наружу так внезапно, что даже стекла на окне запотели от влажности и жара. Воздух стал вязким, как смола, душным и тягучим – он словно давил на грудь, мешая дышать. И тогда дверь распахнулась. Я уже не мог даже подняться с кровати, ноги будто отнялись. — Чёрт… — выдохнула Эбби, входя в комнату и замерев на пороге. Она бросилась ко мне не как друг, а как врач – делала всё быстро, с чёткой уверенностью. Пальцы её бегали по моему запястью, измеряя пульс. Глаза бегали по зрачкам, она проверяла горло, дыхание. — У него гон, — сказала она коротко. — Только начался. Надо срочно что-то делать. Я слышал, как где-то в стороне Ваймак начал ругаться, ходить туда-сюда по комнате, нервно щёлкая пальцами. Он паниковал, но я… я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме как на этом пульсе, этом жгучем желании внутри. Вся моя сущность кричала, рвалась наружу. Альфа во мне начал вырываться наружу, словно дикое животное, царапая грудь изнутри своими когтями, вырываясь через рёбра. И тогда он подошёл ко мне. Эндрю. Тишина внутри меня мгновенно замерла, голос альфы затих – остался только он. Спокойный, властный, уверенный. Его взгляд не спрашивал разрешения. Он просто сказал: — Собирайся. Мы едем в Колумбию. Я хотел спросить: «Зачем? Почему?» Но внутри альфа рыкнул, запрещая даже думать, требуя подчинения. Я кивнул, даже не заметив, как очутился в машине. Эндрю заранее предупредил Ваймака, что нас не будет несколько дней. Конечно, тот сразу всё понял, даже если не сказал ни слова. Он молча кивнул, но при этом бросил на Эндрю долгий, напряжённый взгляд, в котором читалась не просто удивление, а сдержанное беспокойство. И, несмотря на свою сдержанность, Ваймак был не равнодушен. Он заботился. Он понимал, что так будет правильно. Что я и Эндрю должны пережить этот первый гон в изоляции – вдали от чужих глаз, звуков и запахов. Понимал, насколько опасно оставаться в кампусе в моём состоянии. Через пару часов всё общежитие было бы пропитано моими феромонами, и тогда начался бы настоящий ад. Любая омега, проходящая мимо, почувствовала бы это на инстинктивном уровне и могла бы сорваться – кто-то начал бы скулить, кто-то – метаться, у кого-то даже могла бы спонтанно начаться течка. А альфы… Альфы не выдержали бы. Некоторые могли стать бешеными. Ваймак слишком хорошо это знал. Так что Ваймак ничего не сказал. Только посмотрел на Эндрю – и будто дал негласное разрешение. Он доверял ему. Верил, что Эндрю справится. Справится со мной. Со всем, что могло произойти.

***

В дороге я пытался сохранять спокойствие. Пытался сидеть ровно, не дёргаться, не подавать виду. Но тело предавало меня с каждой минутой. Я ёрзал в кресле, как будто оно обжигало меня изнутри. Каждое прикосновение ткани к коже вызывало волны жара, неприятного покалывания и всё нарастающего дискомфорта. Казалось, будто под кожей кипит кровь, и ей некуда деваться. Дышать становилось тяжелее. Воздух был густым, как сироп, липким и неподатливым. В груди стоял тугой ком – смесь тревоги, нетерпения и острой жажды чего-то, что я не мог назвать словами. Я открыл окно, надеясь, что прохлада снаружи остудит меня, что глоток свежего воздуха взорвёт эту давящую внутри плотность. Но нет – воздух снаружи оказался таким же душным. Тёплым. Вязким. Почти маслянистым. Жар снаружи и жар внутри – всё слилось в одно: удушающее, невозможное безумие, в котором я застрял. Я снова посмотрел на Эндрю. Слишком долго. Слишком пристально. Словно хотел вычитать у него на лице, что будет дальше. Что он собирается сделать. Скажет ли хоть что-нибудь. Но он не отводил взгляда от дороги. Его глаза были сосредоточенными. Наблюдательными. Спокойными. Он видел всё. Чувствовал всё. Но не произнёс ни слова.

***

Когда мы приехали, он почти ничего не сказал. Просто взглянул на меня мельком и тихо бросил: — Иди в душ. Сам ушёл в свою комнату, даже не обернувшись. И я не стал спорить. Холодная вода была единственным, что хоть как-то могло усмирить пламя внутри меня. Или хотя бы попытаться. Я зашёл в душ, включил ледяную воду и встал под неё, позволяя струям хлестать по разгорячённой коже. Но никакого облегчения не пришло. Ни малейшего. Тело всё ещё горело, будто изнутри его выжигал медленный огонь. Жар остался со мной – цепкий, живой, яростный. Мой член был твёрд, как камень. Почти до боли. Стоило мне остановиться хоть на секунду – он тут же начинал пульсировать, подёргиваться, требовать. Каждое движение отзывалось эхом внизу живота. Альфа во мне сходил с ума. Он рычал, скребся, хотел вырваться. Всё во мне зудело, зубы ныли, будто я и правда собирался вонзиться ими в чужую плоть. Метить. Доказывать. Завладеть. Я вышел из душа, насквозь мокрый, в одном только полотенце. Капли стекали по телу, оставляя прохладные дорожки на горячей коже. Я вошёл в комнату, наполненную полумраком. Воздух там был плотный, вязкий, насыщенный феромонами и чем-то, что невозможно было описать словами. Эндрю сидел на краю кровати, бросил на меня короткий взгляд. Его глаза пробежались по моему телу, будто проверяли, оценивали. Он медленно выдохнул – и коротко сказал: — Жди. После чего встал и ушёл в душ, даже не глянув назад. Оставил меня наедине с моим телом. Моим альфой. Моим личным адом. Я пытался держаться. Правда. Цеплялся за каждую секунду, пока он был вне поля зрения. Сидел на краю кровати, стискивая кулаки, стараясь не думать. Но это было бесполезно. Чем дольше его не было, тем сильнее становилось желание. Голову захлёстывали образы: как вода стекает по его телу, как пряди волос прилипают к шее, как грудь вздымается под напором дыхания. Я не выдержал. Сел на кровать, откинулся назад, почти рухнул на подушки. Уткнулся лицом в одну из них, пропитанную его запахом. Его сущностью. Моей беты. Моей парой. Моего света и моей тьмы. Моей любви и моей ненависти. Моего Эндрю. Я медленно начал касаться себя. Осторожно, как будто боялся взорваться от одного прикосновения. Сжимал, водил ладонью, подстраиваясь под ритм, который диктовал не я. Пытался не разжечь пожар окончательно – но это была иллюзия. Огонь уже бушевал. Он был в каждой клетке, в каждом мускуле, в каждой вспышке под веками. Я дрочил, вцепившись в подушку, вжимаясь в неё, задыхаясь от стонов и попыток сдержаться. Жар разрывал меня на части, каждое движение было смесью боли и наслаждения. Альфа внутри был в экстазе – и я вместе с ним. И вот, когда я был почти на грани, когда всё уже плыло перед глазами, я услышал, как открылась дверь. Эндрю вернулся. На нём было только чёрное нижнее бельё – тонкое, облегающее, подчёркивающее каждую линию его тела. Волосы, всё ещё мокрые после душа, тяжёлыми прядями падали на лоб. Капли воды медленно стекали по его коже – по ключицам, по груди, по животу, – подчёркивая каждое сокращение мускулов, будто рисуя его тело заново. Он был не высоким, не массивным, но в каждом сантиметре его фигуры жила мощь. Внутренняя, скрытая, бескомпромиссная. Миниатюрный, но крепкий. Сильный. Цельный. Живой. Он не просто двигался – он завораживал, манил, сводил с ума своим спокойствием, холодной грацией, звериной уверенностью. Его широкие плечи контрастировали с узкой талией, подчёркивая ту идеальную пропорцию, от которой перехватывало дыхание. Его шея – гладкая, нежная, такая уязвимая и такая недосягаемая. А губы… Эти губы могли и убить, и спасти, и заставить верить в богов, которых не существует. Я буквально поплыл, растворился в этом зрелище, как в кислоте. Меня сжигало. Мои зрачки расширились до безумия – в них уже не осталось ни капли света, только голод, только жажда, только он. Альфа внутри меня зарычал – дико, хищно, сорвавшись с цепи. Он хотел. Требовал. Рвался наружу. Эндрю подошёл ко мне медленно, шаг за шагом, без колебаний, без тени страха или неуверенности. Его взгляд был прямым, твёрдым, будто он уже знал, чем всё закончится. Он смотрел не просто на меня – он смотрел сквозь, видел всё, чувствовал всё. Его голос прозвучал низко, спокойно, но с такой силой, что меня пробрало до костей: — Да или нет? Я не сказал – я выдохнул. Нет, вымолил. Тихо, с дрожью в голосе, но в этом шёпоте было больше крика, чем в любых воплях: — Да. Он кивнул почти незаметно и продолжил: — Не трогай меня, пока я не скажу. И это был не совет. Это был приказ. Команда. Я кивнул, судорожно, жадно. Я бы подчинился всему, что он сказал. Абсолютно всему. Он не стал медлить. Без лишних слов опустился на колени передо мной, глаза на уровне моего члена, который пульсировал, дрожал, словно тоже знал, что сейчас произойдёт. Эндрю протянул руку, обхватил меня – жёстко, уверенно, точно. Не нежно. Не мягко. Не ласково. Агрессивно. Целенаправленно. Как я просил. Как я мечтал. Как мне было необходимо. Он начал двигать рукой – быстро, резко, без сантиментов. Его хватка была крепкой, выверенной, и каждое движение било меня током, взрывая нервы. Ни поцелуев. Ни слов. Ни медленных поглаживаний. Только сжатие. Только ритм. Только он. Я откинулся на спину, затылком врезался в подушку, грудь ходила ходуном. Из горла сорвался стон – громкий, рваный, животный. Он отдался эхом в стенах комнаты. Мне казалось, что я разорвался изнутри, вылетел из своего тела, потерял всё, кроме ощущения, как он держит меня, двигается, управляет мной. Я кончил быстро. Слишком быстро. Мощно, дико, как будто меня вырвали из клетки, в которой я сидел годами. Как будто это был первый глоток воздуха после долгого утопления. Но… Я посмотрел вниз. Мой член всё ещё стоял. Твёрдый. Ненасытный. Как скала, готовая выдержать ещё сотню бурь. Эндрю посмотрел на меня. Я — на него. Мы оба поняли. Это было только начало. Эндрю не остановился. Ни на секунду. Его рука снова сжала мой член – уверенно, резко, он точно знал, куда и как надавить, чтобы я дрожал сильнее, сгорал быстрее. Каждый его жест был выверен. Точный. Опасный. Вскоре его пальцы отступили, оставив мою кожу холодной от воздуха и раскалённой изнутри. Я поднял взгляд и встретился с его глазами – и сразу понял. Что будет дальше. Что он собирается сделать. Он опустил голову. Медленно. Почти лениво. Как будто давая мне время осознать, сойти с ума, но не успеть остановить. Его язык скользнул по моему члену – от самого основания до самой верхушки, задерживаясь на головке. Он будто пробовал вкус. Изучал заново. А потом… он просто взял его в рот. Целиком. Без паузы. Без предупреждения. Без пощады. Глубоко. Насколько позволяли его горло и дыхание. Он прижался носом к моему паху, и я захрипел, всхлипывая, стиснув зубы от перенапряжения. Он двигался плавно, потом быстрее, мощнее. Его горло сжималось, язык двигался, губы ласкали. Он помогал себе рукой, обхватывая основание, скользя вверх-вниз, добавляя силы. А другой рукой… он ласково, почти заботливо, массировал мои яйца. Ритмично, уверенно, точно знал, чего мне не хватало. Будто чувствовал всё внутри меня так же остро, как я сам. Я стонал. Не мог сдержаться. Тело дергалось. Ломалось под каждым его движением. Во мне горело. Всё тело было жаром, напряжением, пульсацией. Альфа внутри метался – кричал, рвался, хотел вцепиться ему в волосы, натянуть на себя, двигаться сам. Грубо. С силой. Чтобы Эндрю задыхался от моего запаха, от моего члена, от моей жажды. Но я… Я продолжал держаться. Я сжал простыню обеими руками. Так сильно, что костяшки побелели. И замер. Застыл, как зверь в капкане. Только дыхание – рваное, горящее. Только удары сердца, словно гул бьющегося в клетку зверя. И в голове – голос. Мой голос. Беспомощный, отчаянный: «Нельзя. Нельзя причинить боль. Он не омега. Ему будет тяжело. Нельзя. Не вламываться. Не дёргать. Не сломать. Он мне доверяет. Это… важно. Он — важен.» И я держался. Сколько прошло – я не знал. Всё тянулось, плавилось, стиралось. Он не останавливался. Его движения были чуть медленнее, чуть осторожнее – я видел, как устала его челюсть, как стало сложнее двигаться. Но он продолжал. Упорно. Внимательно. Вдохновенно. Его рот двигался чётко, слаженно. Губы ласкали, язык прижимался к венке, и это было… чертовски хорошо. И тут… Он взял мою руку. Осторожно, но твёрдо. И положил её себе на голову. Он смотрел на меня снизу вверх. С мокрыми ресницами, вспыхнувшими от жара щеками, с моим членом глубоко в горле. И этим касанием, этим взглядом он будто сказал: «Можно» Моё сердце сжалось. Лопнуло. Разлетелось. Я стиснул его волосы. Не слишком сильно – но с жадностью. С благодарностью. С признанием. И сдался. Я выгнулся. Бёдра дёрнулись вверх, и я вбился в его горло. Кончил. Без предупреждения. Грубо. Резко. Так, будто вырвался из клетки, где провёл всю свою жизнь. Эндрю зажмурился, но не отстранился. Он принял всё. До последней капли. Не дрогнул. Не отпрянул. Он выдержал. И в этот момент… внутри меня взвыл альфа. Громко. Торжествующе. Он праздновал. Потому что наш Эндрю – наш – был таким. Упрямым. Выносливым. Гордливым. Настоящим. Он не сдался. Когда он, наконец, отпустил мой член, он кашлянул – один раз, тихо, почти незаметно, чуть откашлявшись. Моё тело среагировало молниеносно. Я сел, спрятал руки за спину, будто поймали на чём-то страшном, начал говорить, захлёбываясь от стыда: — Прости. Я не хотел… Я не… Я не специально. Прости, Эндрю… Он молчал. Просто смотрел. Не на меня – на мой член. Который всё ещё стоял. Пульсировал. Требовал. Его. Он будто ждал. Что возбуждение пройдёт. Что я успокоюсь. Что моё тело отступит. Но оно не отступало. Ни на сантиметр. Я выдохнул ещё одно жалкое: — Прости… И тогда он, всё так же спокойно, сказал: — Примерно такого я и ожидал. Он залез ко мне на колени – легко, уверенно, будто знал, что это его место. Его взгляд впился в меня: прямой, сосредоточенный, без капли сомнений. Он смотрел на меня так, словно читал с карты, которую сам составил. Он знал каждый мой поворот, каждую трещинку, каждую точку, где можно надавить, и каждую, где нужно быть осторожным. Его ладони легли на мои плечи. Крепко. Но не грубо. Его прикосновение держало меня на месте – не насильно, а как напоминание: «Я здесь. Смотри на меня.» Он приблизился. Я почувствовал, как пространство между нами будто сжалось, сгустилось – воздух стал плотным, вязким, насыщенным феромонами и чем-то… почти священным. Как будто весь мир исчез, и остались только мы. Только этот момент. Только он. И он поцеловал меня. Без колебаний. С жаром, в котором было столько голода, что меня буквально откинуло назад. Его губы – влажные, горячие, напористые – обрушились на мои. Не как просьба, не как вопрос, а как притяжение, которому невозможно сопротивляться. Он не просто целовал – он брал. Забирал. Привязывал. Я сразу же утонул в этом поцелуе. Всё исчезло – страхи, мысли, реальность. Остался только он. Мои руки… те самые, что я упрямо держал за спиной, дрожали. Они дёргались, как будто жили своей жизнью, рвались к нему. Хотели схватить, удержать, прижать – до боли в пальцах, до синяков, до дрожи в костях. Я пытался держать себя в руках. Правда пытался. Он почувствовал это. Резко прервал поцелуй – почти как выстрел, как разряд тока. Его лицо было в сантиметрах от моего. Он смотрел мне в глаза. Смотрел долго. И в этом взгляде было всё: тревога, нежность, безмерная концентрация. Будто он искал подтверждение. Что я здесь. Что я – всё ещё его. Что я не исчез. Что я с ним. И когда он увидел это – когда нашёл в моих глазах то, что искал – он протянул руки, взял мои и медленно опустил на свои бёдра. Тихо прошептал, прямо в мои губы, почти на выдохе: — Можно. И я… больше не думал. Я врезался в его губы с такой яростью, с такой отчаянной жаждой, что сам испугался того, как сильно меня тянет к нему. Целуя его, я хотел не просто чувствовать – я хотел раствориться в нём. До конца. Без остатка. Мои руки сразу же обвили его талию, замкнулись на его спине, и я прижал его к себе так, будто боялся, что он может исчезнуть, рассыпаться, испариться. Он был горячим, сильным, живым. Он был настоящим. Эндрю выгнулся – медленно, плавно, как кошка, – будто чувствовал каждое напряжение в моих руках, каждую искру моей страсти. Его пальцы впились в мои волосы, не отпуская, не позволяя мне отступить. Схватил крепко. Держал – как якорь, как спасение. Я целовал его – с требовательной жадностью. Слишком быстро. Слишком сильно. Но иначе не мог. Становился зависим от его вкуса, от его дыхания, от того, как его рот отвечал мне. Из моих губ срывались стоны – глухие, рваные, почти жалобные. Между поцелуями я хрипел, выдыхал воздух, будто забывал, как дышать. Моё тело сгорало. Мой член стоял так, что при каждом движении терся о его пах, и это сводило с ума. Я терял контроль. Он не отставал. Он целовал меня с той же жаждой, с тем же рвущимся желанием, как будто сам уже не мог больше ждать. Как будто мы оба трещали по швам. Как будто мы созданы друг для друга – и всё остальное не имеет значения. В этом поцелуе было всё. Но внезапно Эндрю резко толкает меня, и я оказываюсь на кровати. Даже не успеваю осознать, что происходит – уже лежу, прижатый к матрасу, а он стоит надо мной: уверенный, холодный, почти угрожающе-спокойный. Его ладони крепко сжимают мои плечи, не позволяя пошевелиться. Он склонился низко, и голос его звучит спокойно, ровно, но с такой силой, что не возникает даже мысли ослушаться: — Подвинься к изголовью. Я молча подчиняюсь. Сердце колотится так яростно, что я чувствую каждый удар в горле, в груди, в запястьях. Пока я ползу выше по кровати, он отворачивается и идет к тумбочке. Я замечаю, как его пальцы берут флакон смазки и пачку презервативов. Альфа резко сжимается, дёргается – он протестует, бунтует. «Зачем? Зачем всё это – предохранение? Нам не нужна защита. Нам надо быть настоящими!» Я всё ещё не понимаю, что он собирается делать. Не до конца. Он возвращается, опускается рядом и, не отрывая от меня взгляда, начинает медленно доставать один из презервативов. Не спешит. Уверен. Вскрывает упаковку зубами, не отрываясь от моего взгляда – как будто ловит мою реакцию, как будто ищет подтверждение: ты здесь, ты со мной, Нил? И когда он наклоняется и медленно натягивает презерватив на мой член, до меня доходит. Он позволит мне… Он собирается быть со мной – по-настоящему. Впервые позволит быть в нём. Ощутить его тепло. Он… Во мне рвётся – альфа, воет от восторга, облизывается, предвкушая. Но вместе с этим приходит и холодное, жалящее сомнение. Я смотрю на его руки. Они слегка дрожат. Совсем чуть-чуть – едва заметно. Взгляд у него твёрдый, собранный, но… руки выдают его. «Он делает это потому что у меня гон? Он просто жертвует собой? Он не хочет, но вынужден?» Мне становится дурно от этой мысли. Она расползается внутри, как яд. Когда он осторожно устраивается сверху, опускаясь на мои бедра, я тут же хватаю его – крепко, инстинктивно. Приподнимаюсь, ловлю его взгляд, наше дыхание тяжёлое, спутанное. И я говорю – хрипло, срываясь: — Ты не обязан. Ты не должен это делать только из-за моего гона. Я справлюсь. Без секса. Просто… не ломай себя ради меня. Прошу… Слова выходят болезненно, будто рвутся из груди. Сердце болит, альфа злится, скулит: «Что ты несёшь, придурок? Он хочет нас! Сам. Зачем останавливаешь?!» Эндрю не отвечает сразу. Просто смотрит. Спокойно, молча. Его глаза темные, глубокие, в них ни тени раздражения. Я отвожу взгляд, шепчу почти себе: — Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня. Я никогда себе не прощу. Ты… ты слишком важен. Он медленно тянется к моему лицу, берёт меня за подбородок, поднимает голову. Смотрит в упор и говорит: — Нил. Ты правда думаешь, что я бы стал это делать только из-за гона? — Его голос спокойный, но твёрдый. — Мне плевать на это. Я хочу. Он наклоняется и касается моих губ — мягко, почти невинно, и тут же отстраняется, добавляя: — Потому что я тебе доверяю. Моё сердце срывается в бешеную пляску. Альфа внутри замолкает – даже он не выдерживает этой мощи. Я слышу, как он будто шепчет: «Видишь. Он хочет. Сам. Он доверяет.» Я киваю. Плавно ложусь обратно, позволяя ему делать всё, что он хочет. Даю себя. Целиком. Он берет смазку, выдавливает немного на пальцы, растирает… и вводит в себя сразу два пальца. Я не успеваю даже удивиться. Но потом понимаю. Он готовился. Он был в душе так долго не просто так. Он подготовил себя для меня. Он решил это раньше, чем сказал. Тело моё замирает. Член пульсирует, напряжение звенит. Альфа ликует: «Он даже подготовил себя! Какая у нас прекрасная пара!» Он вытаскивает пальцы. Берет мой член. Направляет в себя. Закрывает глаза. Делает вдох – глубокий, сдержанный – и опускается. Я не двигаюсь. Лежу, весь собранный, натянутый, как струна. Он вводит головку – медленно, аккуратно. Ладони кладёт мне на грудь. Дышит прерывисто. Оседает глубже – по чуть-чуть, осторожно, будто чувствует каждую часть меня в себе. И вот я внутри него. Полностью. Целиком. Мы оба замираем. Дыхание вырвано, сбито. Горячо. Узко. Обжигающе. Он сидит на мне, тяжело дышит, глаза прикрыты, руки лежат на моей груди, дрожат. Он будто вслушивается в себя, проживает момент целиком. Я смотрю на него и не могу поверить. Он… он такой. Настоящий. Рядом. Смелый, уязвимый, прекрасный. Он доверился мне. Наконец он открывает глаза. Глядит прямо в меня. Без страха. Без колебаний. И начинает двигаться. Плавно. Медленно. Поднимается, опускается – сантиметр за сантиметром. Я ощущаю всё. Сжимаю простыню, ногти вгрызаются в ткань – блядь, это слишком. — Эндрю… — вырывается у меня сипло, глухо. Он тихо выдыхает, и движения его становятся быстрее. Ритмичные, размеренные. Его руки скользят по моим плечам, потом он наклоняется – лбом прижимается ко мне. Дышит тяжело, волосы прилипают к моей коже. Его грудь трётся о мою, бёдра бьются о мои с силой. Я обхватываю его, провожу ладонями по спине, сжимаю мышцы, чувствую, как он напрягается. Его тело откликается на каждое прикосновение. Он стонет – тихо, хрипло, будто не ожидал, насколько хорошо ему будет. — Ты такой… — шепчу я, прижимая его к себе. — Такой прекрасный… блядь, Эндрю… Он ничего не отвечает. Просто берёт моё лицо, целует меня – с жадностью, с болью, с отчаянием. Его толчки становятся резкими, хаотичными – он теряет ритм, теряет контроль. Я понимаю: он на грани. Очень близко. Обхватываю его, придерживаю за затылок. — Держись, — шепчу ему в ухо. — Я с тобой. До самого конца. Он замирает на мгновение, утыкается лбом в мою щеку, а потом снова двигается – яростно, будто боится отпустить хоть на секунду. Я чувствую, как он напрягается, выгибается, и… Он кончает. Судорожно. Тихо. С хрипом. Его сперма льётся между нашими телами – горячая, настоящая, и в эту секунду я схожу с ума. Теряю контроль. Врываюсь в него глубоко, сильно, с рыком, с дрожью, как будто всё тело взрывается изнутри. И изливаюсь в презерватив. Он остаётся на мне, тяжело дыша, мокрый от пота, сгоревший дотла. Его сердце бьётся в унисон с моим. А я обнимаю его так, будто нас могут разорвать, если ослаблю хватку. — Спасибо, Эндрю. Спасибо, что ты доверился мне. Что выбрал меня. Эндрю тяжело дышит, грудь вздымается с каждым вдохом. Его тело всё ещё содрогается от накрывшего его напряжения, а в глазах – не просто усталость или страсть, в них что-то большее. Он смотрит на меня, как будто проникает внутрь, читает мысли, видит всё до самого дна. Его голос тихий, но каждое слово – будто выстрел в сердце, настолько оно весомо и точно: — Вас, Нил. Я выбрал не только тебя… Я выбрал и твоего альфу. Вас обоих. Что-то в груди защёлкнуло. Щёлкнуло – и тут же вспыхнуло. Мой альфа внутри вздрогнул, будто только сейчас по-настоящему услышал себя. Его, впервые, назвали. Признали. Увидели. Не как опасную тень в моём разуме, не как животную сущность, которую нужно сдерживать, а как неотъемлемую часть меня. Эндрю выбрал нас. Обоих. И внутри меня всё рвётся наружу – горячо, яростно, как будто сердце не выдерживает любви, боли и признания одновременно. Альфа воет, как будто его сковывали всю жизнь, а сейчас вдруг отпустили. Хочется выть в голос, показать Эндрю, насколько он одержим им. Насколько Эндрю нам нужен. Насколько мы его любим. Я закрываю глаза, втягиваю воздух, сжимаюсь – и шепчу сквозь судорожное дыхание: — Не надо так резко, Эндрю… Он… он рвёт меня изнутри. Я… Я с трудом его сдерживаю… Но Эндрю – будто слышит не то, что я сказал, а то, что на самом деле имел в виду. Он медленно наклоняется ко мне, проводит пальцами по волосам с той же нежностью, с которой гладят дикое животное, которое больше не боятся. Его губы мягко прижимаются к моим, и он шепчет прямо в рот, почти невесомо, как заклинание: — Не сдерживай его. Я доверяю ему. Альфа внутри меня замирает. А потом… рычит. Но это не ярость – это слёзы. Это радость. Это свобода. Он плачет, молится, кричит от счастья: «Он меня принял. Принял нас. Он верит в нас. Он хочет быть с нами.» Моё тело дрожит, будто сквозь него проходит электричество. И я принимаю решение: если Эндрю доверяет ему, то я тоже должен. Альфа – это не враг. Это я. Моя сила. Моя суть. Я отпускаю контроль. Резкий вдох. Мгновенное переключение. Я открываю глаза – и это уже не совсем я. Мой взгляд становится другим: чёрным, спокойным и диким одновременно. В нём больше нет страха. В нём – голод и желание. Альфа проснулся. Я не просто с ним – я есть он. Альфа резко притягивает Эндрю к себе, переворачивает нас и прижимает его к кровати своим телом. Сила наша – не агрессия, а мощь, как у зверя, защищающего своего. Эндрю не боится. Он лишь выдыхает, и в этом выдохе – принятие. Его глаза встречаются с моими, и он улыбается. Ухмыляется, даже. Узнаёт меня. Узнаёт альфу. Он обвивает руками мою шею, и с хрипловатым, низким голосом произносит: — Ну привет, Альфа. Альфа улыбается в ответ. Он смотрит на него так, будто ждал этого момента всю жизнь. — Здравствуй, моя пара. — хрипло шепчет он и зарывается лицом в его шею. Облизывает кожу, легко кусает, целует. Медленно, с наслаждением. Так, как Эндрю любит. Он показывает, как сильно довёл его до предела. Как жаждет. Как любит. — Ты позволишь мне? — шепчет альфа прямо в губы, голос низкий, плотный от желания и еле сдерживаемого напряжения. Эндрю смотрит ему в глаза, и в этих глазах – никакого страха. Только покой и уверенность. — Да. — выдыхает он. И в этот миг мой альфа срывается с цепи. Но не чтобы уничтожить. А чтобы принадлежать. Быть рядом. Быть нужным. Быть своим. Я – настоящий я – где-то глубоко внутри. Личность, сознание, стиснутое в уголок разума, наблюдаю, как мой альфа берёт Эндрю. Моё сердце бешено колотится в груди, будто пытается вырваться наружу. Потому что это не просто секс. Это что-то большее. Это ритуал, дикое таинство, симфония, в которой каждый звук, каждое движение кричит о том, как сильно альфа хочет его, как высоко ценит, как жаждет принадлежать ему. Сначала альфа осторожен. Его движения – размеренные, плавные, почти трепетные. Он проникает в Эндрю, будто на цыпочках входит в храм, в место святое. Толчки медленные, изучающие, будто он хочет прочувствовать каждый миллиметр, прочитать по реакции – не больно ли, не слишком ли. Эндрю дышит тяжело, уткнувшись лбом в подушку, прикусывает губу, чтобы не застонать. Но мне не нужно слышать слов. Я знаю эти звуки, эти глухие вздохи и придушенные мычания. Я знаю, что даже в этой мягкости – для Эндрю уже слишком много. Но альфа не останавливается. Он чувствует, как его пламя растёт. Темп меняется. В нём появляется ярость – не разрушительная, а страстная, животная. Он становится сильнее, движения становятся резкими, наполненными силой и решимостью, как будто в нём пробуждается огонь, который больше невозможно держать внутри. И тогда Эндрю уже не просто сдерживает стоны. Он стонет по-настоящему. Громко, влажно, надрывно. Его губы шевелятся, будто он молит – о чём-то беззвучно, может, просит не останавливаться, а может, умоляет о пощаде. Его тело выгибается, тянется навстречу, как будто в нём всё сгорает дотла. Альфа этого и хочет. Он хочет, чтобы Эндрю стонал, кричал, терял себя. Хочет доказать, что способен довести его до безумия, подарить ему такое, что никто и никогда не сможет повторить. Это не о власти. Это о принадлежности. О взаимности. Я наблюдаю, как альфа двигается. Быстро. С силой. Но при этом – с абсолютным контролем. Ни один его толчок не случаен. Он следит за каждым движением, каждым дрожанием тела Эндрю, каждым всхлипом – и точно знает, где остановиться, где надавить, а где – просто прижаться, обнять, дать передышку. Он не рвёт. Он держит. Он знает, что делает. И я чувствую это. Чувствую всё, будто это происходит со мной. Я не просто наблюдаю. Я там. Я внутри. Мы вместе. Я и альфа – две половины одного целого. Мы держим Эндрю. Мы любим его. И он нас принимает. Альфа не даёт спуска. Он не уходит ни на секунду. Он разворачивает Эндрю, меняет углы, двигается глубже, точнее, будто хочет не просто взять его, а врастить себя в него. Стать с ним единым телом, единым существом. А Эндрю – он принимает всё. Даже когда его голос срывается в хрип, когда он уже не в силах сдерживать звуки, даже тогда он не говорит «стоп». Он хочет этого. Но я чувствую. Я чувствую, когда Эндрю близок к краю. Когда ему уже тяжело, слишком тяжело. Я ощущаю это в каждом его вдохе, в каждом дрожании. И тогда я кричу. Не вслух – внутри себя. Кричу альфе. Приказываю. Хватит. Остановись. Дай ему дыхание. Дай ему отдохнуть. И альфа… слушает. Он начинает слушать меня. Потому что мы – одно целое. Он выходил из Эндрю медленно, почти с благоговением. Не резким движением, не с хрустом доминирование – а осторожно, бережно, как будто боялся причинить лишнюю боль или разрушить ту хрупкую тишину, которая осталась между нами после безумия. Альфа отступал, но не уходил. Он просто отложил ярость в сторону, стал мягче – почти нежным. Потом он потянулся за бутылкой воды, раскрутил крышку одной рукой, а другой аккуратно подсунул под затылок Эндрю ладонь, приподнял его голову. Я слышал, как Эндрю глухо всхлипывает, не от боли – от изнеможения. Альфа не просто напоил его – он делал это, как будто кормил бога. С максимальным вниманием к каждому глотку. Он вытирал его тело. Сначала грудь, потом живот, потом внутреннюю поверхность бёдер. Осторожно, мягко, не торопясь. Как будто Эндрю был святыней. Его кожа была влажной и дрожащей. Липкой от пота, слюны, спермы, слёз. Но это не было чем-то грязным, непристойным или постыдным. Это было свято. Это было всё, что мы ему дали. Всё, чем поделились – телом, страстью, собой. Следы любви, не вожделения. Следы доверия, не подчинения. Я смотрел на него и знал – он на грани. Его ресницы дрожали, дыхание сбивалось, пальцы судорожно сжимались в простынях, будто он из последних сил держится в этом мире, старается не провалиться в бессознательное. Он знал, что альфа ещё не отпустил до конца. Он знал, что в комнате всё ещё густо от феромонов. Мы оба излучали тепло, запах, зов. Атмосфера была такой плотной, что ею можно было дышать, как паром в бане. Любая омега на его месте уже бы кричала, стонала, умоляла взять её ещё раз, просилась бы на колени, на спину, как угодно, лишь бы быть внутри этой стихии. Но Эндрю – не омега. Он бета. Разумный. Чёртов железный бета, который умеет держать себя в руках даже под лавиной их импульсов. Он не дрожал от страха. Он не молил. Он принимал нас. Сознательно. Спокойно. Чисто. Он не терял себя – наоборот, он оставался собой, даже когда его разрывало от напряжения, даже когда его тело трясло, как от лихорадки. Он смотрел в лицо буре – и впускал её внутрь. Он снова позволил. Не сказал ни слова, но его тело само произносило: я готов. Он лёг на живот, подогнул колени, приподнял бёдра, чуть раздвинул ноги. Без принуждения, без просьбы. Просто позволил. Открылся. Ради нас. Для нас. И я знал – если бы он прошептал «хватит», альфа исчез бы сразу. Без споров, без борьбы. Он бы ушёл. Потому что здесь главная власть – за Эндрю. Он позволял себе быть слабым, уязвимым, растянутым до предела… но не терял контроль. Он всё равно оставался тем, кто решает. Альфа не кусал его по-настоящему. Ни разу. Хотя хотелось. Я не позволял. Потому что это было бы не то. Не сейчас. Не в этом хаосе. Не в гоне, не в этой полуярости, полустрасти, где всё размыто и скользко. Метка – это не просто укус. Это выбор. Это обещание. Это должно быть сделано осознанно. И я хочу, чтобы это случилось в тишине, в покое. Когда Эндрю будет смотреть мне прямо в глаза. Когда он сам скажет: да. А пока… только поцелуи. Глубокие, с надрывом. Только засосы – чтобы тело помнило. Лёгкие укусы – чтобы чувствовал, что мы здесь, мы рядом, мы живы. Это были не метки – это были следы любви. Это длилось долго. Часы. Может, сутки. Я потерял счёт времени. Тело работало на автомате. Альфа не останавливался – но и не зверствовал. Он возвращался в Эндрю снова и снова, с разной скоростью, разной глубиной, в разных позах. Это было как танец – но бешеный, рваный, страстный. Альфа не просто хотел близости. Он хотел соединиться. Срастись. Быть с ним до конца, до самой сути. Когда всё стихло – наконец – я почувствовал, что могу дышать. Альфа отпустил. Я вернулся в себя. Вернулся – впервые полностью, за эти дни. И первое, что я увидел – Эндрю. Он спал. Без сознания от усталости. Его волосы спутаны, губы слегка приоткрыты, щёки влажные от слёз удовольствия, подбородок испачкан. Он выглядел разбитым. Исчерпанным. Но таким красивым, что у меня перехватило дыхание. Таким тёплым. Таким моим. Я вытер его заново. Медленно. Осторожно. С любовью. Каждый палец. Каждый изгиб тела. Протёр шею, спину, бедра, между ног. Ни капли не оставил. Ни следа. Только чистота. Одел его – сначала трусы, потом мягкую хлопковую пижаму. Застегнул пуговицы. Завёл его руки под одеяло, прижал к себе, обнял. И, засыпая, я думал только об одном: «Он выбрал нас. Он выбрал меня. И альфу. Он знал, что мы разные. И всё равно выбрал обоих. И я… Я не подведу. Ни его. Ни себя. Никогда.» В тишине, внутри раздалось: «Мы не подведём»

***

Я проснулся от еле уловимого ощущения дыхания – тёплого, ровного, тихого. Оно касалось моей кожи, чуть щекотало шею. Никакого резкого движения, никакого толчка в сознание. Просто мягкое напоминание: он здесь. Эндрю всё ещё рядом. Во сне он дышал мне в шею, размеренно и спокойно. Его грудь прижималась к моему боку, будто он и во сне искал опору. Он был тёплый. Такой настоящий. И… мой. Первым порывом было повернуться, обнять его крепче, зарыться в его волосы, вдохнуть его запах до упора – но я сдержался. Не хотел его будить. Не хотел спугнуть. Просто лежал, не шевелясь, и слушал, как он дышит. Слушал, как сердце в его груди бьётся ровно и упрямо. После всего, что произошло – он остался. Он не оттолкнул меня. Не замкнулся. Не убежал в себя, как это бывало раньше. Он всё ещё здесь. Всё ещё соприкасается со мной. Дышит мне в шею. Где-то в глубине, в самой сердцевине сознания, мой альфа был тих. Не дремал – просто… отдыхал. Успокоенный, сыт, удовлетворён. Не требовательный, не голодный, не напряжённый. Он лежал, почти мурлыкая внутри меня, и тоже чувствовал – мы не причинили вреда. Мы не сделали ничего, за что пришлось бы виниться. Мы были дикими, но не жестокими. И самое главное – он остался. Я медленно, с усилием, будто возвращаясь в тело после долгого отсутствия, повернул голову и взглянул на него. Его волосы растрёпаны, сбились в мягкие пряди и спутанные завитки. Лицо немного припухло от долгого сна, щеки чуть покраснели от стёртого тепла. Губы покусаны, пересохли, треснули от поцелуев и укусов – блядь, от наших поцелуев. От моих. И всё его тело… его тело было покрыто следами. Мелкие засосы на ключице. Алые отметины на бёдрах. Царапины на рёбрах. Он выглядел, как нечто невозможное – смесь ангела и катастрофы. Слишком красивый, чтобы быть реальным, и слишком израненный, чтобы не чувствовать вины. Я накрыл его плечо ладонью, чуть сжал. Осторожно, без давления. Просто чтобы подтвердить себе, что он настоящий. Он вздрогнул, чуть пошевелился, и медленно, будто из-под воды, открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, сонным, но в нём уже был смысл. Узнавание. Признание. Он видел меня. — Доброе утро, — прошептал я, и сам себя возненавидел за то, как дёшево и глупо это прозвучало. После всего, что между нами произошло, после той ночи, которая растянулась на вечность… я выдал это банальное «доброе утро», как полный придурок. Но он не усмехнулся. Не закатил глаза. Не развернулся. Он просто продолжал смотреть. В глаза. Глубоко, спокойно. Пронзительно. — Привет, Нил, — хрипло сказал он, и я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось и упало вниз, прямо в живот. Его голос был охрипшим, чуть севшим, будто надорванным изнутри. Но в нём не было страха. Ни тени. Только усталость. И тепло. Тёплая, тлеющая нежность. — Как ты?.. — начал я, но он молча поднял палец и положил мне на губы. — Жив. В порядке. Не задавай глупых вопросов, ты же сам всё чувствуешь. – его голос был ровным, почти сухим, но я слышал: за этими словами скрывается доверие. И это правда. Я чувствовал. Его тело ноет – всё натянуто, словно струна после долгой игры. Мышцы слабо подрагивают, кожа местами раздражена. Но боли нет. Никакой паники. Он не испытывает сожаления. Он не боится меня. — Я мог бы… — снова попытался я, и снова он не дал мне договорить. — Нил. Заткнись, — сказал он, не грубо, но жёстко. Прямо, как лезвие по шелку. — Всё, что произошло – это мы. Это не был только твой альфа. И это не был просто гон. Это был ты. И я. Мы. И я не позволю тебе это обесценивать. Не смей. Я молчал. Потому что, чёрт возьми, он был прав. Это не было животным извержением похоти. Это не была потеря контроля. Это была связь. Настоящая, глубокая, возможно, первая в моей жизни. И она принадлежала нам обоим. Он придвинулся ближе, не спрашивая разрешения, и уткнулся лбом в мою грудь. Слышал, как дышу. Слушал моё сердце. Его руки были тяжёлыми, усталыми, но он всё равно обнял меня – насколько смог. — Я устал, — тихо прошептал он. Почти ребёнком. Почти прося чего-то большего, чем просто сон. — Ложись обратно. Я тебя обниму, — ответил я, и уже обнимал, уже прижимал его ближе к себе, как будто мог заслонить от мира. Он устроился, осторожно, будто опасаясь снова разбудить что-то дикое внутри меня, положил ладонь мне на живот. Я накрыл её своей. Смотрел в потолок. Думал. О том, сколько всего произошло. О том, сколько изменилось. Как будто щёлкнуло что-то. Как будто прежнее пространство между нами исчезло. Как будто появилась новая плоскость – глубже, ближе, настоящая. Это было больше, чем просто секс. Больше, чем просто гон. Даже больше, чем доверие. Это было… сопричастие. Он выбрал меня. Выбрал нас. Принял и моего альфу, и меня самого. Не разделяя. Не фильтруя. Просто целиком. И это… Это было самое большое, что кто-либо когда-либо давал мне. И, кажется, впервые за всю свою жизнь я знал точно, без единого сомнения – что значит быть с кем-то по-настоящему.

***

Мы проснулись уже вечером. За окном темнело, солнце окончательно клонилось к горизонту, превращая свет в тёплый, выцветший сумрак. В комнате стояла плотная тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционера и хрипловатым дыханием Эндрю. Он был рядом. Тепло его тела чувствовалось даже через ткань. Я открыл глаза первым и понял: под щекой – его плечо. Он ещё спал, но шевелился, будто пытался удержаться на грани между сном и явью. Его рука всё ещё лежала на моей груди. Я не двигался. Не хотел нарушать этот хрупкий покой. Просто лежал и слушал его дыхание, чувствуя, как каждый выдох чуть касается моей кожи. После всего, что мы прошли… он не ушёл. Не отгородился. Не спрятался в своей привычной броне. Он был здесь. Рядом. И это значило больше, чем любые слова. Я провёл пальцами по его предплечью. Тихо, почти шепотом сказал: — Пошли в душ? Он не возразил. Просто кивнул. Поднялся медленно, с усилием – как будто тело сопротивлялось каждому движению. Но он всё равно встал. А я пошёл за ним. В душевой было тихо. Только шелест воды, тёплой и обволакивающей. Ни единого слова. Только жесты. Я держал его за талию, пока он стоял под струёй, наклонив голову вперёд. Мыл его волосы, бережно – как будто любое неосторожное движение могло причинить боль. Я чувствовал, как его тело дрожит. Не от холода, нет. От усталости. От того, что он всё ещё восстанавливался. И я хотел быть для него якорем. Помощью. Заботой. Когда я закончил, он взял гель для душа, выдавил его в ладони и начал мыть меня. Так же медленно. Так же бережно. Не потому что надо – потому что хотел. Он смывал с меня не грязь. А остатки боли. Тревоги. Гона. И это была форма любви, пусть и без слов. Мы вытерлись, не торопясь. Осторожно, почти ритуально. Каждый из нас будто собирал другого по частям, возвращая целостность. Надели мягкую, просторную одежду – футболки, домашние штаны. И, молча, направились на кухню. Без лишних разговоров. Но с одинаковой потребностью: в чём-то простом. В еде. — Я закажу, — сказал я, уставившись в экран телефона. — Готовить сейчас – это самоубийство. — Поддерживаю. — отозвался Эндрю, усаживаясь за стол с видом человека, который уже выиграл битву просто потому, что дошёл до него. Я выбрал лапшу для себя, бургер и картошку фри для него. Что-то простое, не обременительное. Но потом палец завис над экраном. Я задумался… и добавил: — Пончики с начинкой. Те, что ты любишь. И клубничный коктейль. Он не прокомментировал. Только кивнул. Но этого было достаточно. По выражению его лица я понял: он это заметил. Это значило для него больше, чем просто заказ. Это было напоминание, что я помню. Забочусь. Думаю о нём. Когда привезли еду, мы ели в тишине. Спокойной. Домашней. Он ел медленно, вдумчиво, как человек, который снова учится быть в теле. Я наблюдал за ним, но не давил. Просто… присутствовал. После еды я собрал посуду. Убрал всё, протёр стол. Это было не из вежливости. Это была моя форма заботы. Сделать пространство вокруг него чище. Легче. Он встал, открыл морозильник, достал мороженое, сел на диван в гостиной, завернувшись в плед, как будто тот был щитом. Смотрел телевизор, не особо вникая, что именно шло. Просто заполнял тишину. Я присоединился. Сел рядом. Не на другой конец дивана – близко. Почти прижавшись. Он не отодвинулся. Только немного подогнул ногу под себя, устроился удобнее. Минут через десять он выключил телевизор. Повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли шутки. — Почему ты не пометил меня? — спросил он. Ровно. Без эмоций. Но и без равнодушия. Просто хотел знать. Мой альфа внутри немедленно ожил. Почувствовал движение. Голод. Интерес. Но я… я не был готов броситься на голос. Я должен был сказать правду. Я молчал несколько секунд. Вдохнул. И только потом сказал: — Потому что я не хотел, чтобы такое важное, глубокое… произошло в хаосе. Не в гоне. Это не должно было случиться из-за инстинкта. Это должен быть выбор. Чистый. Сознательный. Я не был уверен, что ты хочешь этого. И если нет согласия – взаимного, ясного – это ничего не значит. Эндрю отвёл взгляд. Уставился в пол. Задумался. Его ложка с мороженым застыла в руке. Потом он повернулся обратно. Смотрел прямо. — Тогда спроси меня. Сейчас. Да или нет? Я нахмурился. — Что? — Спроси, Нил. Просто. Да или нет? — Эндрю… — Просто спроси. Я сглотнул. Сердце застучало. — Ты хочешь, чтобы я тебя пометил?.. Да или нет? — Да, — сказал он спокойно. Чётко. Уверенно. И тут же — снова вопрос в мою сторону: — А ты? Ты хочешь? Да или нет? Я посмотрел ему в глаза. И ответил: — Да. Он кивнул. Спокойно. Как будто всё стало на свои места. — Вот. Значит, мы оба согласны. У меня внутри что-то сжалось. Сильно. Почти больно. — Ты уверен?.. — прошептал я. — Это связь. Навсегда. Это не просто пометка. Это… ты и я. Связанные. Полностью. От этого не убежать. Ты уверен, что не пожалеешь? Он усмехнулся. Тихо. Тепло. В этой усмешке не было страха. Только усталость и спокойная, решительная нежность. — А ты что, собираешься сбежать от меня, Нил? — Нет, — сказал я сразу. — Но я хочу, чтобы ты был уверен. Чтобы ты потом не пожалел. Он положил ладонь мне на лицо. Осторожно. Почти благоговейно. Провёл большим пальцем по щеке. Потом склонился и поцеловал меня. Долго. Мягко. Без напора. Но с такой отдачей, что я понял: это не просто поцелуй. Это обещание. — Пока это ты, — прошептал он. — Я не пожалею. Потом повернулся ко мне спиной. Молча. Медленно. Он не просто позволял. Он приглашал. Он доверял. И я знал, с той ясностью, которая приходит только один раз в жизни: я никогда, ни при каких обстоятельствах, не предам это доверие. Я смотрел на его затылок, на открытую линию шеи, которую он обнажил специально для меня. Медленно. Осознанно. Без единого слова. И в этой тишине я услышал голос внутри – не просто мысль, а голос альфы. Чёткий. Уверенный. Спокойный. «Смотри, как он доверяет. Он отдал себя нам полностью. Мы получили безграничное доверие. И я… Я доверяю нашей паре. А ты?» Я вдохнул. Глубоко. До боли в груди. «Доверяю» — ответил я ему. Себе. Нам. «Тогда укуси. Пометь его.» Я медленно приблизился к его шее. Почти благоговейно. Осторожно вдохнул запах его кожи – знакомый, такой родной, но сейчас он казался другим. Острее. Ближе. Живее. Как будто его тело знало, что сейчас произойдёт. Я провёл кончиком носа по его коже – чуть выше ключицы, вдоль позвоночника, туда, где кожа особенно чувствительная. Эндрю вздрогнул. Я заметил, как его плечи покрылись мурашками. И внутри у меня что-то сжалось от этого движения – не от сомнения, а от нежности. От осознания, что он не просто позволяет – он принимает. Я поцеловал то место, где собирался оставить метку. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом потянулся к его руке, нашёл его пальцы и переплёл их со своими. Сжал. Не сильно – просто чтобы дать понять: я здесь. Сейчас. С тобой. Он сжал мою руку в ответ. Сильно. До костей. Как будто искал опору. Я снова поцеловал его шею – дольше. С мягкой настойчивостью. А потом провёл языком по тому участку, который уже мысленно выбрал. Подготовил кожу. Последний жест перед тем, как оставить то, что останется с ним навсегда. Я раскрыл рот. Осторожно. Дал клыкам коснуться кожи – сначала просто прикосновение, почти ласка. А потом резко вонзился. Глубоко. Надёжно. Не отпуская. Эндрю дёрнулся. Вскрикнул – коротко, сквозь зубы. Я почувствовал, как его тело напряглось, как его пальцы вцепились в мою ладонь с такой силой, будто хотел выжечь своё согласие. Но он не отстранился. Не вырвался. Он терпел. Принимал. И этим снова доказал: он доверяет мне полностью. Я задержался на мгновение, удерживая укушенное место между зубами. А потом отстранился, почувствовав, как несколько капель крови скатились по его шее. Я тут же их слизал, облизал ранку, зализывая инстинктивно. Как будто моя забота должна была завершить то, что началось. И в этот момент это произошло. Как будто что-то взорвалось внутри. Или наоборот – слилось воедино. Мир не стал другим, нет. Он установился. Стабилизировался. Обрёл форму. Это было необъяснимо. Не словами. Не телом. Где-то глубже. Как будто наши души переплелись. Сшились. Я ощущал его в себе – не рядом, внутри. Его эмоции, его дыхание, даже его странное, обволакивающее спокойствие. Он тоже почувствовал это. Я видел. Его дыхание сбилось. Лицо побледнело от нарастающих эмоций. Он тронул свою шею, как будто пытался осознать, что это – навсегда. Он развернулся ко мне, не говоря ни слова, и забрался ко мне на колени. Просто так. Будто так было правильно. Его ноги по обе стороны моих бёдер, руки на моих плечах. А мои – сомкнулись на его талии. Аккуратно. Но крепко. Как будто я держал сокровище, которое должен был беречь от всего мира. Эмоции не отпускали. Не ослабевали. Они наполняли грудь, сжимали горло, делали дыхание рваным. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось говорить, но каждый звук казался бы лишним. Он поцеловал меня. Медленно. Так, как никогда прежде. Без спешки. Без агрессии. Без защиты. Только губы. Только движение. Чистое, искреннее, нежное. В этот момент я прощал всё. Отец. Его удары. Его ярость. Шрамы. Мать. Её молчание. Её жестокость. Себя. За бегство. За страх. За то, что когда-то не верил в возможность этого. Если бы не было всего того, что я пережил, я, возможно, никогда бы не встретил Эндрю. Не нашёл бы его. Не дошёл бы до него.

Он – моя точка покоя.

Моя метка на судьбе.

Теперь – навсегда.

Конец!