Naughty Or Nice?

Кенни был в Южном Парке, кажется, всегда. Он знал здесь каждый сугроб, каждую щербинку на тротуаре, каждый покосившийся забор. Нищета въелась в его кожу, насмешки стали привычным фоном, тяжелая жизнь – данностью. Но он не жаловался. Выживание было искусством Кенни Маккормика. Парню были привычны и лица одноклассников: вечно злобный Картман, умный Кайл, пессимистичный Стэн, Венди, бросающая на него томные взгляды, и многие остальные, просто плывущие по течению этого хаоса. И, конечно, Баттерс. Леопольд “Баттерс” Стотч. Он был частью пейзажа, как вечные снежные шапки гор на горизонте. С первого дня детского сада и до четвертого класса, где они учились сейчас. Наивный, доверчивый, бесконечно терпеливый. Его лицо украшали нелепые веснушки, рассыпавшиеся словно брызги грязи, а тусклые, соломенные волосы уныло обрамляли по-детски пухлое лицо. И даже когда его глаза встречались с твоими, в их глубине плескалась лишь наивная детская доверчивость, словно в чистом озере отражалось безоблачное небо. Этакий "хороший мальчик", – как не уставали повторять его родители. Особенно отец. В школе не понаслышке знали, какие "жесткие меры воспитания" применяет мистер Стотч к своему сыну. Баттерс всегда был один. Не потому, что его ненавидели, а потому, что он был слишком… удобным. Картман с удовольствием использовал его в своих грязных проделках, Стэн и Кайл снисходительно посмеивались над его простодушием, Венди и вовсе не удостаивала мальчика вниманием. Идеальная мишень для шуток и издевательств, но он, казалось, даже не замечал этого, старательно культивируя в себе "хорошесть". Кенни и Баттерс иногда пересекались. Чаще всего, когда Картман втягивал бедолагу в очередную авантюру. Особой симпатии Маккормик к мальчику не испытывал, он видел в нем лишь очередную жертву и неудачника. Но, в отличие от Картмана, садистского удовольствия от его унижений он не получал. Скорее… жалость. К этому маленькому, беззащитному ребенку, отчаянно пытающемуся угодить всем и каждому. Однажды, после особенно жестокой выходки Картмана, Кенни столкнулся с Баттерсом в коридоре - тот пытался скрыть слезы, но красные и опухшие глаза выдавали его состояние. – Эй, паинька, – окликнул Баттерса мальчик в оранжевой парке. Тот вздрогнул и обернулся. – О… привет, Кенни, – пробормотал он, потупив взгляд. – Картман опять доставал? - спросил небрежно Маккормик пожав плечами и подперев стену. Баттерс опустил голову. – Да… но ничего, – прошептал он. – Я просто… стараюсь быть хорошим. Кенни усмехнулся в ответ. – Хорошим? – передразнил он. – А ты вообще знаешь, что такое быть плохим? Мальчик покачал головой. Маккормик нахмурился. Как можно быть настолько наивным, настолько беспросветным? Ему было жалко парня, и он не хотел, чтобы тот оставался вечной жертвой. – Слушай, Стотч, – сказал Кенни, подходя ближе к мальчишке и глядя прямо в его водянисто-голубые глаза. – Ответь мне на один вопрос. Ты плохой или хороший? Ответа не последовало, а Кенни вдруг ощутил прилив злости. Злости на Картмана, на родителей Баттерса и на него самого, на весь мир, который так несправедлив к этому наивному дураку. Кенни отвернулся и пошел прочь. – Забей, – бросил он через плечо. – Мне все равно. Но на самом деле ему было не все равно. Он просто не знал, что делать с этим появившемся чувством. И еще не понимал, что этот вопрос станет началом чего-то большего. Чего-то, что изменит их жизни навсегда.

***

После того памятного разговора в коридоре, когда Кенни впервые задал Баттерсу свой ставший теперь фирменным вопрос, жизнь в Южном Парке продолжала свой обычный, абсурдный ход. Но для Маккормика что-то изменилось, и теперь он не мог просто так выбросить этого наивного идиота-блондина из головы. Он начал замечать его чаще. Замечать, как Стотч старается изо всех сил, как из кожи вон лезет, чтобы соответствовать образу идеального ребенка, который ему навязали родители и все окружение. И чем больше Кенни наблюдал за ним и его жалкими попытками, тем сильнее его захлестывало странное сочетание жалости, любопытства и раздражения. Так проходили месяцы. Четвертый класс сменился пятым, лето уступило место осени, а затем снова пришла зима. Стэн переживал очередную драму с Венди, Картман плел свои коварные планы, а Кайл вечно спорил с ним. Всё шло своим чередом. А этот Баттерс оставался неизменным. Он по-прежнему скрупулезно выполнял домашнее задание, даже если весь остальной класс дружно забивал на это. Он никогда не нарушал комендантский час, даже если ребята договаривались встретиться ночью в лесу и рассказывать страшные истории. Он всегда тихо сидел на классном часу, не обращая внимания на выходки Картмана, который изо всех сил пытался вывести из себя мистера Гаррисона своими идиотскими высказываниями. И каждый раз, когда Кенни видел, как мальчик демонстрирует свою “хорошесть”, он не мог удержаться, словно был одержим. Он подходил к нему и задавал свой вопрос, словно это было навязчивое состояние: – Эй, Стотч, ты плохой или хороший? Сначала это звучало как искренняя жалость, и Кенни действительно сочувствовал ему, жалел его наивность, его беспросветность, его вечную роль жертвы. Он хотел как-то вытащить этого идиота из трясины, показать ему, что мир может быть другим. Но со временем в голосе Маккормика стали появляться раздражение и сарказм. Кенни начинал уставать от этой бесконечной “хорошести”. Она казалась ему фальшивой, навязанной и неестественной. Когда Стотч добровольно вызвался убрать класс после уроков, хотя никто его об этом не просил, парень в парке подошел к нему и ехидно поинтересовался: – Ну что, Мистер Совершенство, опять выслуживаешься перед училкой? Пытаешься получить похвальную грамоту за “лучшего подхалима класса”? Какой ты у нас хороший, аж тошно. Баттерс покраснел и опустил свои бледные глаза в пол, но продолжил собирать мусор. Когда ребята предложили Лео сыграть в карты на деньги, и тот отказался, заявив, что это “грех”, Кенни закатил глаза и с раздражением сказал: – Да ладно тебе, один раз живем. Или ты у нас святой? Боишься, что папаша Стотч отлупит ремнем за азартные игры? В ответ мальчик виновато пожал плечами и отошел в сторону. Когда Картман в очередной раз начал издеваться над Кенни, и Баттерс попытался вступиться за него, тот оттолкнул его и грубо сказал: – Не лезь не в свое дело, убогий. Все равно ничего сделать не сможешь. Картман всегда будет Картманом, а ты у нас весь такой правильный и такой хороший… Лучше иди отсюда, пока тебе тоже не вломили. Стотч с грустью посмотрел на Маккормика и ушел. И каждый раз, когда эти двое сталкивались и Кенни удавалось задать свой вопрос, Баттерс отвечал одно и то же: – Я… я стараюсь быть хорошим, Кенни. И этот ответ бесил парня все больше и больше. Как можно быть настолько слепым? Как можно не видеть, что тебя просто используют? Как можно продолжать верить в эту чушь про “хорошего мальчика”, когда мир вокруг полон жестокости и несправедливости? Кенни не понимал. Он не мог понять, как Баттерс может оставаться таким наивным и невинным в этом грязном и циничном мире. И, возможно, именно поэтому он продолжал задавать свой идиотский вопрос. Ему до омерзения хотелось сломать эту броню “хорошести”, разбить эту маску, достучаться до настоящего Баттерса и вытащить его из этого замкнутого круга, чтобы увидеть, что внутри него тоже есть эта черная грязь, как и внутри самого Кенни. Но каждый раз, когда он видел мальчика, смущенно опускающего глаза и бормочущего свое “я стараюсь быть хорошим”, Кенни чувствовал только злость и разочарование. И он уходил, проклиная и Баттерса, и Картмана, и своих родителей, да и весь этот ущербный Южный Парк. В тот момент он еще не осознавал, что его раздражение – это всего лишь способ отвлечься от собственных проблем. Он видел в пареньке отражение своей собственной уязвимости, своей собственной беспомощности перед лицом этой несправедливости. Но в отличие от Маккормика, Баттерс, казалось, стойко принимал свою судьбу. Он не бунтовал, не сопротивлялся, а просто старался быть “хорошим”. И это бесило Кенни больше всего. Потому что он знал, что в этом мире “хорошим” быть недостаточно. В этом мире нужно быть сильным, злым и готовым бороться за себя. А Стотч младший, со своей наивностью и добротой, был обречен. Кенни не хотел, чтобы Баттерс страдал, претворяясь тем, кем не является. Он не хотел, чтобы его использовали, чтобы над ним издевались. Он лишь хотел, чтобы этот идиот перестал скрывать свое гнилое, как у всех в этом городе, нутро. Но хотел помочь ему раскрыться, но он не знал, как это сделать. Кенни сам едва справлялся со своей жизнью, с нищетой, с пьяными родителями, с постоянным риском умереть в любой момент. Он не мог помочь даже сам себе, не говоря уже о других. Поэтому он продолжал задавать этот дурацкий вопрос. Это был его способ показать Баттерсу, что он видит его, что он не безразличен к его судьбе. Это был его способ сказать: “Проснись, тупица! Этот мир жесток! Нельзя быть таким наивным! Нельзя вечно притворяться!”. Он просто хотел, чтобы Баттерс перестал быть таким… Баттерсом. Чтобы он хоть раз открылся и проявил характер, чтобы он хоть раз дал отпор обидчикам. Чтобы он хоть раз сказал: “Я не буду хорошим! Я буду тем, кем захочу!”. Но Кенни знал, что этого никогда не случится - Стотч был обречен на вечную роль жертвы. И Маккормик ничего не мог с этим поделать.

***

Время продолжало отсчитывать свой неумолимый ход в этом захолустном городишке под названием Южный Парк, принося с собой привычный вихрь абсурда, мерзости и безнадеги. Кенни продолжал барахтаться на дне жизни, привычно лавируя между нищетой, пьяными родителями и постоянным, липким страхом смерти. Он выживал, как умел, и старался не задумываться о том, что ждет его впереди. Он по-прежнему наблюдал за Баттерсом. За его неизменной добротой, его наивностью, его упорным стремлением быть “хорошим мальчиком”. И продолжал задавать свой ставший уже ритуальным вопрос: “Ты плохой или хороший, Баттерс?”. Но теперь в голосе Кенни звучало меньше насмешки, меньше раздражения и больше… чего-то другого. Чего-то, что сам он пока не мог понять. А потом случилось то, что перевернуло все с ног на голову. То, что заставило Кенни взглянуть на Баттерса совершенно другими глазами. В тот день Картман перешел все чертовы границы. Он не просто подшутил над Стотчем, не просто унизил его. Он растоптал его. Он выставил парня полным идиотом перед всем классом, перед всей этой тупой, ухмыляющейся толпой. Он высмеял его наивность, его доброту и стремление угодить всем. Он вывернул наизнанку все то, что Баттерс так старательно скрывал от мира. Он довел его до чертовых слез. До жалких, бессильных слез, которые катились по его щекам, словно грязные ручейки. Кенни всегда знал: Картман – мерзкий, эгоцентричный ублюдок. Но именно сегодня что-то изменилось, что-то надломилось внутри. Тонкая нить, на которой держалось терпение Кенни, лопнула. Ярость захлестнула его с такой силой, что он едва не задохнулся. Ярость, смешанная с чем-то доселе незнакомым и пугающим… Жалостью? Желанием защитить? Он не мог разобраться в этом клубке чувств. Ему пугающе хотелось растерзать Картмана. Разорвать на куски, заткнуть его поганый рот навсегда. И он был в шаге от этого. Кулаки побелели от напряжения, зубы стиснулись в яростной гримасе, и он уже приготовился броситься на него, но… что-то остановило. Вместо этого он медленно поднялся, с трудом выпрямился, словно сбрасывая с себя тяжкий груз, и подошел к Баттерсу. Взяв его за руку, грубовато, но с непривычной бережностью, он вывел его из класса, под удивленные взгляды застывших одноклассников. Они шли молча, один стиснув зубы, а второй тихо всхлипывая, пока не добрались до леса за школой. Там Кенни отпустил руку Баттерса и со злостью пнул ближайшее дерево, содрогнувшееся от удара. – Садись, – буркнул он, указав на поваленное бревно. Баттерс послушно сел, не проронив ни слова, как обычно. Они сидели в тишине, внимая пению птиц и шелесту ветра в листве. Тишина давила на Кенни, словно тонны свинца. Он не знал, что сказать. Он просто отчаянно хотел, чтобы Баттерс перестал плакать. Наконец, Стотч нарушил молчание. – Почему он так со мной? – прошептал он, словно обращаясь к пустоте. – Что я ему сделал? Кенни пожал плечами, стараясь скрыть клокочущую ярость. – Картман – мудак, – процедил он, и в голосе его сквозила неприкрытая ненависть. – Ему просто нравится издеваться над другими. Баттерс покачал головой, и слезы сильней потекли по его щекам. – Но почему именно я? – повторил он. – Почему он всегда выбирает меня? Кенни вздохнул, чувствуя, как внутри все закипает. – Ты слишком мягкий, – отрезал он. – Вот он и пользуется этим. Баттерс разрыдался в голос, закрыв лицо руками. – Я не могу иначе, – прохныкал он. – Я должен быть хорошим. Мои родители… Кенни сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. – Забудь об этом, – процедил он сквозь зубы. – Забудь про этого чертова "хорошего мальчика". Просто перестань быть тряпкой! Баттерс посмотрел на него с недоумением и испугом. – Я не знаю, как, – прошептал он. Кенни вздохнул, чувствуя, как злость постепенно отступает, сменяясь каким-то странным, болезненным чувством. Он не понимал, что с ним происходит. Почему он так зол? Почему он так переживает за этого наивного идиота? Это было чуждо. Неправильно. – Ладно, – сказал он вздохнув. – Пошли отсюда. Он резко поднялся и протянул руку Баттерсу. – Вставай, – приказал он. И Баттерс послушно поднялся, молча выполнив приказ, как и всегда. Кенни вновь взял его за руку. На этот раз его прикосновение было мягче, почти нежным, и в нем промелькнула едва заметная забота. Он повел его обратно в школу, не оглядываясь. У самого входа они столкнулись с Картманом, ухмыляющимся во весь свой мерзкий рот. – Ну что, Баттерс, наплакался? – издевательски протянул он. – Кенни тебе сопельки вытер? Ха-ха! Маккормик остановился. Только потухшая ярость вспыхнула в нем с новой силой. Но на этот раз она была направлена не на Баттерса, а на эту жирную сволочь с помойкой вместо рта. Почему? Он не знал, просто больше не мог этого выносить. Он ничего не сказал. Просто со всей силы ударил Картмана в плечо. Не в лицо, как сделал бы обычно. Просто в плечо. Достаточно сильно, чтобы это могло сбить его с ног, но недостаточно, чтобы нанести серьезную травму. Картман пошатнулся, но смог удержался на ногах. Он яростно посмотрел на Кенни. – Ты че творишь, придурок?! – заорал он. – Ты совсем охренел?! Кенни молчал. Он сам не понимал, что только что сделал. – Да ты просто завидуешь, что моя семья не такая нищая, как твоя! – продолжал орать Картман. – Ты просто нищий бедняк, что крыс жрет, вот ты и бесишься! Кенни отвернулся и пошел дальше, таща за собой Баттерса. Он не хотел слушать Картмана. Не хотел ничего объяснять. – Пошли, – сказал он. – Забей на него. Он знал, что Картман в чем-то прав. Он завидовал. Но завидовал тому, что у Картмана есть друзья, пусть и такие, как он сам. Завидовал тому, что Картману плевать на мнение окружающих. Завидовал тому, что Картман не боится быть собой. Кенни и сам не понимал, какое наваждение на него нашло. Не понимал, зачем вообще заступился за Баттерса. Маккормик не понимал, что он сделал. Он просто сорвался. И не понимал, почему. Не понимал, почему ему так не все равно на этого тупого Баттерса.

***

С того дня что-то изменилось. Кенни продолжал задавать Стотчу свой вопрос. Но теперь в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения, ни даже злости. Только… надежда? Он спрашивал его, когда видел, как Баттерс делает что-то хорошее. Но теперь Маккормик не закатывал глаза, не усмехался и не говорил гадости. Он просто смотрел на парня. Внимательно и пристально. И ждал ответа. Иногда Баттерс отвечал, как и прежде: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”. И тогда Маккормик ничего не говорил. Просто отворачивался и уходил, чувствуя странную горечь разочарования. Но иногда, очень редко, Баттерс молчал. Смотрел на парня в парке своими большими, грустными глазами цвета завядшей незабудки, словно пытаясь вспомнить что-то важное, и ничего не говорил. И тогда Кенни чувствовал, как что-то ёкает у него в груди. Как будто сердце пропускает удар. Он понимал, что Баттерс больше не уверен в своем ответе. Что в его душе идет борьба. И в эти моменты вопрос Маккормика становился чем-то сокровенным. Он больше не был просто поддразниванием или попыткой вывести Стотча из себя. Это был вопрос, который Кенни задавал самому себе. Вопрос о том, что значит быть плохим. О том, что значит быть хорошим. И о том, что он должен сделать, чтобы вытащить из Баттерса собственный ответ.

***

Время в Южном Парке текло медленно и тягуче, но в душе Кенни разгорался пожар. Он чувствовал себя словно зверь в клетке, мечущийся из угла в угол в поисках выхода, которого не существует. Он продолжал наблюдать за Баттерсом. И все так же, с навязчивым упорством, преследовал его своим вопросом: “Ты плохой или хороший, Баттерс?”. Но теперь в его голосе звучала лишь бессильная усталость. Баттерс, как запрограммированный, отвечал: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”. И после этих слов Маккормик ощущал лишь всепоглощающую пустоту. Он просто не мог понять, что движет им и зачем он тратит на это свое время. Он ненавидел Баттерса за его наивность, за его упрямую "правильность", за то, что тот позволял всем вокруг себя издеваться над ним. Особенно его бесили эти чертовы веснушки, расположенные на лице идеально симметрично, словно их нарисовали по линейке, – даже здесь он умудрился быть “правильным”! Но больше всего он ненавидел самого себя за то, что не мог просто отпустить его. А потом случилось нечто. Картман, как обычно, доводил всех вокруг. В этот раз его жертвой стал Твик. Эрик высмеивал его нервный тик, его тревожность и неспособность постоять за себя. Он довел Твик Твика до слез. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Крейг, который обычно был равнодушен ко всему, вдруг сорвался. Он подскочил к Картману и резко ударил его в лицо с такой силой, что жирный повалился на землю, держась за разбитый нос. Кенни был потрясен. Он никогда не видел Такера таким. Он всегда казался ему отстраненным и равнодушным ко всему. Видимо, ко всему, кроме Твика. Непроизвольно и внезапно, Кенни вспомнил тот день, когда Картман точно так же довел до слез Баттерса. Он вспомнил, как его тогда переполнила ярость, как ему хотелось убить Картмана. Он почти сорвался, но в последний момент сдержался. Кенни сравнил себя с Крейгом - Такер не стал терпеть. Он просто ударил его, судя по всему, совсем не сдерживая силу. И эта мысль не давала Кенни покоя. Он стал чаще думать о этой парочке. Он видел, как Такер заботится о Твике, как защищает его, как поддерживает его. И он начал понимать, что между ними есть что-то настоящее. Что-то, чего он никогда не испытывал. Эта мысль его пугала. Он не хотел ничего чувствовать. Он просто хотел, чтобы все оставили его в покое. Но мысли о Крейге и Твике не оставляли его. Не понимая, он все время задавал себе вопрос: почему Такер это сделал? Что заставило его сорваться? Что он чувствует к Твику, что решил пойти против самого жестокого и мстительного человека во всем Южном Парке? И вот однажды, в курилке за пожарной лестницей, они встретились. Кенни стоял, затягиваясь сигаретой и пытаясь заглушить свои мысли. Ему нужен был хоть какой-то способ отвлечься от этого внутреннего хаоса. Вдруг он услышал шаги. Повернув голову, он увидел Крейга. Тот подошел к нему, молча достал сигарету и прикурил ее. Как всегда, парень был немногословен, но сегодня Кенни почему-то захотел заговорить с ним. Они стояли рядом, куря и глядя в одну точку. Молчание давило на Маккормика, пока он все же не решился его нарушить. – Слушай, Крейг, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более небрежно. – А че ты вчера Картмана так отделал? Крейг медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ни тени удивления. – Он достал Твика, – ответил он просто. Кенни нахмурился. – И че? – спросил он. – Тебе не похер на него? Крейг посмотрел на собеседника долгим, оценивающим взглядом. – Нет, – ответил он. Кенни пожал плечами. – Ну и че? – повторил он. – Я бы просто забил. Крейг затянулся сигаретой и выпустил струйку дыма в воздух. – Ты бы не понял, – сказал он. Кенни почувствовал, как его задевает этот ответ.  – Чего мне не понять? – спросил он. – Я все понимаю. Такер усмехнулся. – Ты не понимаешь, что значит заботиться о ком-то. – сказал он. Кенни почувствовал, как его охватывает ярость. Он хотел что-то сказать, хотел возразить, но не смог. Просто не знал, что сказать. Крейг выбросил окурок и собрался уходить. – Подумай об этом, Кенни, – сказал он. И с этими словами, не оборачиваясь, Крейг ушел, оставив Маккормика одного в курилке, с горящей сигаретой в руке и с еще большим количеством вопросов в голове, чем прежде. Он хотел убедить себя, что Крейг неправ. Что ему все равно на Баттерса, и что его бесит и раздражает в нём всё, даже этот приторный, будто бледно-медовый цвет его волос. Хотя, в глубине души, он знал, что это не так.

***

После разговора с Крейгом в душе Кенни поселился хаос. Он упрямо боролся с этим, убеждая себя, что чертов Такер несет чушь, что лезет не в свое дело, что Кенни сам разберется. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем отчетливее звучали в его голове слова Крейга: “Ты не понимаешь, что значит заботиться о ком-то…”. Ярость продолжала клубиться в парне, как грозовая туча. Он злился на Крейга, посмевшего проникнуть в его душу, потревожить то, что он так тщательно скрывал. Злился на Баттерса, на этого чертова Баттерса, само существование которого вызывало в Кенни бурю противоречивых чувств. Но больше всего он злился на себя, за слепоту, за упрямство, за неспособность разобраться в происходящем. Он, словно заезженная пластинка, вновь и вновь бросал Баттерсу свой проклятый вопрос: “Эй, Баттерс. Ты плохой или хороший?”. А Стотч, неизменно, отвечал с ангельской кротостью: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”. Маккормик отворачивался, чувствуя лишь нарастающее раздражение и всепоглощающую усталость. После того разговора у курилки Кенни избегал Крейга, но тот, будто нарочно, всегда маячил перед глазами. Он видел его с Твиком, их сплетенные руки, взгляд Такера, полный… нежности? Зрелище, терзающее душу. Он не понимал, о какой чертовой “заботе” говорил Крейг. В его мире выживание было подвигом, а забота о других – непозволительной роскошью. И все же, ему нужно было понять. Почему Крейг сорвался на Картмана? Что он чувствовал, видя страдания Твика?  Спустя несколько дней он встретил Крейга там же, в курилке за пожарной лестницей. Тот стоял и курил, устремив взгляд в пустоту, словно мир вокруг не имел значения и перестал существовать. Кенни подошел, молча закурив рядом. Тишину нарушал лишь треск тлеющего табака, пока парень не решился заговорить: – Слушай, Крейг, – голос нарочито равнодушный, – Так, че ты тогда на Картмана взъелся? Крейг медленно повернул голову. Взгляд лишен удивления, раздражения, лишь какая-то отстраненная пустота. – Я уже говорил, – ответил он, – Он достал Твика. Кенни закатил глаза. – Ну и че? Он вечно всех достает. Ты вроде внимания не обращаешь. Крейг пожал плечами. – Меня это коснулось, – сухо обронил он. – Коснулось? – переспросил Кенни, чувствуя, как в груди закипает раздражение от непонятного объяснения. – В смысле? Такер вздохнул, словно объясняя прописные истины. – Когда видишь, как дорогому тебе человеку делают больно, – начал он, глядя в никуда и выдыхая сизый дым, – внутри все сжимается. Хочется защитить и оградить от всего дерьма в этом мире. Он замолчал, будто подбирая слова попроще, давая Кенни время осмыслить. – Как будто… как будто часть тебя самого начинает болеть, – продолжил он, – и ты готов на все, чтобы это прекратить. Даже если придется измазаться в этом дерьме. Маккормик слушал, пытаясь уловить смысл сказанных слов. Что-то в них болезненно откликалось внутри, но что именно – ускользало от понимания. – И че дальше? – буркнул он, – Типа, из-за этого ты Картмана ударил? Крейг пожал плечами. – Импульс, – отрезал он, – Я не думал. Просто сделал то, что должен был сделать. Он замолчал, погрузившись в свои мысли. – Позже, – продолжил он спустя несколько секунд, – накатывает осознание, что сделал что-то… не то. Но ты не жалеешь. Потому что в тот момент это было единственное, что имело значение. Кенни молчал, переваривая услышанное. Слова Крейга приоткрывали завесу над чем-то важным. – И все? – спросил он, не зная, что еще сказать. Такер пожал плечами. – Да, – ответил он. – Этого должно быть достаточно. С этими словами Крейг затушил сигарету о бетонную ступень, выкинул окурок в кучу себе подобных, спокойно развернулся и ушел, оставив Кенни наедине со своими сумбурными мыслями. Внезапно в голове всплыла картина: Картман, в своей манере, издевается над Баттерсом, а он, Кенни, стоит, со злобой сжав кулаки. Но почему он злился? Из-за Баттерса? Или наоборот, на него, за то, что тот позволял над собой издеваться? А может быть… может быть, он не злился, а просто чувствовал боль парня? Кенни не знал. Но что-то внутри него вновь надломилось.

***

Летние каникулы превратились в пытку – в бегство от себя и от страшных мыслей, терзающих душу, в отчаянные попытки найти облегчение и вырваться из замкнутого круга. Он думал, проклиная Крейга, Баттерса и эту чертову “заботу”. Думал и ненавидел себя за это. Маккормик пытался забыться в алкогольном дурмане, стереть из памяти сомнения. Но с похмельем возвращались и мысли, словно рой разъяренных пчел. Он искал мимолетного утешения в случайных связях, но после чувствовал лишь тошнотворную пустоту и отвращение. Каждый раз Кенни надеялся, что вот сейчас, именно сейчас, у него получится забыться. Но нет – боль и замешательство всегда возвращались. Он пытался отвлечься фильмами, музыкой, выходками друзей. Но мысли о Баттерсе и Крейге преследовали его, словно липкая паутина, опутывая разум. Судьба будто нарочно сводила его со Стотчем, словно их связывала невидимая нить. Он видел Баттерса в парке, на улице, в магазине. И, каждый раз как заведенный, Кенни повторял свой вопрос: “Эй, Баттерс, ты плохой или хороший?”. И неизменно слышал в ответ: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”. И он отворачивался, чувствуя подступающее отчаяние. Однажды, слоняясь по парку, он увидел Баттерса, погруженного в чтение. Лицо безмятежное, словно его не касалась вся мерзость окружающего мира. Губы… Припухлые и обкусанные. И цвет… как у раздавленной садовой малины. Кенни, пьяный и озлобленный, падает рядом с ним. – Че читаешь? – насмешливо спросил он, откидываясь на спинку лавки и закидывая ногу на ногу. Баттерс показал обложку детской книжки, на что Маккормик закатил глаза: – Все еще веришь в эту хрень? В добро и справедливость? Парень лишь пожал плечами: – А во что еще верить? И вдруг к ним подбежал маленький мальчик. Грязный, оборванный, словно вылезший из помойки. Такой же нищий и брошенный, каким когда-то был сам Кенни. И это взбесило его еще больше. Он почувствовал омерзение к этому ребенку, к этому жалкому отражению себя. Мальчик что-то пролепетал Баттерсу, и тот улыбнулся. Достал из кармана деньги и отдал их все ребенку. Отдал с добротой и искренностью, словно помогал лучшему другу. Мальчик схватил деньги и убежал, светясь от счастья. Кенни смотрел и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Злость, горечь, растерянность – все смешалось в один мерзкий ком. – Зачем ты это сделал? – прорычал он злобно. Баттерс пожал плечами: – Ему сейчас нужнее. И тут Кенни внезапно осознал свою ничтожность. Он увидел, как Баттерс легко и просто творит добро, а он сам… Он лишь разрушает все вокруг. Он вдруг ощутил, что больше не может здесь находиться. Ему нужно было уйти, сбежать от этого умиротворенного лица, от этой чертовой доброты. Что-то внутри сломалось окончательно. Больше не было сил притворяться, что ему все равно. И вдруг, словно молния, в голове вспыхнула правда. Он осознал, почему тогда, увидев издевательства Картмана над Баттерсом, его захлестнула ярость. Почему он сдержался, но так и не смог забыть этот момент. Он вспомнил слова Крейга и понял, что двигало тем, когда он ударил Эрика, защищая Твика. Это было не просто раздражение или злоба, это было нечто гораздо большее. Он понял, что все эти годы он не ненавидел Баттерса. Он восхищался им. Его добротой, наивностью, способностью оставаться собой в этом прогнившем мире. И в этот момент, словно кадры старого фильма, в его голове начали проноситься воспоминания. Вот он увидел Баттерса маленьким, неуклюжим мальчиком, стоящим в углу школьного двора. Все смеются над его смешной прической и нелепой одеждой. Но Баттерс не плачет. Он улыбается. Он старается не показывать, что ему больно. Следующее воспоминание: Стотч делится своим обедом с голодным щенком. Отдает последний кусок пирога, не задумываясь о том, что сам останется голодным. В его глазах нет жалости. Только сочувствие и доброта. Дальше Кенни вспомнил Баттерса, утешающего плачущую девочку. Он говорит ей что-то тихо и нежно, и она перестает плакать. В его голосе нет фальши. Только искреннее желание помочь и забота. Он видел Баттерса, стоящего перед разъяренным Картманом. Тот кричит на него, оскорбляет и унижает. Но Баттерс не отвечает. Он молчит. Терпит. И в его глазах нет страха. Только огромная, как океан печаль. Еще одно воспоминание: Баттерс рисует картину. На картине – поле, лес, солнце. Все просто и незамысловато. Но в этой картине есть что-то особенное. Что-то, что трогает до глубины души и заставляет верить в лучшее. И в каждом из этих воспоминаний Кенни видел одно и то же: невероятную доброту, детскую наивность, абсолютную искренность. То, что он всегда презирал, то, что он всегда считал слабостью, оказалось на самом деле его огромной силой.  И Кенни понял, что всегда это видел, но почему-то старательно игнорировал. Он понял, что Баттерс – это не просто глупый и наивный мальчик. Он – настоящий свет. Он – чистейшая надежда. Он – то, что делает этот мир хоть немного лучше, светлее и добрее. И в этот момент, словно пелена упала с глаз, Маккормик увидел мир в совершенно новом свете. Он увидел красоту там, где раньше видел лишь уродство. Он увидел добро там, где раньше видел лишь зло. Он увидел любовь там, где раньше видел лишь ненависть. Он увидел Баттерса. И он понял, что пропал. Впервые за все эти годы Кенни посмотрел на парня другими глазами, и увидел то, чего раньше упорно не хотел замечать. Он увидел его нежность. Он увидел его душевную чистоту. Он увидел его удивительную способность любить. Осознал и испугался до чертиков. “Что теперь?” – панически пронеслось в голове. “Что это все значит?”. И Кенни осознал: он… любит Баттерса. Это осознание ударило в голову, словно тонна кирпичей. Мир поплыл. Сердце бешено заколотилось. Будто открылась дверь в новый мир. Тихо, нежно, словно груз упал с плеч. Он смотрел на Баттерса, читающего книжку, и видел его другим. Не тупым и надоедливым, а сильным и чистым человеком. Все эти годы он бежал не от Баттерса, а от себя. Но теперь бежать было некуда. Он должен был признать правду. Он любит Баттерса. Осознание накрыло его с головой. Он попытался встать, уйти, но ноги не слушались. Пьяный и переполненный чувствами, он согнулся пополам и его вырвало прямо на траву. Баттерс испуганно вскрикнул и отложил книгу. – Кенни! – воскликнул он. – Ты в порядке? А Кенни молчал, лишь судорожно глотая воздух, лежа ничком на траве. Тошнило его не столько от выпитого, сколько от скопившейся внутри отравы, от многолетнего груза невысказанных слов и задавленных чувств. Баттерс, немедля, метнулся к нему, опустившись на колени рядом. В глазах его плескалось искреннее беспокойство. – Тебе помочь? Может, скорую вызвать? Маккормик лишь слабо мотнул головой.  – Не надо, – прохрипел он, – Все в порядке. Баттерс помог ему сесть, прислонив спиной к шершавой коре дерева. – Может, воды? Кенни снова отказался. Ему нужна была не вода. Ему нужно было время. Время, чтобы переварить произошедшее. Время, чтобы собрать разлетевшиеся осколки мыслей. Время, чтобы решить, куда и как двигаться дальше. Стотч молча сидел рядом, не докучая расспросами. Просто был рядом. И это молчаливое присутствие было сейчас дороже любых слов. Постепенно Кенни пришел в себя. Он поднял глаза на Баттерса и утонул в его искренней заботе, в этой синеве, которая вдруг стала для него всем. – Спасибо, – прошептал он едва слышно. Щеки Лео тронул смущенный румянец. – Да ладно, – пробормотал он, – Только… постарайся больше так не напиваться. Это вредно. Кенни кивнул, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Он смотрел на Баттерса и видел уже не просто одноклассника или соседа по парте. Он видел человека, в которого, сам того не осознавая, был давно и безнадежно влюблен. Человека, который принимал его со всеми его тараканами и скелетами в шкафу. Человека, готового подставить плечо в любой ситуации, несмотря ни на что. И Кенни понял, что больше не может бежать от себя. Ему придется принять эту данность. И что-то с этим делать. Но что именно? Пока что это оставалось загадкой, покрытой густым туманом. Но одно он знал наверняка: его жизнь уже никогда не будет прежней.

***

Кенни не помнил, как добрался до дома. То ли Баттерс помог ему дойти, то ли он сам, словно пьяная марионетка, доковылял до своей двери. В голове, словно в калейдоскопе, мелькали обрывки воспоминаний: расплывчатые огни фонарей, невнятные голоса, терпкий запах травы и влажной земли. А потом – провал в темноту. Проснулся он с невыносимой головной болью и всепоглощающим чувством опустошения. Все те чувства, которые он так упорно держал взаперти, вырвались на свободу, затопив сознание и отравив каждый миллиметр тела. Баттерс. Это не глупая юношеская влюбленность, не влияние гормонов. Нет. Это было нечто другое. Что-то более глубокое, сложное и многогранное. Такое нежное и одновременно мучительное, возможно, даже жестокое, но совершенно, абсолютно искреннее. Словно в его душе поселилось странное и причудливое существо, которое он не понимал, но и прогнать уже не мог. Словно мерзкие глисты, извивающиеся внутри и не дающие покоя. И теперь, когда спала пелена отрицания, Кенни понимал, что не сможет просто замять все это, сделать вид, будто ничего не произошло. Он не сможет вернуться к прежней жизни, к своим пьяным выходкам и циничным шуткам. Все изменилось. Навсегда. Он провел несколько дней в состоянии прострации. Он не мог есть, вся еда казалась безвкусной, не мог толком спать, не мог ни о чем думать, кроме Баттерса. Его образ преследовал Кенни повсюду, словно навязчивый кошмар. Всё, что раньше казалось неправильным, раздражающим, теперь представало в ореоле неземной красоты, единственным и неповторимым. Баттерс являлся ему во снах, мерцал в случайных отражениях, угадывался в лицах прохожих на улице. Кенни мучительно пытался понять, как ему теперь жить и как справиться с этим чувством, которое разрывало его на части. Он проклинал себя за слабость, за то, что не сумел удержаться, за то, что вообще позволил себе влюбиться в человека, который никогда не сможет ему ответить взаимностью. "Идиот, Кенни," – шептал он, глядя в грязный потолок своей комнаты. "Ты просто конченный идиот." Ему нужно было что-то решать. Что-то придумать. Какой-то план. Признаться в своих чувствах? Эта мысль терзала его, словно назойливая муха, но он каждый раз отгонял ее. Баттерс никогда не ответит ему взаимностью и Кенни знал это как дважды два. Парень слишком чист, слишком наивен и слишком хорош для него. Он заслуживает кого-то лучше, чем Кенни Маккормик. Он заслуживает счастья, а Кенни мог предложить ему лишь шепотки за спиной, страдания и душевную боль. Но и жить дальше, словно ничего не произошло, было выше его сил. Его просто разорвало бы изнутри. Он чувствовал, как эта болезненная любовь уже разъедает его, словно кислота. Каждый раз, когда в поле зрения возникал Баттерс, в душе Кенни разгорался мучительный пожар – восторг, смешанный с отчаянием. Неистовое желание быть рядом, коснуться солнечных прядей его волос, ощутить тепло его ладони в своей, утонуть в мелодичном журчании его голоса... Все это боролось с леденящим страхом. Он боялся спугнуть его и разрушить то хрупкое равновесие, которое существовало между ними. Боялся увидеть в его небесных глазах лишь отвращение или, что еще хуже, жалость. Он перебирал в голове все возможные варианты, но ни один из них не казался ему приемлемым. Он знал, что любая неосторожная попытка сблизиться со Стотчем может все испортить. И наконец, после нескольких дней мучительных раздумий, когда в голове уже не осталось ни одной свежей мысли, его осенило. Решение пришло внезапно, словно удар молнии, но показалось единственно верным. Он станет лучшим другом Баттерса. Он всегда будет рядом, будет поддерживать его, помогать во всем и защищать. Но только как друг. Он будет его опорой, его скалой, его тенью. Он не будет делать никаких попыток переступить границу, не будет намекать на свои чувства. И не будет ждать взаимности. Он просто будет тихо любить Баттерса на расстоянии. Он станет его верным спутником, его самым надежным другом. Он будет рядом, даже если это будет сводить Кенни с ума. И он будет ждать. Ждать того момента, когда Баттерс наконец-то проявит свой характер, когда он перестанет быть удобным и послушным для всех вокруг. Когда он наконец-то восстанет против тех, кто его использует и обижает. Когда Баттерс даст отпор. Именно это станет для Кенни знаком. Знаком того, что Лео готов. Готов к переменам, готов к бунту, и самое главное, готов принять его любовь. Кенни понимал, что этого может никогда не произойти, но он был готов ждать. Он осознал, что готов был любить Баттерса всю свою жизнь, даже если эта любовь останется безответной. Он даже подумал, что был бы готов умереть за Баттерса, если потребуется. И он продолжал задавать свой извечный вопрос. Но теперь в его голосе не было прежней насмешки или привычного цинизма. Только надежда и какая-то тихая мольба. – Эй, Баттерс, – говорил он, глядя ему прямо в нежные, как весеннее небо, глаза. – Ты плохой или хороший? И каждый раз, слыша в ответ: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”, он ждал. Ждал того момента, когда Баттерс наконец-то скажет что-то другое. Что-то, что позволит ему приблизиться к нему хоть на шаг. Что-то, что даст ему надежду на взаимность. Он верил, что однажды, может не очень скоро, но он обязательно увидит в глазах Лео отражение того же чувства, что горит в его собственном сердце. Но пока – нет, еще слишком рано. Но, ожидание – это ведь тоже часть любви, не так ли?

***

Семнадцать лет. Год, пропитанный ароматом упущенных возможностей и привкусом несбывшихся надежд. Год, в течение которого Кенни научился виртуозно скрывать бушующие внутри него ураганы под маской шуток и безразличия. Он и Баттерс стали теми, кого в школе за глаза называли "не разлей вода". Кенни всегда оказывался рядом, готовый выручить из беды, подсказать на контрольной, защитить от назойливых хулиганов или просто поднять настроение своей фирменной колкой шуткой. Он словно ходил по тонкому льду, стараясь не переступить ту грань, за которой его забота могла превратиться в удушающую опеку. Вокруг Кенни, словно рой назойливых мух, вились слухи и домыслы. Он умудрялся одновременно быть душой компании и загадочным одиночкой. Менял девушек словно перчатки, создавая иллюзию плейбоя, разбивающего сердца направо и налево. Девчонки, словно мотыльки на свет, слетались на его дерзкую улыбку, на его грубоватый шарм и его уверенность в себе. Но вся эта бравада была лишь тщательно продуманной постановкой. Представлением, адресованным не столько окружающим, сколько одному единственному человеку. Мимолетные романы служили лишь ширмой, призванной скрыть истинные чувства, которые, рвались на свободу. После каждого свидания с обменом дежурными поцелуями и ничего не значащими комплиментами, он всегда возвращался в свою пустую, неуютную комнату. Он закрывал дверь на замок, оставаясь один на один со своими мыслями. И тогда наступал момент истины. Он думал о Баттерсе. И чувства, которые он так старательно подавлял в течение дня, вырывались наружу, словно выпущенные из клетки дикие звери. Он думал о его нежной улыбке, обнажающей ровные зубы, о его мягких волосах, спадающих на лоб, о том, как свет играет в его глазах. Он мечтал о его  тонкой талии, о длинных изящных пальцах на руках, о том, как хотелось бы почувствовать его нежную кожу под своими ладонями.  И  тело его, словно не принадлежащее ему, требовало разрядки, а он, теряя контроль и ощущая, как нарастает напряжение, отчаянно пытался понять, что это – любовь, одержимость, или просто похоть, сводящая его с ума? Пытался разобраться в этом хаосе эмоций, который разрывал его изнутри. Он помнил, как в тот день, ничем не отличающийся от предыдущих, волна желания впервые захлестнула его, лишая разума. На тот момент, с того дня, как он осознал свои чувства к Баттерсу, прошло уже почти два месяца. Во время игры в баскетбол его взгляд случайно упал на Лео, когда тот подпрыгнул за мячом. На мгновение между футболкой и штанами обнажилась полоска бледной кожи, и Кенни словно током ударило. Он заметил, как по ключицам Баттерса, словно по мраморной статуе, стекают капельки пота, он услышал частое, сбивчивое дыхание, увидел, как вздымается его грудь. В этот самый момент Кенни понял, что он не в силах сдержать разбушевавшийся внутри пожар. Это было откровение, нежданное и всепоглощающее.  Он тут же сбегает с урока, сказав банальнейшую отмазку, и не раздумывая, бежит в школьный туалет. Он запирается в кабинке прислонившись лбом к холодной кафельной стене. Его колотило, как в лихорадке. Это был какой-то бред. Так не должно было случиться. Девушки… это одно. С ними, казалось, все было просто и понятно, без лишних заморочек. Но Баттерс? Баттерс… совсем другое. Он чувствовал, как по щекам разливается краска стыда. Как он мог? Как такое вообще возможно? И все из-за какой-то дурацкой полоски кожи, да еще и на глазах у всех? Где-то глубоко внутри промелькнула злость на себя, на этот идиотский урок физкультуры, на все вокруг. И стыд… вперемешку с легким отвращением к тому, что он так думает о Баттерсе. Смятение, страх… В штанах было мучительно тесно, а в голове – полный хаос. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди, рука коснулась тела, и тихий стон сорвался с губ. Он проделывал это не раз, обычное дело для парня в его возрасте. Но сейчас… Сейчас все было иным. Дело было не только в том, что он, черт возьми, стоял в школьном туалете, посреди урока. Стоило ему закрыть глаза, как видение возникало немедленно: мягкая улыбка, солнечные пряди волос, васильковые глаза… рой мыслей, сладких и терпких одновременно. И в этот миг его пронзило осознание – он проиграл, безвозвратно и бесповоротно. Впервые Кенни познавал это чувство, направленное на парня. Шестнадцатилетний Кенни Маккормик, запершись в школьном туалете, предавался грезам о своем однокласснике. В его мыслях царил Баттерс: его ангельское лицо, невинный взгляд. Кенни жаждал ощутить его тепло, вдохнуть запах его кожи… Он мечтал о прикосновении его губ, о нежных руках, блуждающих по его телу, вызывая дрожь. Воображение рисовало дерзкие картины: длинные пальцы Баттерса, словно искусные кисти, ласкают его тело, высекая из плоти волны нестерпимого блаженства. Эйфория накрывала с головой, заставляя содрогаться в конвульсиях, пока он не растворялся без остатка в грезах, сотканных из желания. Но как только магия рассеивалась, ее место занимала тошнотворная волна самоотвращения. Стыд, вина, разъедающие, словно кислота. Он чувствовал себя оскверненным, низким, недостойным даже мимолетной мысли о Баттерсе. К горлу подступала тошнота от этого гремучего коктейля из порочных фантазий и возвышенных стремлений. И все же, даже в агонии раскаяния, мерцали отблески этого странного, неземного экстаза, манящие в пучину запретного. После, это превратится в его сокровенную тайну, в неутолимую зависимость, в неотступное проклятие.

***

Вопреки бесчисленным свиданиям и целой армии поклонниц, готовых пасть к его ногам в любом уголке парка или в затхлой темноте кинозала, ночи Кенни оставались пусты. Дежурные поцелуи, словно заученные комплименты, лицемерные обещания рассыпались прахом, едва он переступал порог своей одинокой комнаты, где его поджидали лишь острые, как бритва, угрызения совести и неотвязные мысли о Баттерсе. Внутри Кенни бушевал неукротимый пожар. Он давно перестал бороться, отчаянно пытаясь залить пламя чувств ледяной водой равнодушия. Принял их, как неизбежность, как неотъемлемую часть своей сущности, выжженную на сердце клеймом. Любовь к Баттерсу стала его персональным адом и личным раем. Мгновения неземного счастья, когда мир вокруг расцветал невиданными красками, сменялись невыносимой, грызущей болью, проникающей в самую душу. При виде Баттерса сердце бешено колотилось в груди, словно птица, рвущаяся на свободу. Взгляд невольно цеплялся за его чувственные губы, озарённые солнечной улыбкой, за хрупкую, почти эфемерную фигуру и светлую кожу, кажущуюся такой нежной. От Баттерса исходила такая обезоруживающая доброта, что она согревала лучше любого солнца. Хотелось раствориться в нём без остатка, стать его тенью, вдыхать с ним один и тот же воздух, но эта мечта, недостижимая, как далёкая звезда, медленно, словно смертельный яд, отравляла душу. Кенни оставалось лишь ждать. Ждать того невероятного, почти нереального момента, когда Баттерс, словно хрупкая бабочка, вырвется из кокона своей нерешительности. Когда он, словно феникс, восстанет из пепла своей покорности. Когда он, наконец, осмелится проявить свою истинную, незамутненную сущность. Это было его самым сокровенным, почти безумным желанием. Увидеть, как Баттерс перестает быть марионеткой, дергаемой чужими руками, как он обретает уверенность, как отстаивает свои права, как дает отпор тем, кто пытается манипулировать им, ломая его светлую душу. И, как всегда, перед тем как попрощаться после уроков, Кенни произносил свою заветную фразу. В его голосе звучала тихая, обреченная мольба, эхо разбитых грез. – Эй, Баттерс… – говорил он, глядя в его чистые, как летнее небо после грозы, глаза. – Ты плохой или хороший? И каждый раз, слыша в ответ одну и ту же фразу: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”, он продолжал ждать. Ждать, словно приговоренный к вечной каторге, не теряя призрачной надежды на чудо и спасение. До тех пор он будет продолжать играть свою роль. Будет носить свою маску, скрывающую истинные чувства. Будет оставаться его лучшим другом, его верной, но обреченной на вечное одиночество тенью, готовой следовать за ним в огонь и воду. Потому что, несмотря на все невыносимые страдания, ожидание оставалось единственным, что у него было. И он был готов ждать. До последнего вздоха, до последней капли крови.

***

До выпускного еще томились долгие месяцы, и предвкушение свободы пока не захлестнуло умы школьников. В воздухе, пропитанном запахом тающего снега, витали робкие надежды на весну, новые горизонты и… День святого Валентина. Кенни, с головой ушедший в свои мысли, сидел за обшарпанным столом, который больше напоминал поле битвы: горы учебников соседствовали с опустошенными банками газировки и окаменелыми ломтями пиццы. Брови его сошлись в сосредоточенном усилии, пока он старательно выводил неуклюжие буквы на аляповатой валентинке в форме сердца. Он решил, как и многие другие, обменяться символическими знаками внимания с друзьями. Что-то вроде ритуала вежливости, способ подбросить дровишек в костер дружелюбия. В ход пошли дежурные валентинки для Стэна, Кайла и даже, упаси Господь, Картмана. Стандартный набор клише, приправленный смайликами. Ничего личного, никаких откровений. Но одна валентинка… Она была совсем другим делом. Предназначалась она Баттерсу. И для Кенни это был не просто жест вежливости. Каждая буква, каждое слово, каждое кривое сердечко – все было пропитано тайной, глубоко запрятанной любовью, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз. Он колдовал над словами, как алхимик над философским камнем. Валентинка для "лучшего" друга не могла быть банальной, но и не должна была выдать его истинные чувства. Нужно было найти ту самую золотую середину: что-то забавное, что-то милое, что-то, что заставит Баттерса улыбнуться, но при этом оставит между ними безопасную дистанцию и не вызовет подозрений. Искусство баланса, филигранная игра в флирт на грани дозволенного. Наконец, несколько выброшенных в мусор красных бумажек и с пол часа времени, работа была завершена, и Кенни, довольный, откинулся на спинку стула. Получилось неплохо. Идеальная дружеская валентинка. С россыпью смайликов, глупыми шутками, подколками и… одним особенным прозвищем. Он впервые написал: "Для моего любимого Баттеркапа". Подпись гласила: "Твой друг, Кенни ;)". И это прозвище стало чем-то вроде секретного кода между ними. Только Кенни позволял себе так называть Баттерса. На людях, конечно, он всегда делал вид, что это просто игра слов, созвучие имени. Но в глубине души он знал, что Баттерс и правда похож на этот нежный, трепетный цветок. На яркий луч солнца, пробивающийся сквозь мрак его жизни, дарящий надежду и тепло, заставляющий его чувствовать себя живым. Это был способ выразить свою симпатию, не рискуя обнажить душу. А потом, не в силах сдержаться, Кенни написал не просто валентинку, а настоящее любовное письмо. На нескольких листах, вырванных из старой тетради, он излил душу дрожащей рукой, сбивчиво и нескладно. Исписал каждую строчку, выплеснув на бумагу все то, что никогда не смог бы произнести вслух. Все свои чувства, мечты, всю свою тоску и безумную любовь, которая с каждым месяцем только растет. Письмо, в котором он признался, что Баттерс – это его все. Его воздух, его вода, его солнце. Что он не может без него жить. Что он готов отдать за него все на свете. Что он готов на все ради него. Он бережно сложил письмо в несколько раз, стараясь не помять его, и спрятал в потайной карман своей куртки. Там оно и останется лежать. Смятое, пожелтевшее, исписанное кривыми буквами. Он будет хранить его и беречь, как самую большую ценность в своей жизни. Но никогда не решится отправить. Потому что знает: этому письму суждено остаться без ответа.

***

Последний год школы превратился в лихорадочный, непрекращающийся марафон по подготовке к выпускному балу, затмив собой итоговые экзамены, туманные планы на будущее и остатки здравого смысла.  Вместо учебников и тестов, школьные коридоры наполнили взволнованные шепотки о нарядах, прическах, роскошных лимузинах и, конечно же, о самом главном – о том, с кем пойти на этот эпохальный вечер, который должен был стать кульминацией всей юности. Каждый мечтал попасть в сказку, найти свою принцессу или принца, хотя бы на одну ночь, чтобы потом вспоминать об этом всю жизнь.  Кенни, словно магнит, притягивал к себе внимание всех девушек в школе. Каждая мечтала оказаться в его объятиях на выпускном, каждая надеялась услышать от него заветное “да”, и каждая лелеяла тайную надежду оказаться с ним наедине хотя бы на мгновение. Ходили слухи, что девчонки даже поссорились из-за него, заключив какое-то безумное пари, кто удостоится чести пойти с ним на бал, словно речь шла о выигрыше в лотерею. Он принимал их знаки внимания с привычной, чуть циничной ухмылкой, умело поддерживал интригу, но ни одной не давал конкретного обещания, играя с их чувствами, словно кошка с мышкой.  Но за этой маской беззаботности скрывалась мучительная борьба, разрывающая его на части. С каждым новым комплиментом, с каждым новым признанием, его вина становилась все сильнее, словно тяжелый камень, тянувший его на дно. Он чувствовал себя лжецом, обманщиком и лицемером, предающим свои собственные чувства.  Ведь на самом деле его сердце, истерзанное и кровоточащее, давно имело хозяина, который даже не подозревал об этом. Баттерс. Кенни отчаянно хотелось провести этот вечер с ним, под лучами софитов, в вихре музыки и танца, но он понимал, что это несбыточная мечта, утопия, обреченная на провал.  Однажды, в школьной столовой, Картман, восседая на своем троне из жира и самодовольства, начал в своей обычной манере с наслаждением высмеивать окружающих. На этот раз его жертвой стал Баттерс, которого он презрительно окрестил “главным лузером школы”, не замечая, какую боль причиняет своим ядовитым языком. – Эй, Кенни, слышал? Девчонки уже ставки делают, кто с ним на выпускной пойдет! – прогнусил Картман, тыча пальцем в сторону Баттерса и давясь от хохота. – Иди, спасай друга, а то угодит в лапы какой-нибудь страхолюдине!  Внутри Маккормика взметнулось пламя. Ярость обожгла нутро, заставив стиснуть кулаки до побелевших костяшек. Он давно привык к ядовитым выпадам Картмана и беспардонным оскорблениям. Но сегодня он перешел все границы. В памяти невольно всплыл случай, как Крейг, встав на защиту Твика, впечатал Картмана в стену за оскорбления, так что тот потом долго обходил их стороной, процеживая сквозь зубы злобные проклятия.  Несколько следующих дней Кенни ходил сам не свой, словно внутри него бурлил вулкан, готовый извергнуть лаву гнева в любой момент. Он понимал, что должен что-то сделать, осадить зарвавшегося Картмана.  Но просто так наброситься на него он не мог. Нужен был предлог, искра, чтобы разжечь пожар. Любая мелочь, любая зацепка. Ему просто необходимо было выпустить пар, иначе он взорвется.  И вот, спустя пару дней, этот шанс представился. Совершенно не связанный с Баттерсом. Как верный соратник Картмана, Маккормик прекрасно знал о его ахиллесовой пяте – маниакальной влюбленности в Венди Тестабургер. Та, разумеется, не отвечала ему взаимностью, но Эрик не терял надежды. Кенни узнал, что Картман исподтишка распускает грязные сплетни о ней, пытаясь очернить её в глазах Стэна, чтобы те расстались. И наоборот, компрометирует Стэна в глазах Венди. Это был идеальный предлог. Безупречное алиби для давно назревавшей расправы.  Кенни, подобно тёмной тени, подкрался к Картману и, не говоря ни слова, обрушил на него сокрушительный удар в челюсть. Тот, опешив от неожиданности, рухнул на пол, как срубленное дерево.  В школьной столовой повисла звенящая тишина. Все замерли в оцепенении, наблюдая, как Кенни Маккормик, обычно тихий и отстраненный, преобразился в разъяренного зверя.  – Это тебе за Венди и Стэна! – прорычал Кенни, со злобой глядя на корчащегося Картмана. – Еще раз услышу, как ты про них что-то вякнешь…  Он не договорил, презрительно сплюнул и ушел, оставив непонимающего и шокированного Картмана валяться на грязном полу.  На душе стало немного легче. Он выплеснул свой гнев, защитил честь друга и его девушки. Он поступил как настоящий рыцарь, пусть и в глазах лишь самого себя.  Вечером того же дня Кенни встретил Баттерса в парке. Они уселись на старую, скрипучую скамейку и молча наблюдали за багровым закатом. Кенни изнывал от внутреннего жара, но тщательно скрывал свои чувства.  Они часто так проводили время вместе. Просто сидели бок о бок в тишине. Иногда Маккормик рассказывал забавные истории, иногда Лео делился своими робкими мыслями. Но чаще всего они просто молчали, чувствуя присутствие друг друга.  Кенни ценил эти моменты. Ему нравилось быть рядом с Баттерсом, ощущать его тепло, слышать его ровное дыхание. Ему нравилось просто смотреть на него, любуясь невинной красотой. Каждый раз, когда Кенни склонялся к Баттерсу, чтобы прошептать очередную дерзкую шутку, его накрывала волна аромата — нежной сладости его волос, ощущался обманчивый жар его кожи. Объятия, случайное касание плеча в порыве смеха — каждое это мимолетное соприкосновение разжигало в Кенни пожар желания, толкало к безумной мысли отринуть все правила, забыть о тонкой грани дружбы. Но страх потерять даже эту малость сковывал его, заставляя отступить в тень невысказанных чувств.  Он любил молчаливо, мучительно, издалека, сжигая себя изнутри. И он знал, что эти мгновения близости хрупки, словно тончайшие стеклянные шары. И он до смерти боялся их разрушить.  И, как всегда, перед тем как разойтись по домам, Кенни задал свой извечный вопрос:  – Эй, Баттерс… Ты плохой или хороший?  И услышал в ответ, как всегда:  – Я стараюсь быть хорошим, Кенни.  И Кенни снова остался наедине со своими чувствами и своей неутолимой тоской. В голове пульсировала лишь одна мысль: а что, если никогда?  Он знал, что готов ждать. Готов ждать целую вечность, если потребуется.  Но что, если Баттерс никогда не ответит ему взаимностью? Что, если он так и останется его другом и несбыточной мечтой? Что, если он так и не узнает, какая буря бушует в сердце Кенни при виде него?  И в этот момент, глядя в спину уходящему Баттерсу, Кенни почувствовал, как его сердце сжимается от безысходного отчаяния. Он задал вопрос, но чувствовал что ответа так и не получил. И в этой мучительной неопределенности, в этой вечной надежде и бесконечном ожидании заключалась его судьба.

***

Выпускной бал надвигался, словно рок судьбы, превращая тихий Южный Парк в бурлящий котел голливудской драмы. Школа, наэлектризованная нервами, гудела от сплетен, тайных обид и лихорадочных приготовлений. В каждом коридоре витал густой аромат лака для волос, дорогих духов и невысказанных желаний, готовых взорваться фейерверком надежд и разочарований. В центре этого хаоса, как затравленный зверь в золотой клетке, оказался Кенни Маккормик. Любовные послания, словно опавшие лепестки роз, устилали его путь. Тайные записки, робкие просьбы о совместном просмотре “Звездных войн” – все это падало к его ногам, как конфетти после безумного карнавала. Девушки готовы были предложить все – от клятв вечной любви, выгравированных на звездах, до подкупа, достойного шейха, – лишь бы завладеть его вниманием в эту волшебную ночь. Кенни принимал все это с привычной усмешкой, но в глубине его глаз плескалась лишь усталость и отвращение к этому всеобщему безумию. Он стал самым желанным трофеем, за которого велась негласная война, где ставки росли с каждой минутой. Но за этой маской беззаботного плейбоя, отточенной до совершенства, скрывалось отчаяние, всепоглощающее и бездонное, как Марианская впадина. С каждой новой запиской, пахнущей приторной ложью, с каждым робким признанием, похожим на жалобный крик птицы, с каждым нежным взглядом, обжигающим словно раскаленное клеймо, вина грызла его изнутри, как голодные крысы старый, заплесневелый сыр. Ему претило это притворство, эта бесконечная паутина лжи и лицемерная игра, ставшая неотъемлемой частью его существования. Он мечтал сорвать с себя эту маску, обнажить душу, сказать правду, которая жгла горло, словно лава. Но страх, парализующий и всепоглощающий, сковывал его, не давая сделать шаг. Страх потерять его. Кенни понимал, что больше не может тянуть время, откладывая роковой выбор. Он не мог позволить себе и дальше плыть по течению, словно жалкая щепка в бушующем океане, отдавшись на волю обстоятельств и появиться на выпускном с первой попавшейся девушкой, чье имя забудется на следующее утро. Он должен был действовать, взять бразды правления в свои руки и, хотя бы попытаться, вырвать свой шанс из цепких лап судьбы, которая, казалось, уже давно расписала всю жизнь за него. И тогда в его голове, словно молния, сверкнула безумная идея. Настолько рискованная и непредсказуемая, что ее реализация могла обернуться полным крахом и катастрофой вселенского масштаба. Но Кенни был готов рискнуть всем, лишь бы хоть на один вечер вырвать Баттерса из этой голливудской клоаки, где фальшь и лицемерие цвели пышным цветом. Он решил пригласить его на выпускной. Разумеется, он не мог просто подойти к нему и выложить все как на духу, признаться в своих чувствах, словно на исповеди. Это было бы равносильно публичной казни, самосожжению на костре предрассудков. Он должен был облечь свое предложение в такую форму, чтобы оно выглядело невинно, безобидно и даже, в некотором роде, глупо. Ему нужен был предлог, причина, оправдание, которое не вызвало бы у Баттерса ни малейшего подозрения, не заставило бы его сердце забиться быстрее от неловкости и шока. В его голове началась лихорадочная работа. Джеймс Бонд, Ромео и Джульетта, Супермен, даже чертов Спанч Боб – все они маршировали в его мозгу, предлагая свои гениальные планы, один абсурднее другого. Но ни что из них не выглядело надежно. Ему нужен был сценарий, настолько нелепый и смехотворный, что Баттерс просто не смог бы отказаться, заподозрив что-либо. И внезапно словно молния пронзила его сознание. Он вспомнил слабость Стотча, его ангельскую неспособность отказывать, его жертвенность, граничащую с безумием. Это была его ахиллесова пята, а для Кенни стала его тайным оружием, его золотым ключиком от рая. Кенни сплел коварный план, словно паутину. Он выверял каждое слово, оттачивал каждый жест, репетировал интонации перед зеркалом, словно актер перед премьерой. Он должен был сыграть эту жалкую комедию безупречно, чтобы не увидеть в этих небесно-голубых глазах и тени сомнения, и намека на разочарование. Сама эта мысль жгла его изнутри, как адское пламя. Вечером, после мучительно долгих уроков, Маккормик затаился в школьном коридоре, словно голодный хищник, поджидающий добычу. И когда блондин показался, он выпрыгнул, словно черт из табакерки, сгребая его в объятия, чуть не ломая ребра и наслаждаясь каждым мигом этой дозволенной близости. – Эй, Баттеркап! – воскликнул Кенни, расплываясь в фальшивой улыбке во все тридцать два зуба, словно рекламируя зубную пасту. – Мне срочно нужна твоя помощь! Лео, как всегда, был искренне рад видеть Кенни, даже с его чрезмерной энергией. Он ответил на объятия и с неподдельным любопытством заглянул ему в глаза, пытаясь разгадать причину этой внезапной бури. – Что случилось, Кенни? – спросил Баттерс с готовностью, словно верный оруженосец, поддерживающий рыцаря. Маккормик отпустил его и состроил жалобную мину, будто побитый щенок, выброшенный на мороз. – Да тут такое дело… – Кенни картинно простонал, корчась в наигранных муках и комично скрючившись, чтобы упереться лбом в плечо Баттерса. Разница в росте превращала его в смешного увальня, но Кенни было плевать на то, как он выглядит со стороны. Он небрежно приобнял Лео за плечо, словно ища спасения в его близости, и воспользовался моментом, чтобы на миг раствориться в этом тепле, тайком вдыхая запах его кожи, сплетающийся с едва уловимым ароматом цветочного геля для душа, который, казалось, был создан специально для Баттерса и медленно сводил Кенни с ума.– Все эти девицы совсем меня замучали со своим выпускным. Прохода не дают! Я просто не знаю, кого выбрать. Они дерутся, ревнуют друг к другу, пишут анонимки и распускают слухи… Это просто невыносимо! Я скоро сойду с ума! Баттерс, с его сердцем, открытым для любой чужой боли, не мог остаться в стороне от страданий Кенни. Каждый раз, видя его в подобном состоянии, Баттерс безусловно поддерживал друга, даже если знал, что все эти слова лишь преувеличенная шутка. Он по-дружески взъерошил светлые пряди друга, уже привыкший к подобным выходкам, и тепло улыбнулся. Он всегда был готов стать тихой гаванью, где Маккормик мог бы выплеснуть свои тревоги, даже преувеличенные, и обрести столь необходимое понимание и поддержку. Баттерс вздохнул, и в этом звуке было слышно, как он старается сдержать улыбку. – Ну что, Кенни, какую авантюру ты придумал в этот раз? – проговорил он с лукавым огоньком в глазах, внимательно глядя на лицо парня. Кенни смотрел на Баттерса, чувствуя, как лед сковывает его сердце от вины. Он знал, что это подло – использовать его доброту и дружбу в своих эгоистичных целях. Но он не мог остановиться. Он должен был это сделать. Ему нужно было хотя бы на один вечер ощутить его присутствие рядом. И он изобразил на лице самую искреннюю мольбу, на которую только был способен, надеясь, что Баттерс не разглядит за ней отчаяние и страх любви. – Баттеркап, – прошептал он дрожащим голосом, словно приговоренный к казни. – Пожалуйста… пойди со мной на выпускной. Просто как друг. Я хочу, чтобы они от меня отстали. Ты же знаешь, я не хочу никого обидеть. А если я приду с тобой, они поймут, что я пока никого не выбрал, и оставят меня в покое. Сначала Баттерс разразился легким смехом, уверенный, что это очередная нелепая шутка. Но смех застыл у него в горле, когда он увидел серьезное, почти отчаянное выражение лица Кенни. – Подожди… – неуверенным звуком вырвалось из его рта. Кенни сложил руки в мольбе, и взгляд его был полон такой щенячьей тоски, что, казалось, даже камни расплавятся, не говоря уже о Лео, который перед его чарами всегда был беззащитен. Маккормик знал, этот прием – его безотказное оружие. Баттерс, словно загнанный в угол зверек, начал мяться и краснеть. Неловкость, стыд, смущение – клубок чувств явно душил его, это было видно по его лицу. Но как он мог отказать Кенни? В его памяти всплывали эпизоды, когда Маккормик вытаскивал его из передряг, поддерживал в моменты отчаяния. Кенни был его лучшим другом, и предать его сейчас… Лео просто не мог этого сделать. – Кенни… – пролепетал Баттерс, неловко заерзав и густо покраснев, словно рак, только что извлеченный из кипящей воды. – Я… я не знаю… Маккормик сократил расстояние между ними и, словно гипнотизер, устремил взгляд в самые глубины его глаз. – Пожалуйста, Лео, – прошептал он, и в голосе его звучала почти магическая мольба. – Я очень, очень тебя прошу. И тут Кенни, словно фокусник, вытащил из рукава последний козырь. Он превратился в маленького потерянного мальчика, просящего у мамы самую желанную конфету. Строил смешные гримасы, хлопал своими длинными ресницами, капризно выпячивал губы – в ход шло все, чтобы разжалобить Баттерса. Он знал, что это сработает. Видел это в смятении, плескавшемся в его глазах. – Ладно, Кенни, – пробормотал парень с обреченным вздохом, потупив взгляд. Другу он не мог отказать, даже если в глубине души шевельнулось предчувствие беды. – Хоть это и полнейшая дурость, я согласен. Друзья ведь должны помогать друг другу, даже если это какой-то безумный фарс. – с этими словами парень поднял взгляд своих небесных глаз на Кенни и мягко улыбнулся, признавая свое поражение. Внутри Маккормика ликовал маленький бес, но это ликование было отравлено горечью вины. Он добился своего, заставил Баттерса согласиться, но каждая клеточка его тела вопила о предательстве и низости этого поступка. И все же он продолжал играть свою роль, словно искушенный актер на сцене, скрывая внутреннюю бурю. – Спасибо, Баттеркап! – воскликнул Кенни, вновь заключая его в медвежьи объятия, от которых у Лео перехватило дыхание. – Ты лучший друг на свете! Я никогда этого не забуду! Отпустив Баттерса, Кенни озорно подмигнул ему, словно посвящая в тайну заговора. – Позволь отблагодарить тебя, – предложил парень. – Как насчет мороженого? Они направились к выходу из школы. Кенни, словно заведенный, кружил вокруг Баттерса, то подкалывая, то легонько щекоча его. Лео, несмотря на обреченный вздох и смутное предчувствие, уже не мог долго хмуриться, Кенни всегда умел его развеселить, и недовольное выражение лица постепенно сменилось улыбкой. И, как бы невзначай, словно следуя старому ритуалу, Маккормик задает свой дежурный вопрос… – Эй, Баттерс… Ты плохой или хороший? И услышал в ответ, как всегда: – Я стараюсь быть хорошим, Кенни. И Кенни, в который раз, убедился в своей правоте. Он знал, что Баттерс никогда не сможет ему отказать. Ни ему, ни кому-либо другому. Они вместе двинулись в сторону ближайшего кафе, оставляя за собой шлейф интриг, пересудов и разочарованных взглядов. Кенни кожей чувствовал завистливые взгляды девушек, мечтавших оказаться на месте Баттерса, и это лишь усиливало терзания совести. Маккормик тщательно скрывал свои истинные мысли и чувства, пряча их за маской нарочитого веселья. Но это становилось все труднее и труднее. Он чувствовал, что балансирует на краю пропасти, и один неверный шаг может стоить ему всего: дружбы с Баттерсом, своей репутации, а самое главное – надежды на то, что когда-нибудь Лео увидит в нем не просто друга. Минуты, последовавшие за согласием Стотча пойти вместе на выпускной, словно замедлили бег времени. Мир вокруг замер, давая Кенни возможность осознать масштаб содеянного. Он машинально улыбался Баттерсу, кивал, отвечал на его вопросы, но мысли его были далеко от этого уютного кафе, где они поедали мороженое. Он чувствовал себя предателем, обманувшим самого близкого человека. Он понимал, что сам подписал себе приговор, но отступать было поздно. Слишком поздно. Он проклинал тот момент, когда в его голове зародилась эта безумная идея. Следующие дни пронеслись в каком-то кошмарном тумане. Кенни приходилось раз за разом повторять одну и ту же уже заученную фразу: “Прости, я иду на выпускной с другом”. Он произносил это с нарочитой небрежностью, с той самой фирменной ухмылкой, которая обычно сбивала с толку, стараясь не встречаться взглядом с разочарованными девушками. Он избегал объяснений, словно чумы, отделываясь короткими фразами и натянутой улыбкой. Он боялся, что одно неверное слово, одна дрогнувшая интонация выдадут ту бурю, что бушевала в его сердце. Каждая отвергнутая девушка оставляла на душе Кенни новый, кровоточащий рубец вины, словно выжженный клеймом раскаленного стыда. Он видел в их глазах слезливое отражение своей ничтожности, слышал в упреках эхо собственной лжи, чувствовал их разочарование – ледяным ветром, пронизывающее до костей. Ему хотелось разразиться звериным воплем, чтобы отгородиться от них, закричать о своей неспособности полюбить их, выставить напоказ фальшивость каждой роли, сыгранной для них. Но он знал: это будет равносильно выстрелу в висок, как для него самого, так и для Стотча. Тошнота подкатывала к горлу от осознания собственной гнусности, от смрадного болота эгоизма, затягивающего его все глубже. И он молчал, запечатав истину на устах. Раскрой он ее – и лавина обрушилась бы на Баттерса, погребая его под грудой неминуемых последствий. Баттерса, которого он, вопреки здравому смыслу, любил больше жизни, чья наивная душа и без того была изранена чужой жестокостью. Баттерса, которого мир видел лишь удобным дурачком, марионеткой в чужих руках, вечным мальчиком на побегушках, обреченным на вечное послушание. Если же отринуть эгоизм, признаться честно, Кенни желал Баттерсу совсем иной судьбы: чтобы тот блистал на выпускном вечере с прекрасной девушкой, познал сладость первой любви и вступил в счастливый роман. Чтобы перед ним открылось светлое будущее, полная, нормальная жизнь. Но вместо этого Маккормик, словно злой рок, втягивал его в свой безумный балаган, обрекая на участь изгоя, делая мишенью для насмешек и ненависти, уводя от возможности быть счастливым. Представьте себе, что произойдет, если тайная страсть к Лео от самого популярного парня в школе, вырвется наружу! Для Баттерса это станет не просто катастрофой, а настоящим социальным апокалипсисом, из которого ему уже не выбраться. Кенни чувствовал, как ледяная корка презрения сковывает взгляды девушек, обращенные на Баттерса. Раньше он был невидимкой, тенью, сливающейся со школьными стенами. Теперь же в их глазах бушевала ярость обманутых надежд, словно Баттерс похитил у них самое сокровенное. Кенни знал, что из-за него Стотча ненавидит почти вся женская половина школы, а парни, почуяв запах крови, хищно усмехаются, предвкушая унижение. И во всем этом был виноват лишь он, Кенни Маккормик. Эта мысль вгрызалась в сознание, отравляя каждый вздох. Гнев, как темная волна, поднимался из глубин, заставляя кулаки невольно сжиматься. Яростное желание защитить Баттерса от этой гнусной лжи, от всеобщего ослепления, клокотало в груди. Но рассудок, словно ледяная рука, сдерживал порыв. Любое слово, любое действие могло стать искрой, способной разжечь костер всеобщей ненависти. Молчать. Терпеть. Ради Баттерса. Быть готовым принять на себя всю тяжесть вины, всю боль презрения и насмешек. Лживые слухи о том, что именно Баттерс пригласил Кенни на выпускной, уже оплели всю школу, словно ядовитый плющ, не коснувшись лишь самого блондина. И Маккормик понимал, с горечью принимая свою участь, что правда никогда не сорвется с его уст. Он никогда не признается, что именно он, Кенни, позвал Лео. Ибо тогда, правда станет смертельным ударом. Тогда Баттерс узнает, что он не просто мишень для насмешек, а объект тайной, нежной любви своего лучшего друга. Осознание этого стало бы для него невыносимым бременем. Он знал: все это – кривая дорожка. Эгоизм и трусость сплелись в удушающий клубок. презрение к себе, ненависть – вот его истинная награда. Но отчаяние, словно ледяной ветер, толкало вперед, срывая последние листья надежды. Он давно похоронил мечту о взаимности Баттерса, смирился с жестокой реальностью. Но эта ночь, этот проклятый выпускной… Он жаждал украсть хотя бы мимолетную иллюзию близости, испить сладкий яд притворства, представить, что они – обычная влюбленная пара. Пусть Баттерс никогда и не узнает, какой ценой достанется ему этот обман. Он должен был играть свою роль до конца, даже если это разорвет его изнутри, выжжет душу дотла. Защитить Баттерса от всего мира, от собственных темных желаний, – любой ценой.

***

Прошло несколько дней с тех пор, как Лео согласился стать парой Кенни на выпускном, а Маккормик, с маской безразличия на лице, сухо отказывал вздыхавшим по нему красоткам. Лео словно подменили. Он бродил, потерянный в лабиринте собственных мыслей, будто забыв, куда и зачем идет. Его солнечная улыбка угасла, и в глазах поселилась испуганная настороженность затравленного зверька. Кенни видел, как он изо всех сил старается улыбаться, с натугой поддерживает беседу, но все это было неестественно, натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Баттерс, казалось, боялся сказать лишнее слово, сделать неверное движение, словно ступал по минному полю, где каждая ошибка грозила взрывом. Кенни чувствовал, как менялось отношение к Лео, как сгущался вокруг него лед враждебности. Косые взгляды, шепот за спиной, нарочитое игнорирование – все кричало об этом. Но Баттерс был слишком чист и доверчив, чтобы заподозрить неладное. Он не мог поверить, что кто-то может испытывать к нему неприязнь просто так, без причины. Скорее всего, он винил во всем себя, считая, что он в чем-то провинился, что недостаточно хорош. И Кенни почти физически ощущал, как Баттерс терзается, изводит себя за какую-то мнимую “неправильность”, за несоответствие чужим, навязанным ожиданиям. Маккормик нутром чуял: парень наверняка винит себя за то, что “отнимает” у него слишком много времени, за то, что, по мнению многих, недостоин дружбы с таким популярным парнем. И от этой мысли сердце Маккормика болезненно сжималось. Он знал, Баттерс никогда не облечет эти чувства в слова – он никогда не жаловался, не ныл и не винил никого, кроме себя. Он бережно хранил все свои тревоги внутри, боясь обременять других. Слишком добрый, слишком отзывчивый, он был попросту не создан для этого жестокого мира. – Эй, Кенни, – возможно, спросил бы однажды Баттерс, если бы только осмелился, вглядываясь в лицо Маккормика с робкой тревогой, – а может, я зря согласился пойти с тобой на выпускной? Может, я все испортил? Может, мое присутствие рядом с тобой для всех – обуза, и даже для тебя? Может, мне лучше отказаться, чтобы ты мог пойти с кем-нибудь другим, кто тебе действительно нравится? Но Баттерс никогда не произнесет этих слов. Он лишь молча смотрит на Кенни своими огромными, наивными глазами, в синей глубине которых плещется невысказанная тревога, и Маккормик может лишь догадываться о буре, что бушует в душе блондина, о боли и страхе, что терзают его изнутри. С тех пор, как их пути сплелись в подобие дружбы, Кенни слышал шепот: одни судачили, будто Баттерс – наивный паразит, другие – что Кенни забавляется, унижая простачка. Никто не верил в искренность их связи. Никто, кроме Баттерса. Его вера была чиста и непоколебима, словно свет маяка в бушующем море, и именно она удерживала Кенни на краю бездны. Ведь он-то знал: дружбы между ними нет. Была лишь жажда, неутолимая и греховная. Он прикрывался маской дружелюбия, чтобы хоть мимолетно ловить отблеск его улыбки, тонуть в бархате его голоса. Кенни видел, как их союз отравляет жизнь Баттерса, как чужая зависть и злоба разъедают его изнутри. Маккормик чувствовал, что с каждым днем Лео сжимается под бременем чужих взглядов, как его свет гаснет. Но Кенни, словно мазохист, обреченный на вечные муки, продолжал плестись за ним, прикованный невидимыми цепями страсти и вины. Рядом с ним его терзали угрызения совести, вдали – разъедала ревность, а без него Маккормика просто не существовало, он обращался в прах. Каждая минута, проведенная вместе, причиняла обоим невыносимую боль, но разлука была равносильна смерти. И каждый раз, глядя в его ясные, доверчивые глаза, Кенни, словно проклиная себя, шептал: “Эй, Лео… ты плохой или хороший?”. И каждый раз, слыша в ответ: “Я стараюсь быть хорошим, Кенни”, он чувствовал, как его надежда угасает, как любовь превращается в яд, отравляющий его душу.

***

С приближением выпускного бала напряжение в воздухе сгущалось, предвещая неминуемый взрыв. И Кенни боялся, что эпицентр этого взрыва придется на самое дорогое, что у него есть – на запретную любовь к Баттерсу и хрупкую нить, связывающую их. Выпускной неумолимо надвигался, словно грозовая туча, клубящаяся над горизонтом, предвещая не просто бурю, а настоящий шторм перемен. Кенни и Баттерс, как верные товарищи перед лицом надвигающейся стихии, готовились к ней вместе в укромном мирке комнаты Лео, где время словно отступало перед властью домашнего тепла и наивной, почти ускользающей безмятежности. Кенни, словно тень, крадущаяся по привычному маршруту, просочился в дом блондина через окно. Родители Баттерса, эти самоназваные блюстители морали, эти тираны с замашками садистов, их дружбу не одобряли. В их глазах Кенни был сорняком и оборванцем, дурным семенем, способным отравить невинность их сына. Они бросали на него презрительные взгляды, словно он был тараканом, случайно выползшим на их безупречный паркет. Маккормик, в свою очередь, отвечал им взаимностью, видя в них воплощение мелочного зла, монстров, издевающихся над кротким ангелом, живущим под их крышей. Баттерс, сгорбившись, корпел над учебником, словно каторжник над непосильной задачей. Он пытался одолеть это идиотское домашнее задание, последний рубеж перед этим бессмысленным выпускным балом. Кенни знал, как важны для Стотча хорошие оценки, эта жалкая попытка заслужить хоть каплю родительской любви, которой он, скорее всего, никогда не увидит. Он старался быть образцовым сыном, желая хоть немного облегчить жизнь под гнетом этих домашних деспотов. Кенни лениво растянулся на кровати Баттерса, закинув руки за голову и устремив взгляд в идеально белый потолок, девственно чистый, как и вся комната Лео. Тишина обволакивала их, нарушаемая лишь тихим скрипом ручки Баттерса, его ровным, успокаивающим дыханием и монотонным тиканьем старых часов, висевших на стене, отсчитывающих неумолимые мгновения. Кенни обожал такую тишину. Ему нравилось просто быть рядом с Баттерсом, ощущать его присутствие, знать, что он здесь, в этом коконе спокойствия. Не нужно было слов, не нужно было действий. Просто тепло его присутствия согревало душу. Но сегодня тишина давила на Кенни, словно плита. Она казалась зловещей, предвещающей неминуемую катастрофу. Необъяснимая тревога сдавливала грудь, ледяной страх сковывал сердце. Выпускной был как дамоклов меч, висящий над их головами, и Кенни не знал, что ждет их после. Он боялся, что этот вечер станет для них последней главой, что после выпускного дороги их разойдутся, что Баттерс, прозрев, поймет всю безнадежность их дружбы, устанет от этой вечной борьбы и просто уйдет, оставив Кенни гнить в одиночестве в этом проклятом Южном парке. Чтобы отогнать эти терзающие мысли, он представил их вместе на выпускном. В идеальном, вымышленном мире, где нет места предрассудкам, ненависти и боли. Он видел, как они танцуют медленный танец, как Баттерс смотрит на него с обожанием и нежностью, как их губы сливаются в поцелуе под звуки чарующей музыки, и ни один взгляд не бросает тень осуждения или насмешки. Кенни подумал, что Баттерс, вероятно, никогда не испытывал сладость поцелуя, и его сердце разорвалось бы от счастья, если бы он мог стать проводником в этот неизведанный мир для невинного парня. Он представил их побег с этого проклятого выпускного бала, ночь, проведенную в объятиях друг друга под мерцающим полотном звезд, шепчущих мечты о будущем. Но тут же реальность обрушилась на него ледяным душем, и видение рассеялось, словно утренний туман. Этой мечте никогда не суждено стать явью, и он вспомнил суровую, безжалостную правду. Он видел, как на них будут смотреть на самом деле, как их будут высмеивать, как каждый их шаг станет предметом грязных пересудов. Он увидел, как Баттерс съеживается под тяжестью неловкости, как стыд за то, что он рядом с парнем, затмевает его, как он сожалеет о каждой секунде, проведенной на этом проклятом выпускном. И от этой мысли его затошнило. – Эй, Лео, – вдруг сказал Кенни, нарушив тягучую тишину, – а ты думал о том, как мы будем выглядеть в наших дурацких костюмах? Наверное, будем смотреться просто… нелепо. Кенни тут же пожалел о сказанном. Он увидел, как Баттерс нахмурился, как в его взгляде появилось замешательство. Что могло быть не так с костюмами? – Да ладно, забей, – поспешно пробормотал Кенни, пытаясь сгладить неловкость. Он просто выпалил какую-то очередную чушь, и ему захотелось сквозь землю провалиться от стыда. Баттерс облегченно вздохнул и снова погрузился в учебник, а Кенни уставился в потолок. Он чувствовал себя жалким идиотом, мечтающим о несбыточном. В комнате снова воцарилась тишина, давящая и угнетающая. Кенни, не шевелясь, лежал на кровати и думал – о Баттерсе, о выпускном, о своей безнадежной, запретной любви. Он думал о том, что ему делать, как выжить в этом аду, сотканном из желаний и страхов. Он так и лежал, погруженный в свои мрачные мысли, пока Баттерс, наконец, не оторвался от своей чертовой домашки и не откинулся на спинку стула, разминая затекшую шею. Он устало посмотрел на Кенни, лицо которого, обычно скрытое под маской цинизма и безразличия, сейчас казалось каким-то до странности уязвимым и беззащитным. – Эй, Кенни, – тихо проговорил Баттерс, – ты вообще думал о выпускном? Кенни медленно повернул голову. Во взгляде, обычно искрящемся дерзкой насмешкой, мелькнула тень – мимолетная, как испуганная птица. – А чего тут думать? – лениво протянул он, пожимая плечами, словно отбрасывая назойливую муху. – Очередная ярмарка тщеславия для недалеких. Пьяные вопли, липкие признания, музыка, от которой вянут уши… Пустая трата времени. Баттерс нахмурился, недоверчиво глядя на друга. Казалось, за этими словами он слышал что-то совсем другое. – Ну, не знаю, – неуверенно сказал он. – Для меня это… важно. Все-таки конец школы, новая глава… Прощание с детством, шаг в неизвестность… Кенни вздохнул, отводя взгляд. Ему не хотелось говорить ни о выпускном, ни о том, что будет после. Ему хотелось замкнуть время в кольцо, чтобы они всегда оставались здесь, в этой светлой комнате, где ничто не меняется, где все привычно и безопасно. – Ладно, чего ты от меня ждешь? Оды выпускному балу? – спросил Кенни с напускной небрежностью. – Восторженных речей о танцах до рассвета и романтических взглядах под луной? Может, я уже выбрал королеву бала и готов посвятить ей сонет о вечной любви? Баттерс густо покраснел, словно Кенни выставил напоказ что-то личное и стыдное. Ему было неловко за этот цинизм, за нарочитое нежелание воспринимать мир всерьез. – Да нет, не обязательно, – пробормотал Баттерс, запинаясь. – Просто… Ты же пользуешься успехом у девчонок. Наверняка кто-то тебе симпатичен? Может, у тебя есть планы на этот вечер? Кенни усмехнулся, словно коснулся чего-то грязного. Эта тема была ему откровенно противна. – Симпатичны? – переспросил он, делая вид, что поражен до глубины души. – Баттеркап, ты хоть представляешь, что творится у них в головах? Там же вакуум, заполненный блестками и розовой жвачкой. Они думают только о тряпках, макияже и слезливых сериалах. С ними и двух слов не свяжешь без грамматических ошибок. Баттерс сжался, словно получив пощечину. Ему стало жаль этих девушек, которых Кенни так безжалостно и, казалось, даже с каким-то отчаянием высмеивал. – Ну, не все же такие, – тихо проговорил он. – Наверняка есть кто-то… особенная? Та, кто зажигает в тебе искру и с кем бы ты действительно хотел разделить этот вечер, вместо меня? Кенни вновь устремил взгляд в потолок, и тоска вдруг сдавила его грудь ледяными тисками. Он подумал, что Баттерс, вероятно, мечтает о том, чтобы Кенни пошел на выпускной с девушкой, чтобы соответствовал всеобщему представлению о норме. Он хранил молчание, не находя в себе сил продолжать этот разговор. Собравшись с духом, он решил, что есть тема куда более важная, требующая безотлагательного обсуждения с Лео. Он понимал, что должен задать главный вопрос, даже если ответ обернется болезненным ударом – он должен узнать, какие планы строит Баттерс на будущее после школы. Но страх перед неизвестным парализовал его волю. – Слушай, Баттеркап, – произнес Кенни, стараясь придать голосу спокойствие и безразличие, – а ты вообще задумывался о том, что будешь делать после школы? Куда думаешь поступать? Собираешься ли ты покинуть этот проклятый Южный Парк? Сердце бешено колотилось в груди, и казалось, что воздух покидает легкие. Он был готов принять любой ответ, кроме того единственного, которого так страшился. Он боялся, что Баттерс объявит о своем отъезде, что оставит его в одиночестве в этом Богом забытом городе. Он боялся, что его безнадежная любовь так и останется без ответа, что после этого выпускного он больше никогда не увидит Баттерса. Затаив дыхание, он ждал ответа, словно ожидая исполнения смертного приговора. Баттерс, казалось, на мгновение растерялся. Он почесал затылок, избегая прямого взгляда в глаза Кенни. Словно тянул время, собираясь с силами. Маккормик ощущал, как тревога нарастает с каждой секундой, и как ком подкатывает к горлу. – Ну… – начал Баттерс, – мои родители… Они уже все решили. Кенни ощутил, как сердце споткнулось в груди, пропустив удар, но с усилием заставил себя сохранить маску равнодушия, хотя нутро выворачивало от ужаса. Приговор был вынесен, и его робкое мнение, как и мнение Лео, не значило ровным счетом ничего. – Решили? – переспросил Кенни, безуспешно пытаясь придать голосу беззаботную небрежность. – И что же постановили высокие судьи? Сослать тебя в какую-нибудь глушь? В казармы военной академии? Или в обитель затворничества? Шутка вышла кривой, приклеенной, как фальшивая улыбка. – Ну, не совсем, – пролепетал Баттерс, силясь изобразить подобие веселья, но в глазах плескалась лишь грусть и покорность. – Они выбрали университет в… Боулдере. Считается престижным. А специальность… в общем, видят меня врачом. Что-то надломилось в груди Кенни. Он видел, как Баттерс мечтал о другом, о чем-то своем, настоящем, любимом. Видел, как навязанная жизнь медленно убивает его, и был бессилен что-либо изменить. – Врачом? – эхом повторил Кенни, отчаянно маскируя в голосе ужас, злость и растущее чувство безысходности. – Доктор Баттерс, звучит весомо. Будешь спасать жизни, вырезать опухоли… прямо как в кино. Он издевался, но острие сарказма было направлено на самого себя, на собственную беспомощность. Он отказывался верить в услышанное, отказывался принимать неотвратимость: Баттерс просто уедет, их пути разойдутся, и его жизнь уже никогда не будет прежней. Он чувствовал, как рушатся его надежды и мечты, как карточный домик, возведенный на зыбучих песках. Внутри все скрутилось тугим узлом: ярость, отчаяние, боль – невыносимый коктейль эмоций. Кенни из последних сил старался сохранить на лице невозмутимость, но давалось это с трудом. Он чувствовал, как предательски щиплет в глазах, как дрожат губы. Он ненавидел родителей Баттерса, этих чертовых кукловодов и тиранов, ломающих жизнь его близкого человека. Ненавидел себя за бессилие. Ненавидел Баттерса за отсутствие сопротивления. А парень лишь пожал плечами. В этом коротком жесте было столько  безнадежности, что Кенни похолодел. – Родители говорят, это престижно и перспективно, что у меня будет… будущее, – голос его звучал тихо, словно извиняясь, в нем слышалась лишь обреченность и смирение с уготованной участью. – Говорят, я должен быть благодарен им за такую заботу. Кенни молчал, слова застревали в горле комом отчаяния. Ему хотелось завыть, закричать Баттерсу, умолять его остаться, не ехать никуда. Но он не смел. Не имел права эгоистично рушить чужую жизнь, даже если эта жизнь казалась им обоим кошмаром. Внезапно, словно плотину прорвало, Кенни сорвался. Отчаянно пытаясь скрыть бушующие чувства за привычной маской шутки, он охрипшим, надтреснутым голосом, почти безумно прошептал: – Лео, а может, ну его к черту? Свалим? Сбежим куда-нибудь… Подальше от этих придурков, от выпускного… В Вегас? Или… в космос, к чертям собачьим? Станем космическими пиратами, будем летать вокруг Земли и плевать на все с высокой орбиты! Баттерс посмотрел на него, и Кенни увидел в его глазах лишь тень снисходительной улыбки, признак того, что его слова восприняты как очередная неуклюжая попытка подбодрить. Лео видел в нем лишь друга, пытающегося отвлечь от грустных мыслей. Он не видел в этом отчаянном порыве признания, которое Кенни хранил в себе, словно смертельный яд. – Ха-ха, Кенни, – выдавил из себя Баттерс натянутую, грустную улыбку, – ты как всегда, несешь чушь. Кенни смотрел на светлые волосы, на наивное лицо, и нутро его разрывалось. Он говорил это совершенно серьезно, как никогда в жизни, вкладывая в свои слова всю боль, всю любовь и безнадежность. Он хотел сбежать, уехать с ним на край света, начать новую жизнь, где они были бы вместе, навсегда, где никто не смог бы их разлучить. Но Баттерс, конечно, не понимал. Слишком чистый и добрый, чтобы разглядеть за клоунской маской крик отчаяния. Кенни кивнул, ощущая, как сердце превращается в осколки. Ему нужно было, чтобы Баттерс понял – это не игра, это его шанс, их шанс. Но он знал, что тщетно. Лео просто пропустит эти слова мимо ушей, как всегда. Он проиграл. Баттерс уедет, они расстанутся, и Кенни останется один, в этом проклятом городе, со своей безнадежной, выжигающей душу любовью. Он опустил голову и тихо, почти беззвучно, спросил: – Эй, Баттеркап… Ты плохой или хороший? Баттерс удивленно вскинул брови. – Я стараюсь быть хорошим, Кенни, – ответил он, как всегда. Маккормик почувствовал, как последняя искра надежды гаснет во тьме. В комнате повисла давящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов, отсчитывающих секунды до неминуемого. Выпускной приближался. И Кенни знал, что его личный кошмар вот-вот начнется.

***

В спертом воздухе актового зала сплетался удушающий коктейль из дешевого парфюма, приторной сладости газировки и терпкого духа разлитого пива. Грохот бессмысленной музыки обрушивался на сознание, заставляя вибрировать не только стены, но и кости. Кенни, словно тень, забился в угол, прислонившись спиной к холодной, безучастной стене, и делал вид, что с нескрываемым интересом изучает мутную жижу в пластиковом стакане. Он ждал. Ждал Баттерса. Человека, ставшего причиной этого добровольного заточения, этого мучительного испытания. Он пришел первым, словно разведчик, чтобы оценить масштабы катастрофы. И его тут же накрыла волна тошноты. Наряженные, но до оскомины однотипные лица, натянутые улыбки, фальшивые комплименты и пустые, как барабан внутри, разговоры… Все это было до боли предсказуемо и отвратительно. Сердце болезненно сжималось от мысли, что им с Баттерсом предстоит провести здесь целый вечер, что они обречены на этот маскарад. В голове неотступно пульсировали слова блондина о Боулдере, о престижном университете, о блестящей карьере врача. Эта мысль сверлила мозг, как нарыв, причиняя невыносимую, почти физическую боль. Он знал, что их пути скоро разойдутся, что этот вечер – лишь ускользающая иллюзия. И от этого хотелось выть. И в то же время, именно эта мысль заставляла его жаждать увидеть Баттерса, впитать в себя каждую секунду этого вечера, задержать неизбежное, насколько это возможно. К нему то и дело подплывали девицы, те самые, которых он некогда отверг, и с нескрываемой надеждой в глазах вопрошали, не передумал ли он. Они предлагали танцы, напитки, и даже… нечто большее. Кенни отмахивался от них, как от назойливых мух, бросая дежурные фразы, не удостоивая их даже мимолетным взглядом. Он просто не мог воспринимать их всерьез, когда все его мысли были поглощены Баттерсом. Ему было плевать на всех, кроме одного человека – причины его кошмара, его надежды и проклятия. Он чувствовал себя одиноким и потерянным в этом океане фальши. Он отчаянно хотел, чтобы Баттерс уже появился, чтобы увидеть его светлую улыбку, услышать его искренний голос, почувствовать, что он не один в этом аду. Кенни нуждался в присутствии Лео, как утопающий нуждается в воздухе. В голове Маккормика промелькнула безумная мысль: а что, если произойдет чудо? Что, если крыша этого проклятого актового зала обрушится к чертям собачьим? Что, если выпускной отменят, и никому не достанутся эти чертовы аттестаты? Что, если все это закончится прямо здесь и сейчас? Но он тут же отогнал эту глупую, ребяческую фантазию. Ничего не произойдет. Все будет идти своим чередом. Он, Кенни, останется здесь, будет страдать и наблюдать, как Баттерс уходит. А Баттерс будет страдать, но ничего не сделает, чтобы это предотвратить. Краем взгляда Маккормик зацепил Крейга и Твика. Затерянные в мерцающем водовороте зала, они держались за руки, шепча что-то друг другу. Сшитые на заказ, безупречно сидящие парные костюмы кричали о гармонии, а их лица светились таким безмятежным счастьем, словно весь мир сузился оставив только этих двоих. В сердце Кенни вдруг кольнула острая игла зависти. Как же сильно он хотел разделить этот выпускной с Баттерсом, крепко сжимая его руку, не пряча за маской безразличия бушующее море чувств. Он мечтал о таких же, говорящих без слов, парных костюмах, о немом признании их единства, чтобы ни одна тень сомнения не омрачала их связь. Но жестокая реальность шептала о невозможности. Они с Баттерсом – не пара, а лишь верные друзья. Лучшие друзья. Слова, звучащие как приговор, оставляя после себя лишь пепел несбывшихся надежд. Он ненавидел это клише, эту нерушимую стену, воздвигнутую между ними. И вдруг, словно сошедший со страниц волшебной сказки, в дверях возник он. Мир вокруг Кенни перестал существовать, замер в ожидании, оставив его один на один с этой нереальной картиной. Дыхание перехватило, взгляд приковался к нему, не в силах оторваться. Баттерс, облаченный в старомодный, чуть великоватый костюм, явно выбранный с безразличной любовью, и без намека на вкус его родителями. Нелепый, почти комичный, он, тем не менее, сидел на нем как-то… трогательно, по-домашнему мило. Казалось, Баттерс и сам осознавал абсурдность ситуации, но старался держаться с достоинством. Светлые волосы, старательно зачесанные назад, ловили отблески софитов, а в больших, распахнутых навстречу миру глазах плескалось смущение, тревога и робкая, едва уловимая надежда. Он был красив. До головокружения красив. Кенни впервые увидел его таким, настоящим, без привычной маски наивности. В голове Маккормика, на долю секунды потерявшего контроль над собой, пронеслась безумная, всепоглощающая волна желания – броситься к нему, обнять до хруста костей, зацеловать до беспамятства, выкрикнуть о своей любви, о невыносимой боли разлуки. Забыть о выпускном, о давящей ответственности перед взрослыми, о маячащем впереди университете, о будущем, грозящем их разлучить. Просто быть с ним, здесь и сейчас, укрыться от жестокого мира в его объятиях. Но здравый смысл восторжествовал. Глубокий вдох вернул контроль, заставил вспомнить о своей роли, о своих обязательствах. На лицо натянулась привычная маска веселья и беззаботности, и, оставив без ответа внезапно потерявших остатки привлекательность девиц, Кенни направился навстречу Баттерсу. Желание бежать к нему во весь опор пришлось с трудом подавить. — Эй, Баттеркап! — выпалил Кенни, стараясь придать голосу непринужденность, хоть сердце и выбивало чечетку в груди. — Выглядишь… ослепительно! Прямо как Бонд, Джеймс Бонд… блондинистая версия. Баттерс вспыхнул, словно его окатили ведром алой краски. Кенни упивался его смущением, находя в этом какое-то извращенное удовольствие. — Да ладно тебе, Кенни, — пробормотал Баттерс, нервно теребя галстук-бабочку, тщетно пытаясь скрыть румянец. — Не издевайся. Я знаю, костюм дурацкий. Кенни ухмыльнулся, словно кот, дорвавшийся до сметаны. — Брось, Лео, — подмигнул Кенни, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в дерзкой усмешке. — Ты неотразим! Я бы даже сказал… обжигающе сексуален. Баттерс покраснел еще гуще, глаза округлились от удивления, а на губах заиграла смущенная улыбка, предательски выдающая волнение. Кенни готов был поклясться, что в глубине этих голубых глаз вспыхнул озорной огонек. — Ну, ты и скажешь, — пробормотал Баттерс, опуская взгляд. — Я вообще не знаю, что я тут делаю. Мне как-то не по себе. Кенни мягко взял его под руку, ощущая, как пальцы Баттерса судорожно сжимают тонкую ткань рукава его пиджака. Ему хотелось, чтобы этот миг застыл во времени. — Расслабься, Лео, — прошептал Кенни, его голос вдруг стал теплым и бархатистым. — Сегодня мы оторвемся по полной! Будем танцевать до потери пульса, пить газировку ведрами… ну, ты понял. Я покажу тебе, что такое настоящая вечеринка, и ты забудешь обо всех своих заботах. Он потянул Баттерса в центр зала, стараясь не замечать обжигающие взгляды девушек и насмешливые ухмылки парней. Он кожей чувствовал, как Стотч напряжен, скован, как ему некомфортно в этом бурлящем котле веселья. Кенни понимал, что нужно срочно что-то предпринять, чтобы Баттерс расслабился и они смогли по-настоящему насладиться вечером. Ведь именно для этого он все и затеял. И Кенни начал флиртовать с ним, в своей фирменной манере, пряча чувства за маской шуток и подколок. Он щедро осыпал Баттерса комплиментами, отпускал двусмысленные намеки, поддразнивал его, стараясь, чтобы все это не выглядело слишком серьезно и слишком искренним. Он боялся спугнуть его, напугать глубиной своих чувств. Сначала Баттерс вздрагивал, терялся, но потом, убеждаясь, что Кенни всего лишь шутит, начинал смеяться и постепенно расслаблялся. Он не понимал, что Кенни на самом деле флиртует с ним, что все его слова – чистая правда, что в этих поддразниваниях и комплиментах скрыта буря невысказанных чувств. Кенни смотрел на Баттерса, и сердце его сжималось от щемящей нежности, приправленной горечью. Он понимал, что пропасть между ними непреодолима, что признание в чувствах – несбыточная мечта. Нельзя. Обречено. Но этот вечер… этот вечер он мог украсть у судьбы. На несколько часов он мог позволить себе иллюзию: они вместе, они встречаются, они любят друг друга. Кенни растворился в этой хрупкой, сотканной из надежд атмосфере. Все тревоги, все страхи последних дней словно выгорели дотла, оставив взамен чувство легкости, почти невесомости. Он вдруг почувствовал себя так хорошо, как никогда прежде. Счастлив. Счастлив, что Баттерс рядом, счастлив, что хватило смелости пригласить его на этот чертов выпускной, счастлив, что решил быть его другом, вопреки всему. Он видел, как парень постепенно оттаивает, как на его щеках расцветает искренняя улыбка, как в глазах вспыхивает озорной огонек. И этого было достаточно. Это было все, что Кенни нужно. Он принял волевое решение: забыть. Забыть о скором отъезде Баттерса, о проклятом Боулдере, о бессмысленном университете, о будущем, что маячило впереди туманной, пугающей неизвестностью. Все это неважно. Он справится. Он что-нибудь придумает. Он не позволит им расстаться. Они всегда будут вместе. Во что бы то ни стало. Он должен был в это верить. И они просто жили этим вечером. Танцевали под дурацкую музыку, пили приторно-сладкую газировку, обменивались шутками, смеялись до колик, болтали обо всем на свете, как два беззаботных ребенка, для которых не существует завтра. Кенни ощущал себя счастливым, как никогда прежде. Он чувствовал, что живет, что дышит полной грудью, что любит. И это чувство пьянило, кружило голову и заставляло желать, чтобы этот миг длился вечно. Он забыл обо всем, отбросил все сомнения, полностью отдавшись моменту, проживая каждую секунду, словно она последняя. Баттерс отошел в уборную, сказав, что ему нужно освежиться, Кенни и не заметил, как быстро пролетело время. Он продолжал болтать с друзьями, смеяться, стараясь не замечать обжигающих взглядов со стороны. Он поймал себя на мысли, что ему действительно хорошо. По-настоящему счастлив. Внезапно Кенни заметил Баттерса, словно сотканного из света и вернувшегося с иной планеты. Он сиял изнутри, словно лампада, зажженная неведомым огнем. В глазах, что недавно искрились ребяческим весельем, теперь плескалось нечто большее – воодушевление, граничащее с заговорщицкой радостью. Он дрожал, словно натянутая струна, предвкушая нечто невероятное. Пальцы нервно заламывали край пиджака, но не от страха, как в начале вечера, а от неудержимого нетерпения. Баттерс излучал такой всепоглощающий оптимизм, что Кенни невольно растянулся в улыбке, поддавшись его заразительному сиянию. – Кенни! – голос Баттерса, взлетевший на октаву выше, звенел колокольчиком. – Пойдем со мной! Маккормик замер, словно олень, застигнутый светом фар. Баттерс был чересчур… ослепительно радостным. Что-то тут явно скрывалось, но Кенни отмахнулся от сомнений. Главное – Баттерс светится от счастья. И если ключ к этому сиянию в руках Кенни, он готов на все. – Куда? – спросил Маккормик, приподнимая бровь и одаривая Баттерса лукавой улыбкой. В глубине души он лелеял надежду на безумную авантюру, на что-то такое, что они никогда прежде не совершали. – Это сюрприз! – выдохнул Баттерс, и его улыбка вспыхнула, как рассвет над заснеженными вершинами. – Ты будешь в рад, обещаю! Просто… пойдем со мной! Пожалуйста! Я… я уверен, тебе понравится. Кенни вглядывался в глаза Баттерса, пытаясь разглядеть истинные мотивы, но видел лишь неподдельную радость и трепетное предвкушение. И даже если тень сомнения кралась в уголки сознания, он безжалостно гнал ее прочь. Он жаждал верить Баттерсу, доверяться ему без остатка. В конце концов, разве имеет значение конечный пункт, когда попутчик – само счастье? – Ладно, Баттеркап, – промурлыкал Кенни, подмигивая и мимолетно касаясь его руки. Легкое, почти невесомое касание, словно прикосновение крыла бабочки, но Кенни надеялся, что Баттерс почувствовал его тепло. – Раз сюрприз, значит сюрприз. Веди! Куда тебя там занесло? Надеюсь, это не очередная вечеринка с переодеваниями? Хотя, знаешь что? С тобой я готов даже на это. Он легонько толкнул Баттерса плечом, поддерживая игривую атмосферу. Он готов был слепо следовать за ним, куда бы тот ни позвал, на край света, в пучину безумия, куда угодно. Он доверял ему, любил его, и судьба всего мира меркла перед сиянием его улыбки. Он пошел за Стотчем, не зная, куда они направляются, не зная, что их ждет за поворотом и не задавая лишних вопросов, полностью доверившись его наитию. И пусть Баттерс умалчивал о многом, Кенни не чувствовал и тени беспокойства. Главное – они вместе, и Лео светится от счастья. Этого было достаточно. В этот миг для Кенни Маккормика не было ничего важнее Баттерса и его безмятежной радости. Кенни следовал за ним, охваченный странной смесью трепета и озорного предвкушения. В груди щекотало, словно его, зажмурившегося от восторга, вели на самое волшебное рождественское представление. Баттерс, словно солнечный зайчик, скакал впереди, то и дело оглядываясь с улыбкой такой искренней и лучистой, что Кенни ощущал, как в душе распускается нежный цветок тепла. Пустые, во время выпускного бала, школьные коридоры казалась декорацией к их личному приключению: классы хранили призрачные отголоски недавней суеты, и в их полумраке таились секреты. Кенни смаковал каждый миг этого странного, но пьяняще-приятного путешествия. – Ну же, Баттеркап, выдай хоть слово! – не унимался Маккормик, стараясь идти в ногу и легонько подталкивая друга плечом. – Что там такое? Ну скажи, а то я сейчас лопну от любопытства! Это что-то съестное? Или… ты, наконец, решил раскрыть мне правду о Санта Клаусе? Баттерс лишь отмахивался, заливаясь звонким смехом и увиливая от ответа, но глаза его сияли нескрываемым восторгом. – Ни за что! – весело парировал Баттерс, качая головой. – Тогда это будет уже не сюрприз! Просто потерпи немного, Кенни. Тебе точно понравится! Вот увидишь, ты так удивишься! В шутливой возне и невинных поддразниваниях они добрались до стеклянной галереи, соединяющей два корпуса школы. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками музыки из актового зала – далеким эхом продолжающегося праздника. Зато сквозь прозрачный купол и стены во всей красе простиралось бархатное ночное небо, густо усыпанное бриллиантами звезд. Кенни замер, зачарованный небесным полотном. – Ничего себе, Баттеркап, – протянул Кенни с усмешкой. – Ты решил пригласить меня на свидание под звездами? Романтично, я польщен. Он пошутил, но в глубине души затаилась робкая надежда. Ему отчаянно хотелось, чтобы Баттерс хоть раз взглянул на него не просто как на лучшего друга. Лео остановился рядом, и Кенни, словно ребенок, предвкушающий долгожданный подарок, принялся допытываться, заглядывая в глаза и отчаянно пытаясь разгадать тайну. – Ну скажи, хоть намекни! Иначе я тут же устрою водопад слез! Внезапно, из тени возникла знакомая, до боли ненавистная фигура. Эрик Картман, собственной персоной, стоял, самодовольно ухмыляясь и сложив руки на необъятной груди. В его глазах плескалось торжество. – Сюрприз – это я, – прошипел Картман с елейной ехидностью. – Надеюсь, ты рад меня видеть, Маккормик. Кенни обернулся к Эрику, и лицо его вмиг стало непроницаемым. Радость, трепет предвкушения – все исчезло, словно дым, оставив лишь пустоту. В глазах плескалось недоумение, за которым таилась настороженная тревога. Что на этот раз задумал Картман? Кенни перевел взгляд на Баттерса, стараясь скрыть свое смятение. В глазах Маккормика читалась нежность, смешанная с грустью и безграничной любовью. Безмолвный вопрос застыл в его глазах, мольба о простом объяснении, надежда на нелепую ошибку. – Кенни, – пролепетал Баттерс, нервно теребя край своего пиджака, – Эрик… он сказал, что хочет помириться с тобой. Он знает, что ты его не станешь слушать, если он сам подойдет, поэтому попросил меня… Он хочет, чтобы вы снова были друзьями! Говорит, очень жалеет о том, что произошло. Кенни вздохнул, ощущая не злость, а лишь легкое разочарование и щемящую грусть. Баттерс – воплощение доброты и наивности, всегда видящий в людях лишь свет, даже в таком отъявленном негодяе, как Картман. Он встретился взглядом с ухмыляющимся Эриком, который, казалось, наслаждался своей режиссерской ролью, наблюдая за разворачивающейся драмой. Нежно потрепав Баттерса по светлым волосам, словно успокаивая ребенка, Кенни тихо произнес: – Спасибо, Лео. Все хорошо, ты сделал все, что мог. Иди. Дай нам поговорить наедине, ладно? Обещаю, все будет в порядке. Баттерс радостно закивал, словно выполнил миссию вселенского масштаба. Подмигнув Картману и показав ему ободряющие кулачки, он поспешил прочь, оставив Кенни и Эрика наедине в холодной, стеклянной галерее, под мерцающим взглядом звезд. Маккормик проводил его взглядом, пока светлая макушка не скрылась за поворотом. Баттерс искренне верил в лучшее, и эта наивная вера подкупала больше всего. Кенни готов был защищать его от жестокости этого мира, даже если для этого придется столкнуться с Картманом лицом к лицу. – Ну что, голубки, уже успели засосаться? – прошипел Эрик, нарушая тишину. Ухмылка его стала еще шире, еще ядовитее. Кенни медленно повернул к нему голову. В его глазах не было злости, не было страха – лишь усталость и тихая скука. Он давно привык к выходкам этого парня. — Да ладно, Картман, — процедил Кенни с нарочиной небрежностью, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Выкладывай, чего приперся? Эрик, как злобный пес, принялся рычать, ощетинившись ядовитыми насмешками. Он готов был ворошить прошлое Маккормика, вытаскивая на свет его бедность и прочие «грехи», пытаясь, как всегда, уязвить побольнее. Но Кенни давно выковал себе броню из безразличия. Картман мог захлебываться желчью, но его слова лишь скользили по поверхности, не задевая. Их дружба, сотканная из взаимных подколок, перепалок и даже кулачных боев, была странной, но нерушимой. Они были вместе и врозь, связанные невидимой нитью, которую никто из них не осмеливался, да и не хотел, оборвать. — Послушай, МакКормик, — затянул Картман, кривя губы в отвратительной усмешке, — ты хоть раз видел себя в зеркало? Ладно, то, что ты нищеброд, уже никого не удивляет. Но объясни мне, придурку, что ты нашел в этом Баттерсе? Он же конченый лузер, которого родители дрючат больше, чем Сидорову козу! Он в жизни ничего не видел, кроме своих убогих правил и морали! Вы хоть о чем-то нормальном разговариваете, или он тебе только нотации читает, как жить правильно? Кенни молча закатил глаза, позволяя потоку словесной грязи омыть его. Он знал, что это всего лишь пустые звуки, жалкая попытка вывести его из себя. Но сегодня он был не в настроении для этих детских игр. Ему не терпелось вернуться к Баттерсу, к музыке, к легкому безумию выпускного вечера. Устав от этого балагана, Кенни с преувеличенным вздохом развернулся, намереваясь уйти, оставив Картмана захлебываться в собственном яде. — Это все, что ты хотел сказать? — Кенни пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. — У меня тут выпускной в самом разгаре, и мой… партнер ждет меня. Так что, если тебе нечего добавить, я пошел. И с этими словами он махнул рукой через плечо и двинулся к выходу из галереи, отчаянно желая сбежать от этого разговора, как от чумы. Ему было плевать, что там крутится в больной голове Картмана. — Эй, ты куда это собрался? — ледяным тоном прозвучало у него за спиной. Кенни почувствовал, как по спине пробегает холодок предчувствия. Инстинктивно остановившись, он обернулся и увидел в руке Картмана пистолет, зловеще поблескивающий в полумраке галереи. — Ты кое-что забыл, МакКормик, — продолжал Картман, сохраняя на лице ту же гадкую ухмылку. — Ты забыл, как влепил мне по роже! Думаешь, я это так просто забуду? Кенни хмыкнул, глядя на оружие в руке Картмана. Он знал, что этот псих вполне способен спустить курок. Но не в него. Не сегодня. — Да ладно, Картман, — лениво протянул Кенни, всем своим видом демонстрируя скуку. — Решил меня пристрелить? Ну давай. Что ты ждешь? Картман с досадливым "пф!" опустил руку с пистолетом, словно тот был не оружием, а надоевшей игрушкой. – Да забей, МакКормик, – процедил он, закатив глаза и растягивая губы в хищной ухмылке. – Чего взъерошился? Расслабься, клоун. Это всего лишь травмат – так, пощекотать нервишки. Обосрался, небось? Признавайся, трусишка. Ухмылка Картмана стала еще шире, почти звериной. Он буравил Кенни взглядом, словно выискивал на его лице хоть тень испуга, предвкушая жалкое зрелище. Кенни вздохнул, разворачиваясь к Картману всем корпусом. Во взгляде – ни злости, ни обиды, лишь усталая покорность перед неизбежным: Картман всегда был Картманом, этакая ходячая катастрофа. Да и стоило ли пытаться что-то изменить? – Слушай, – сказал Кенни, пожав плечами, – Я, конечно, мог бы сейчас задвинуть тебе мораль, прочитать лекцию о твоей неправоте, но… какой смысл? Ты же все равно пропустишь все мимо ушей. – Да ладно, МакКормик, – отозвался Эрик, не теряя ядовитой ухмылки, – Ты чего это вдруг в философа заделался? Мы же не в библиотеке. Просто признай, что я тебя напугал, и разойдемся как ни в чем не бывало. – Да пошел ты, Картман, – усмехнулся Кенни. – С какой стати мне перед тобой отчитываться? Мы же друг друга как облупленных знаем. С чего нам сейчас петушиться? Оба прекрасно понимали: это их фирменный стиль общения. Дружба, выкованная в кузнице взаимных оскорблений и подколок, за которой, однако, скрывалось нечто большее – невидимая нить, связывающая их уже много лет. Никто не пойдет на примирение первым, но в итоге все уладится само собой, будто и не было ничего. – Ладно, Картман, – сказал Кенни, чувствуя, как утекает время, – мне пора. Баттерс, наверное, уже извелся весь. Картман хмыкнул, вздернув руку с пистолетом вверх, словно подтверждая свой контроль над ситуацией. С циничным щелчком передернул затвор, демонстрируя власть. – Смотри у меня, МакКормик, – прошипел Картман, посмеиваясь, – Я всегда буду на шаг впереди. В этот момент в галерею ворвался сияющий Баттерс, его лицо расцветало от радости и предвкушения. Но, завидев пистолет в руке Картмана, он резко затормозил, и всяческое веселье мгновенно схлынуло с его лица. Глаза расширились от неподдельного ужаса, губы задрожали, и все тело напряглось, словно он столкнулся лицом к лицу с самой смертью. Кенни застыл, увидев Баттерса. Маска ужаса исказила лицо блондина, глаза, распахнутые в немом крике, отражали бездну непонимания и животного страха. Один взгляд – и Кенни понял: Баттерс увидел пистолет, осознал зловещий замысел Картмана. Ледяной ком боли сжал сердце. – Черт! – вырвалось сквозь стиснутые зубы, словно выпущенный на волю зверь, уничтожая последние крохи спокойствия. В одно мгновение до Баттерса дошло все. Эрик заманил сюда Маккормика не ради примирения. А он, слабый и безвольный, стал пешкой в руках Картмана, собственными руками привел Кенни в западню. Просто попросили, а он не смог отказать. "Хороший мальчик" не смеет перечить. И в этот миг в его душе пролегла первая трещина. Впервые он осознал, что живет лишь угождением другим, не задумываясь о последствиях и погребая собственные желания под грудой чужих ожиданий. Он предал Кенни, буквально подставил его под дуло пистолета. С диким, надрывным воплем, сотканным из боли и ярости, Баттерс ринулся на Картмана, как обезумевший берсерк, намереваясь вырвать оружие из его рук. Все страхи, комплексы, детские обиды – все это отступило перед всепоглощающим желанием защитить Кенни. – Отдай! – кричал Стотч, отчаянно вцепившись в пистолет. Голос дрожал, но в нем звучала непоколебимая решимость. – Отдай, я сказал! Ты не посмеешь! Ты не тронешь Кенни! – Отвали, придурок! – взвизгнул Картман, отбиваясь от неожиданного натиска. – Что ты привязался, идиот?! Брюнет опешил от такой яростной атаки. Он ожидал чего угодно, но не этого. Тихий и послушный Баттерс, казалось, восстал из пепла. Картман мог предположить, что тот испугается и сбежит, но вместо этого Стотч вцепился в него мертвой хваткой, словно голодный лев в свою добычу. Они сцепились в отчаянной схватке за оружие. Руки переплелись в клубок, тела сталкивались, дыхание сбивалось в хрип, из уст Картмана вырывались проклятия и угрозы, но Баттерс не сдавался. В его глазах горел огонь решимости остановить Эрика любой ценой. Кенни несколько секунд стоял, словно парализованный, не в силах осознать происходящее. Он не верил, что Баттерс решится на такой отчаянный шаг. Но, очнувшись от оцепенения, он рванул к ним, пытаясь разнять дерущихся и предотвратить надвигающуюся трагедию. – Лео, стой! – вопил Кенни, продираясь сквозь клубок хаоса и адреналина. – Успокойся! Все нормально! Я сам улажу это с Картманом! Просто отпусти его! Вдруг, в этой безумной суматохе, где руки и ноги сплелись в неразличимый узел, чей-то палец случайно нажал на курок. Громыхнул оглушительный выстрел, разорвав тишину галереи, словно удар грома среди ясного неба. Звук эхом прокатился по помещению, и все замерли, будто время, испугавшись, остановило свой бег. Наступила звенящая, давящая тишина. Она обрушилась на перепонки плотной, осязаемой волной, словно густой туман, сковав дыхание в легких. Музыка из актового зала доносилась словно из другого измерения – далекая и нереальная, погребенная под слоем звенящей пустоты. В ушах звенела лишь эта проклятая тишина. Все замерли, обратившись в статуи. Картман и Баттерс, все еще сцепившиеся в безумной схватке, вцепились в пистолет мертвой хваткой, застыв в неестественных позах, словно запечатлев момент трагедии. Кенни, еще секунду назад отчаянно пытавшийся остановить этот безумный балаган, стоял в нескольких шагах от них, на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел на Баттерса и Картмана, не веря своим глазам. Только что здесь царил хоть какой-то порядок, и вот – выстрел. – Ты в порядке? – тихо спросил Кенни, обращаясь к обоим, но в его голосе сквозила неподдельная тревога лишь за Баттерса. Ему было плевать на Картмана; сейчас его волновало только одно: убедиться, что с Баттерсом все в порядке. Он пытался казаться спокойным, но предательская дрожь в голосе выдавала его с головой. Баттерс, словно пробудившись от кошмарного сна, кивнул, все еще содрогаясь. – Да… да, Кенни, – пробормотал парень, прерывисто дыша и не отрывая взгляда от пистолета. – Я… я в порядке. Казалось, он немного успокоился, но, обернувшись к Кенни, что-то изменилось. В первое мгновение показалось, что все действительно хорошо: на его лице не было ни царапин, ни ссадин. Но спустя всего мгновение его выражение исказилось гримасой ужаса: глаза расширились до предела, губы задрожали, а в дыхании появились хриплые нотки паники. Баттерс увидел что-то, что повергло его в оцепенение. Кенни проследил взгляд Стотча, скользнувший вниз, к его груди. Там, на черном бархате смокинга, зияла небольшая дыра с рваными, опаленными краями. Вокруг нее расползалось влажное пятно, превращая благородный черный цвет в зловещую бездну. В этот миг его словно пронзило осознание. Легкий толчок, обжигающая волна боли, расходящаяся по телу, – пуля попала именно в него. – Черт! – выдохнул Кенни сквозь стиснутые зубы. Время застыло, хотя все произошло в мгновение ока. Маккормик, потеряв опору, отшатнулся и, не удержавшись, рухнул набок, сползая по холодной стеклянной стене галереи. Кровь жадно впитывалась в ткань смокинга, а ледяной кафель словно прижигал кожу. Баттерс издал крик, полный первобытного ужаса. Это был не просто крик, это был истошный вопль раненой души, разрываемой виной и страхом. Лицо исказила гримаса невыносимой боли, глаза распахнулись, словно он заглянул в лицо смерти. Парень отпустил пистолет, словно тот обжег его ладонь, и оружие с глухим стуком упало на пол, выскользнув из хватки обоих парней. – Ох, Кенни… Кенни… – шептал Баттерс, безумным взглядом уставившись на друга. Он не мог поверить, что это случилось, что это не кошмарный сон, а жестокая реальность. Картман, словно пробудившись от ледяного оцепенения, разразился яростной бранью, пытаясь заглушить подступающую панику. – Черт! Дерьмо! Что за хрень тут творится?! – орал Эрик, и его голос предательски дрожал. – Я сейчас же позвоню! Вызову сраную скорую! Баттерс, давай же! Зажми эту дыру! Останови эту чертову кровь! Я сейчас вернусь, вашу мать! Он резко развернулся и, спотыкаясь, вылетел из галереи, бормоча проклятия, оставив Баттерса и Кенни наедине в этом зале, пропитанном запахом страха и крови. Стотч, словно марионетка, у которой оборвали нити, спотыкаясь и падая, подбежал к Маккормику и бессильно рухнул рядом с ним на колени. Руки его дрожали, как осенние листья на ветру, когда он давил на рану, пытаясь остановить алую жидкость. Слезы градом катились по его щекам, смешиваясь с кровью на руках. Лицо, искаженное гримасой отчаяния, превратилось в жалкую маску, изъеденную солеными ручьями. — Кенни, Кенни, прости меня, — шептал Баттерс, захлебываясь слезами и соплями. Голос его дрожал и срывался, превращаясь в невнятное бормотание, полное отчаяния. — Это все я виноват… Я не должен был… Прости… В это время Кенни захлестнула волна боли, обрушившись всей своей неумолимой мощью. Сначала это был оглушающий взрыв — резкий, пронзительный, жгучий, словно раскаленное клеймо на груди. Боль расползалась по всему телу, выворачивая внутренности наизнанку, словно дикий зверь рвал когтями плоть. Боль отдавала в плечо и руку, словно тысячи раскаленных игл вонзались в каждый нерв, парализуя движения. Жжение и жар вокруг раны были невыносимы, но спустя бесконечно долгие секунды агонии боль начала меняться: она стала постоянной, ноющей и пульсирующей в такт ударам сердца, словно отсчитывая последние мгновения жизни, зловещим метрономом отмеряя его уходящее время. Баттерс, утопая в слезах, отчаянно прижимал дрожащие руки к окровавленной ране Кенни, пытаясь обуздать неумолимый поток крови, который, как ему казалось, вытекал вместе с жизнью из тела друга. Он боялся поднять глаза, боялся увидеть зловещее алое пятно, расползающееся по ткани смокинга, боялся осознать всю трагичность произошедшего и, самое страшное, признать, что его глупость и наивность обрекли Кенни на смерть. Маккормик, находясь в болевом шоке, смотрел на Баттерса сквозь пелену агонии, застилающую глаза. Мир вокруг сужался, сжимаясь в тугой комок, и теперь он видел только лицо блондина, искаженное ужасом и отчаянием, на фоне причудливых отблесков звезд, танцующих на стеклянных стенах галереи. Несмотря на адскую боль, Кенни понимал, что пуля, скорее всего, задела лишь мышцу плеча — это было невероятно больно, но не смертельно. Он попытался выдавить слабую улыбку, желая хоть как-то поддержать Баттерса, унять его страдания. — Все хорошо… — прохрипел Кенни, превозмогая боль, которая с каждой секундой становилась все сильнее и невыносимее. — Я не умру… Не надо бояться… Это всего лишь царапина… Баттерс, услышав слабые, пропитанные болью слова Кенни, поднял заплаканные, полные отчаяния глаза. В его взгляде отражался весь кошмар произошедшего, вся тяжесть вины, терзающей его душу, словно стая голодных волков. Он не знал, что ранение Кенни не смертельно; он видел только кровь и страдание, а в них — безжалостную предвестницу смерти. Он был уверен, что Кенни умирает, и это — его вина. – Нет… – прошептал Баттерс, мотая головой из стороны в сторону, словно отгоняя кошмарное видение. – Это все я… Моя вина… Его голос сломался, превратившись в истошный, рвущий душу вопль, и слезы хлынули из глаз, смешиваясь с багровой кровью, залившей руки и одежду. – Я! Я виноват, что позвал тебя! – выдохнул Баттерс сквозь рыдания, захлебываясь ими. – Потому что не смог отказать Картману! – Он судорожно сглотнул, пытаясь унять предательскую дрожь. – Я виноват! Я всегда пляшу под чужую дудку! – Баттерс задыхался от ужаса, слова вылетали из него обрывками, как предсмертный хрип. – Я виноват, что не остался на выпускном! Там бы ничего этого не случилось! – Он снова всхлипнул, разрываясь от горя. – Я виноват, что вообще пошел с тобой! С самого начала это было ошибкой! Я все испортил… – Баттерс зарыдал, не в силах вымолвить ни слова больше. Он продолжал отчаянно давить на рану Кенни, чувствуя, как алая влага пропитывает его руки, становясь все более липкой и холодной. Маккормик смотрел на парня, чье лицо исказила гримаса горя и паники. Кровь, слезы и отчаяние, перемешавшись, образовали на его щеках страшную, жалкую маску. Его собственные силы утекали сквозь пальцы с каждой секундой, боль рвала тело на части, превращая его в пустую оболочку. Но сейчас важнее всего было успокоить Баттерса, не дать ему окончательно сломаться. Кенни боялся за друга, он знал, как глубоко Лео пропускает через себя чужую боль, поэтому он вымученно улыбнулся, стараясь хоть немного вселить в него надежду, хоть на мгновение смягчить его страдания. Он хотел, чтобы Баттерс знал, что он не винит его ни в чем, что любит его несмотря ни на что. Превозмогая чудовищную, почти невыносимую боль, Кенни медленно поднял дрожащую руку и, словно в замедленной съемке, прикоснулся к щеке Баттерса. Его пальцы, слегка коснувшись влажной от слез кожи, попытались едва ощутимо погладить ее, передавая свое тепло, поддержку и любовь. – Эй… Баттеркап… – прохрипел Кенни сквозь пульсирующую боль, каждая волна которой отзывалась в нем новой вспышкой агонии. Его голос был слабым и прерывистым, каждое слово давалось с неимоверным трудом. Пытаясь говорить как можно мягче, чтобы успокоить друга, он произнес фразу, которую задавал Баттерсу на протяжении многих лет - это стало своего рода их ритуалом, привычным приветствием, частью их неразрывной дружбы. Обыденность, которую они разделяли, словно пароль, понятный только им двоим. – Ты… плохой… или… хороший? В глазах Баттерса вспыхнул еще больший ужас и шок. В них отразилось леденящее душу осознание всей трагичности ситуации, и он понял, что именно его маниакальное стремление быть “хорошим”, его неспособность отказать и постоянное желание угодить всем вокруг и привели к этому кошмару. Он стал пешкой в чужой грязной игре, заложником своей собственной слабости. И потому, этот вопрос, заданный в такой момент, прозвучал как приговор, как беспощадный укор его наивности и глупости. Ему нечего было ответить. Слишком много боли, слишком много вины, слишком много отчаяния, клубившегося в груди, словно ядовитый туман. Губы его дрожали, словно осенний лист на ветру, но он лишь молча смотрел на Кенни, не в силах выдавить из себя ни слова, ни стона. Он готов был провалиться сквозь землю, раствориться в небытии, лишь бы не видеть этого взгляда. И в этот момент, сквозь затихающие аккорды прощального вальса, прорвался вой сирены скорой помощи. Звук нарастал, приближаясь, словно зловещий глашатай рока, предвещая неотвратимое. Кенни почувствовал, как тьма неумолимо надвигается на него, как ледяной холод заполняет каждую клетку его тела, сковывая, парализуя. Боль достигла своего апогея, пронзая насквозь, словно раскалённая игла, выжигая последние искры сознания. Зрение померкло, мир вокруг рассыпался на осколки, погружаясь в непроглядную бездну. Сознание, словно испуганная птица, вырвалось из клетки тела, оставив лишь зияющую пустоту и всепоглощающее забвение. Он провалился в беспамятство.

***

В стерильной палате царила звенящая тишина, лишь изредка нарушаемая монотонной аритмией медицинских приборов. Спустя несколько томительных дней после трагедии в галерее, Кенни лежал здесь, в плену больничных стен, возвращаясь к жизни после экстренной операции, призванной извлечь пулю и залечить зияющую рану. Сознание вернулось довольно быстро, но боль, словно назойливый кредитор, постоянно напоминала о пережитом кошмаре. Врачи уверяли, что выздоровление идёт по плану, и уже через неделю он сможет вернуться в серые будни Южного парка. Его навещали друзья: Кайл, Стэн, даже Картман удостоил своим визитом. Девушки, которым он когда-то отказал в приглашении на выпускной, предпочтя общество Баттерса, теперь словно соревновались в показной заботе, пытаясь угодить ему, заглянуть в глаза, надеясь заполучить шанс на отношения, если они проявят достаточно внимания. Приходили и просто одноклассники, желающие высказать дежурные слова сочувствия или же подпитываемые банальным любопытством. Палата наполнялась гулом голосов, смехом и оживлёнными разговорами, но каждый раз, когда посетители покидали его, Кенни ощущал, как его охватывает тоска и всепоглощающее, гнетущее беспокойство. Ему казалось, что в этой пугающей тишине его одиночество становится ещё острее и невыносимее. Единственным, кто ни разу не переступил порог его палаты, был Баттерс. Это ранило и тревожило Кенни до глубины души, но он понимал, что тот скорее всего, мучается чувством вины за произошедшее, и что, возможно, переживает случившееся намного острее, чем сам Кенни. Но в глубине души он всё равно надеялся, что Баттерс найдёт в себе силы прийти, заглянуть к нему хотя бы на мгновение. Ему было жизненно необходимо увидеть друга, услышать его голос, почувствовать его присутствие, как спасительный якорь в бушующем море отчаяния. – Как там Баттерс? – с тревогой поинтересовался Кенни у Картмана, когда тот в очередной раз появился в палате с огромной коробкой шоколадных конфет, самоуверенно полагая, что это лучший способ выразить свою неподдельную поддержку. Эрик в ответ лишь презрительно пожал плечами, не отрываясь от жадного поедания сладостей. – Да вроде нормально, – отмахнулся он, с набитым ртом, жадно съедая конфету за конфетой. – Видел его пару раз в школе… бродит, как тень, сам не свой. Но жив, вроде, и ладно. Кенни передернуло. В этой небрежности и холодном безразличии к чужой беде сквозило что-то отталкивающее. Как будто Баттерс – не человек, а так, докучливая мошка, внимания не стоящая. Кенни мучительно хотелось знать, как там Лео, убедиться, что с ним все в порядке… но он промолчал, комок горечи застрял в горле. Однажды, когда медсестра, орудуя бинтами, меняла повязку, Кенни заметил, как она украдкой, с затаенным любопытством, поглядывает на него. Профессионализм боролся с неподдельным интересом. Наконец, не выдержав, она прошептала: – А кто этот юноша, что каждый день приходит? Кенни вскинул брови, не сразу поняв, о ком речь. – Какой юноша? – Ну, он сидит под вашей дверью… часами. И ни разу не зашел. Такой тихий… робкий. Всему персоналу уже интересно... Медсестра изучающе смотрела на Кенни, словно пытаясь прочитать в его глазах историю, причину этого странного паломничества. И тут до Кенни дошло. Описание… этот тихий, робкий силуэт… это мог быть только Баттерс. Сердце болезненно сжалось. Кенни знал Лео, как облупленного. Знал его добрую, трепетную душу, его болезненную склонность к самобичеванию. Он сразу понял, кто этот таинственный страж, притаившийся под дверью. И вдруг, словно солнце прорвалось сквозь тучи, в душе разлилось теплое, обволакивающее чувство облегчения. Баттерс здесь… волнуется… ему не все равно. Зная парня, Кенни понимал, какой внутренней бурей тот терзается сейчас. Наверняка винит себя… боится, что и Кенни его винит. Уголки губ Маккормика дрогнули в мягкой, согревающей улыбке. – Это мой… – Кенни запнулся на мгновение, словно подбирая самое верное, самое точное слово, – лучший друг, – он выделил это слово, вложив в него всю теплоту, всю нежность, словно давал священную клятву. Медсестра непонимающе нахмурилась, пытаясь разгадать эту странную связь, понять, почему этот робкий юноша не решается переступить порог палаты. Она хотела было задать еще вопрос, но, сдержав любопытство, закончила перевязку и, молча попрощавшись, вышла, оставив Кенни наедине со своими мыслями. Маккормик остался один, погруженный в водоворот воспоминаний, робких надежд и несбыточных мечтаний. Он всем сердцем, каждой клеточкой израненного тела надеялся, что Баттерс найдет в себе силы, переборет страх и войдет. Он ждал. Он знал, что тот придет… когда будет готов. Но он так и не пришел. Дни тянулись мучительно долго, а Лео все не появлялся. Ни пока Кенни томился в больничной палате, ни после выписки его силуэт не мелькнул на горизонте. Не навестил, не встретил у ворот, не позвал в гости, когда Кенни, наконец, переступил порог родного дома. Его не было ни одного, ни в окружении одноклассников, которые, казалось, быстро вернулись в привычную колею, словно и не было ничего, стараясь не вспоминать о проишествии. Более того, Баттерс откровенно избегал Кенни, словно тот приносил несчастье. Всегда находились неотложные дела, обрушивавшиеся внезапно и требующие немедленного внимания. То подготовка к каким-то непостижимым экзаменам, то срочная помощь родителям в непомерно важных делах, а чаще всего просто усталость, не позволяющая выделить и минуты. Иногда же Баттерс просто убегал, не говоря ни слова, словно Кенни был заразной болезнью, от которой нужно бежать без оглядки, стоило только увидеть его в школьном коридоре или на улице. Кенни пару раз пытался подловить Баттерса дома, но окно всегда было плотно закрыто, а за ним – тишина. Иногда Кенни знал, что Лео притворяется, будто его нет, хотя Маккормик и видел, как светлые пряди мелькают за задернутой шторой. Да и родители Баттерса никогда не питали теплых чувств к Кенни, считая его хулиганом и дурной компанией для их сына, так что об официальном визите к нему домой не могло быть и речи. Это сводило Кенни с ума, терзало его душу, обжигало гневом и обидой - все эти нелепые отговорки, жалкие попытки избежать встречи. Он отчаянно жаждал поймать Баттерса хоть на миг, чтобы поговорить по душам, объяснить, что ни в чем его не винит, и, возможно, наплевав на последствия, признаться в своей безграничной любви. Но каждый раз, когда он видел этот затравленный, печальный взгляд, в котором плескались ужас, вина и отчаяние, каждый раз, когда в глазах Баттерса зарождались слезы, стоило Кенни заговорить, он сдавался. Он не мог причинить ему еще больше боли, не мог заставить его страдать сильнее. И поэтому, чувствуя, как в груди поднимается буря гнева и обиды, Кенни натягивал неловкую улыбку, делая вид, что верит во все эти важные дела, и отпускал его, провожая взглядом, полным грусти и разочарования. Кенни сгорал от желания выплеснуть все, что накопилось внутри, все свои чувства, всю свою боль, но не мог. Он слишком любил Баттерса, слишком ценил его, чтобы причинять ему страдания. Он готов был сам нести этот крест, лишь бы Баттерс был счастлив.

***

У Толкина была гулянка на полную катушку, будто все разом прощались с жизнью. Это были не просто проводы – похороны их беззаботного детства, последний глоток вольности перед тем, как их раскидает по свету, словно перепуганных птенцов из гнезда. Каждый знал свою судьбу: кто останется гнить в сонном Южном парке, а кто исчезнет в мерцании огней мегаполисов и чопорных университетов. Задний двор дома Толкина превратился в алтарь прощания. Музыка пульсировала в висках, костры жадно лизали воздух, щипая глаза едким дымом, а в воздухе висел густой коктейль из запахов дешевого пива, приторного пунша и чего-то запретного, тщательно замаскированного облаком дезодоранта. Кенни, лавируя между телами, случайно задел плечом Кайла, который притащил на эту вакханалию своего младшего брата, Айка. "Рановато тебе еще здесь," – подумал Кенни, наблюдая, как Айк, корча из себя матёрого ловеласа, пытается клеиться к какой-то выпускнице. Кайл лишь устало закатил глаза, извиняюще пожав плечами. Но Кенни было откровенно все равно, мысли его были спутаны лишь одним именем. Баттерс. Нужно найти его во что бы то ни стало. Разрешить этот проклятый инцидент со случайным выстрелом. Убедить, что Кенни ни капли не сердится. Заверить, что они все еще друзья. Просто друзья. А признаться в любви… об этом он пока даже не смел думать. Рано. Сначала нужно понять, готов ли Баттерс его вообще выслушать, не шарахнется ли в сторону, как от чумного. Кенни отчаянно выискивал светлую макушку Баттерса в хаотичном танце теней и силуэтов, но безуспешно. Тот ускользал, растворяясь в толпе, словно обладая способностью к телепортации – то мелькнет за спинами пьяных выпускников, то исчезнет в тени раскидистого дерева. И это доводило Кенни до исступления. Он боялся. Боялся упустить последний шанс, боялся, что Баттерс навеки останется в плену своей вины. Раздражение и отчаяние накатывали удушающими волнами. Хотелось заорать во все горло, разметать эту пьяную толпу, вытащить Баттерса на свет, и силой освободить от гнетущего чувства вины. Но он взял себя в руки. Усмирил бушующий шторм внутри. Он знал, как сильно Баттерс себя корит. Поддаться эмоциям – значит причинить ему еще большую боль. Кенни глубоко вдохнул, борясь с подступающей паникой. "Спокойно," – мысленно приказал он себе. "Все под контролем." Он отошел от безумного танцпола, прислонился спиной к прохладному забору под сенью огромного клена. Нужно перевести дух, собраться с мыслями, составить план. Придумать, как выманить Баттерса из его добровольного заточения. Кенни попытался представить себя опытным охотником, выслеживающим осторожного зверя. Но ассоциация получалась натянутой и фальшивой. Это не игра, это его жизнь и будущее. "Ладно," – подумал Кенни, искренне надеясь, что сумеет убедить не только себя. "Пусть пока расслабится. Потеряет бдительность. Тогда-то я его и поймаю." И он обвел взглядом шумную, беснующуюся толпу. Пора начинать охоту. В тени клена Кенни застыл, словно изваяние, выточенное из самой ночи. Лишь багровое пятно тлеющей сигареты изредка пронзал мрак, выдавая его присутствие. Ни капли пива, никаких коктейлей – только дешевая, приторная газировка. Алкоголь сейчас был бы скверным союзником, ему требовалась кристальная ясность мысли. Да и, если честно, после больницы его совсем не тянуло к спиртному. И к тому же… он был за рулем. Он жадно затягивался, впуская дым глубоко в легкие, и внимательно прочесывал взглядом толпу. Тревога скручивала живот ледяным узлом. Нужно найти Баттерса, поговорить, раз и навсегда покончить с этой гнетущей неопределенностью. Он надеялся, что сможет помочь Лео справиться с виной. А признание… потерпит. Возможно. Наконец он увидел его. Баттерс. Словно убедившись, что Кенни больше не рыщет вокруг, он перестал прятаться и тревожно озираться. Стоял в небольшом кругу людей, что-то оживленно рассказывая, размахивая руками. Щеки пылали румянцем, глаза искрились непривычным блеском, и Кенни понял: тот выпил. И, кажется, не одну стопку. Кенни вдруг осознал, что никогда не видел Баттерса таким. Всегда такой правильный, такой послушный… А сейчас? И тут Баттерс рассмеялся. Открыто, заразительно. Лицо озарила широкая, искренняя улыбка, и Кенни почувствовал, как в груди болезненно сжимается сердце. Ревность? Глупо, конечно. Баттерс просто общался с друзьями, развлекался. Ничего больше. Но Кенни не мог совладать с собой. Видеть Баттерса таким… беззаботным, счастливым… и с кем-то другим… словно у него отрывали часть души. Он снова затянулся, чувствуя, как горький дым обжигает горло. Нужно взять себя в руки. Сейчас не время. Баттерс слишком пьян, слишком беззащитен. Подходить сейчас – значит все испортить, все разрушить. Кенни разрывали два противоречивых желания: обнять Баттерса, укрыть от всего мира, и, наоборот, бежать прочь, лишь бы не видеть его счастливым без себя. Он продолжал стоять в тени, словно хищник, выслеживающий добычу. Но на самом деле жертвой был он сам. Жертвой собственных чувств, собственной нерешительности, собственных страхов. И жертвой этой чертовой, проклятой любви. Он чувствовал себя загнанным в угол, опустошенным и абсолютно беспомощным. И, притушив окурок о шершавую кору клена, Кенни приготовился ждать. Сколько потребуется. Маккормик застыл в тени, словно изваяние, высеченное из ночи. Взгляд, острый, как осколок льда, пронзил Баттерса и следил за каждым его движением. Он наблюдал, затаив дыхание, словно боялся спугнуть мимолетное видение. А Баттерс… Баттерс, казалось, утонул в эйфории момента. Он держал в руке ядовито-красный стаканчик с чем-то шипучим, смеялся беззаботно и взмахивал руками, будто дирижировал оркестром, звучавшим лишь в его голове. Впервые по-настоящему свободный. И эта свобода Баттерса ранила Кенни острее лезвия. Он достал новую сигарету, прикурил от умирающего окурка, вдохнул жадно. Дым обжег горло, но это отвлекало от разъедающей тоски. Кенни чувствовал себя выпотрошенным, преданным. Ярость клокотала внутри, как лава в жерле вулкана, но извергнуть ее он не мог. Не на Баттерса. На Картмана? На этот проклятый пистолет? На этот абсурдный, кошмарный мир? Возможно. Но не на Баттерса. Кенни просто тонул в боли. В боли от отчуждения, от нарочитого избегания, от молчания, возведенного в абсолют. Он знал, что Лео испуган, что терзается виной. Но знание не приносило облегчения. Лишь углубляло бездонную печаль. Кенни выпустил облачко дыма, и взгляд его устремился в черное, усыпанное бриллиантами звезд небо. Даже если все рухнет, даже если Баттерс уедет в свой Боулдер, он последует за ним. Что он теряет? Ничего. А может быть, обретет нечто бесценное. Найдет работу в какой-нибудь автомастерской – какая разница, где зарабатывать на жизнь? Главное – быть рядом. Снимет комнату поближе к его университету, в том же районе. Просто, чтобы знать, что Баттерс жив, что с ним все в порядке. А еще лучше… Боже, как он жаждал этого! Вырвать Баттерса из этой фальшивой толпы, объяснить, искупить вину. И тогда… тогда он мог бы предложить ему снимать квартиру вместе. Делить арендную плату было бы гораздо выгоднее, да и… зачем скрывать… Кенни отчаянно искал повод, чтобы быть рядом с Лео. Законное, правдоподобное прикрытие для своей одержимости, тщательно скрываемой за маской безразличия. Кенни, прищурившись сквозь табачный дым, не сводил глаз с Баттерса. В каждом движении друга, в каждом его слове он искал брешь, лазейку, момент, когда можно будет вырвать его из этого балагана и поговорить начистоту. Ожидание тянулось, как вязкая патока, а нужный момент все не наступал. Баттерс захмелел, его движения стали дергаными и развязными, а смех – громким, каким-то истеричным. Кенни чувствовал, как надежда утекает сквозь пальцы, словно песок. И вдруг, словно устав от всеобщего безумия, Баттерс, неловко извинившись перед собеседниками, натянул подобие улыбки и, шаркая ногами, поплелся в сторону дома. Не бежал, не выскальзывал из толпы. Просто ушел, будто на минутку отлучился. Но Кенни нутром почувствовал неладное. В этой неспешности была какая-то обреченность. Словно повинуясь инстинкту, Кенни моментально собрался. Быстро затушив сигарету, вдавил ее каблуком в землю и, стараясь не привлекать внимания, пошел следом. Он держался на почтительном расстоянии, позволяя Баттерсу думать, что он один в своей тоске. Маккормик нашел его сидящим на ступеньках крыльца, омытых теплым светом из окон. Стотч обхватил колени руками и спрятал в них лицо, словно прятался от всего мира. И Кенни услышал еле различимые, приглушенные, слабые всхлипы. Баттерс плакал, как ребенок, потерявшийся в толпе. Кенни, стараясь ступать бесшумно приблизился к крыльцу. Ноги словно налились ватой, а сердце колотилось в бешеном ритме. Он осторожно опустился на ступени рядом с парнем, оставив между ними приличное расстояние, он не хотел спугнуть его, или нарушить хрупкое уединение. Они сидели рядом, но словно в разных галактиках. Молчали, каждый погруженный в свой личный океан боли и смятения. Лишь прерывистые всхлипы Баттерса, словно приглушенные удары погребального колокола, нарушали тишину ночи. Кенни вдруг почувствовал, как вся его уверенность, вся решимость, с которой он преследовал Баттерса, растворилась, словно утренний туман. Все слова, которые он так тщательно репетировал в голове, застряли в горле, словно кость. Он чувствовал себя беспомощным, нелепым, словно мальчишка, впервые столкнувшийся с чужой бедой и не знающий, как подобрать ключи к чужой душе. Ему отчаянно хотелось коснуться Баттерса. Обнять его, прижать к себе, шепнуть что-то, что могло бы унять эту боль. Просто дать ему понять, что он не один в этом кошмаре. Он медленно, с осторожностью крадущегося вора, потянулся рукой к Баттерсу. Ладонь, словно испуганная птица, медленно парила в воздухе, целясь в его плечо. Но в самый последний момент, когда его пальцы почти коснулись ткани рубашки, Кенни замер. Парализованный невидимой стеной, он застыл, словно врос в землю. Что это было? Страх, сомнение, запоздалое уважение к чужому, зияющему горю? Он не знал. Не мог постичь. Рука, так и не коснувшись цели, словно ужаленная, отпрянула назад. Кенни судорожно сжал кулаки и ногти впились в плоть ладоней, оставляя багровые полумесяцы. Он ловил ртом воздух, стараясь дышать как можно тише, но сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная птица, отчаянно рвущаяся на свободу. Он жаждал помочь, но бессилие терзало его душу. Минуты, долгие и мучительные, просачивались сквозь тягучее молчание. Кенни казалось, время остановилось, навеки заковав его в этот миг, в эту густую, пропитанную болью и отчаянием тишину. Но время не стояло на месте. Оно неслось вперед, беспощадно отсчитывая последние мгновения ускользающей свободы, прежде чем их жизни окончательно разойдутся в разные стороны. Внутри Кенни бушевал неистовый шторм. Мысли, словно стая испуганных воробьев, хаотично метались в голове, чувства грозили затопить его с головой. Он хотел кричать, рыдать, бежать без оглядки, но оставался неподвижен, словно прикованный к ступеням невидимыми цепями долга и сострадания. Собрав остатки воли в кулак, Кенни решился. Он набрал в грудь воздуха, стараясь усмирить дрожь в голосе, и тихо, почти неслышно, позвал: – Баттерс… Голос прозвучал хрипло, сорванно, словно после долгого крика. В горле пересохло, как после изнурительного марафона. Он откашлялся, прочищая горло, и повторил, чуть громче, но все так же мягко и бережно: – Баттеркап, тебе пора. Он не знал, что еще сказать. Ему хотелось обнять Баттерса, прижать к себе, прошептать слова утешения, заверить, что все непременно образуется. Но он боялся. Боялся разрушить эту хрупкую атмосферу, боялся спугнуть Баттерса, как дикую птицу, готовую в любой момент сорваться с места и исчезнуть навсегда. – Пора ехать, – продолжал Кенни, стараясь говорить ровно, спокойно и умиротворяюще, словно уговаривая капризного ребенка, боящегося темноты. – Ты слишком много выпил, Лео. Ты совсем не в себе. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно поспать. Он понимал: Баттерс сейчас – осколок разбитого зеркала, не способный отражать реальность. Слишком оголённый, сломленный. Ему нужно помочь. Бережно извлечь из этого омута апатии и отчаяния, укрыть от хаоса и оглушающего шума, вернуть ощущение безопасности. Собравшись с духом, Кенни, словно прикасаясь к древней, хрупкой амфоре, накрыл своей ладонью руку Баттерса, судорожно сжимавшую светлые, взъерошенные волосы. Баттерс вздрогнул, словно от удара током, пальцы напряглись, но руку не отдернул. Маленькая искра надежды затеплилась в душе Кенни. Долгие, тягучие секунды застыли в воздухе, пропитанном напряжённым ожиданием. Кенни замер, боясь разрушить хрупкий кокон тишины. И, будто повинуясь безмолвной мольбе, Баттерс медленно разжал пальцы, освобождая пряди волос, которые до этого держал мертвой хваткой. Он поднял голову, и Кенни утонул в его взгляде. Расфокусированном, словно смотрящем сквозь, а не на него. Глаза, налитые кровью и опухшие от слез, отражали лишь боль и растерянность. Сердце Кенни болезненно сжалось, будто в тисках ледяной руки. Баттерс был пьян гораздо сильнее, чем казалось. Алкоголь, помноженный на горечь и отчаяние, лишил его всякой опоры. – К… Кенни? – прошептал Баттерс, его голос дрожал и звучал неуверенно. В нём слышалось детское изумление, словно он не верил своим глазам, не мог поверить, что это действительно Кенни сидит рядом, в этом жестоком, враждебном мире. Словно перед ним – призрак или плод болезненного воображения. Кенни, борясь с волной сочувствия, захлестнувшей его с головой, мягко улыбнулся. Он хотел, чтобы его улыбка стала маяком, говорящим: "Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо." Хотя на самом деле ничего не было хорошо. И, возможно, никогда уже не будет. Он бережно, словно боясь сломать, взял Баттерса за руку и осторожно потянул его на себя, помогая подняться. Тот покачнулся, едва удержавшись на ногах, и Кенни крепче сжал его ладонь, поддерживая и не давая упасть. Он чувствовал, как дрожит всё тело Баттерса, как бешено стучит его сердце, как отчаянно он пытается удержаться в реальности. – Да, это я, Баттеркап, – тихо ответил Кенни, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. – Пойдём, я отвезу тебя домой. Он говорил мягко, умиротворяюще, словно с испуганным зверьком, стараясь не спугнуть его резкими движениями или громкими звуками. Он понимал, что Баттерс сейчас невероятно уязвим, потерян и дезориентирован, и любое неосторожное слово или действие может нанести ему непоправимую рану. Кенни бережно повел Баттерса за собой, словно хрупкую вазу, боясь разбить. Они медленно двигались к его видавшей виды машине, словно два призрака, заплутавщих в сумерках. Баттерс плелся следом, покорный и безвольный словно марионетка, спотыкаясь и едва переставляя ноги. Кенни приходилось быть его опорой, единственной нитью, удерживающей его от падения на землю. — Отвезу тебя домой, — тихо произнес Кенни, вглядываясь в заплаканные глаза Баттерса, словно пытаясь убедить не только его, но и себя самого. В голове же его роились совсем иные, тревожные мысли, полные надежды и неуверенности. "К себе, — думал Кенни, — твои родители тебя живьем сожрут, если ты покажешься им на глаза в таком виде. Да и… тогда у тебя просто не останется шанса сбежать от разговора завтра утром. Может быть… может быть, тогда мы сможем все исправить." Они брели, словно два израненных солдата, возвращающихся с поля битвы, где проиграли самое важное сражение – сражение с самими собой. Каждый шаг отдавался гулкой болью в измученных телах, каждый вздох царапал осколками стекла в груди. Баттерс почти полностью висел на Кенни, словно сломанная кукла, лишенная воли и чувств. Ноги его совсем не слушались, подкашивались от выпитого и переизбытка эмоций, бушующих в душе, словно неистовый шторм. Он что-то невнятно бормотал себе под нос, перемежая обрывки слов тихими, надрывными всхлипами. Голос его звучал приглушенно и глухо, словно доносился из далекого, позабытого мира. Кенни наклонился ближе, стараясь уловить хоть что-то в этом потоке бессвязных фраз. Он понял, что Баттерс бесконечно повторяет: «Прости… прости… мне так жаль… я не хотел…» Кенни понимал, что Баттерс извиняется за все: за ту роковую случайность, за свое поведение после этого, за то, что избегал его взгляда, за то, что сейчас доставляет ему столько хлопот, за то, что сломался и показал свою слабость. Кенни больше не чувствовал злости, лишь всепоглощающую жалость. Ему хотелось укрыть Баттерса от всего мира, спрятать от всех бед и невзгод в своем сердце, словно хрупкий огонек. Он мягко отвечал на его бессвязные извинения, поддерживал его, нежно поддакивал, шептал что-то успокаивающее, стараясь заглушить собственные страхи и сомнения, стараясь вернуть ему уверенность, которой сейчас так отчаянно не хватало. — Все хорошо, Лео, все в порядке, — твердил Кенни, словно мантру, словно заклинание, надеясь, что его слова обретут силу и развеют тьму. — Не переживай, я рядом. Я тебе помогу. Все будет хорошо, слышишь? Словно неся в руках хрупчайшую стеклянную фигуру, Кенни бережно направлял Баттерса к своей старой и потрепанной машине, лавируя между лужами и выбоинами, словно боялся одним неверным движением окончательно разбить и без того расшатанное состояние друга. Каждое его движение казалось выверенным до миллиметра, каждое слово – взвешенным на аптекарских весах, чтобы, не дай бог, не добавить Баттерсу новых мук. Наконец, спотыкаясь и пошатываясь, они достигли машины. Кенни осторожно, с нежностью, словно укладывал спящего ребенка, помог Баттерсу забраться на переднее сиденье, следя, чтобы тот не ударился головой о низкую крышу. Он бережно пристегнул ремень безопасности, убедившись, что Баттерс устроился удобно и безопасно, что его голова не запрокидывается, и есть на что опереться. Затем, стараясь не замечать гудящую и беснующуюся толпу, оставшуюся на заднем дворе дома Толкина, Кенни обошел машину, забрался на водительское сидение и, набрав в грудь воздуха, повернул ключ в замке зажигания, оживляя старенький мотор. Они плыли по пустынной дороге, поглощенные густой, обволакивающей ночной тишиной. Южный парк спал под бархатным полотном звезд, и лишь редкие фонари выхватывали из темноты лоскуты асфальта, создавая иллюзию, будто они – последние люди на земле. Кенни, предельно собранный, вел машину, избегая малейших ухабов. Каждая вибрация отдавалась болезненным эхом в его собственном сердце, ведь он знал, как сейчас нелегко Баттерсу. Он хотел, чтобы эта поездка стала для него хоть небольшим островком покоя и комфорта. Баттерс не мог остановить слезы. Всхлипы, вырывающиеся из его горла, звучали для Кенни как удары ножа. "Прости… прости… мне так жаль…" – шептал он снова и снова, словно заклинившая пластинка. Его голос дрожал и ломался, обнажая всю глубину его терзаний. "Я все время плачу и извиняюсь, Кенни… Прости". Сердце Кенни болезненно сжималось от этих слов. Он видел, как Баттерса раздавила вина, как он измучен произошедшим. Он отчаянно хотел поддержать его, сказать, что он не один. Но что-то сдерживало его. Баттерсу, безусловно, нужна была дружеская поддержка, но Кенни чувствовал, что его собственные чувства сейчас слишком сильны. Он боялся, что, пытаясь утешить друга, он не сможет сдержать рвущийся наружу порыв, не сможет довольствоваться лишь простым участием. Именно поэтому он задал этот вопрос. Вопрос, который он часто задавал друг другу в шутку, вопрос, ставший почти ритуалом. Сейчас же, в этой гнетущей атмосфере, он звучал совершенно иначе. Кенни нужно было знать, как Баттерс видит себя сейчас. Считает ли он себя чудовищем за то, что случилось? Чувствует ли он себя сломленным? Собрав остатки самообладания и стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости и тепла, Кенни тихо спросил: – Баттерс… Ты плохой или хороший? Они продолжали путь сквозь чернильную южнопарковскую ночь, закутанные в саван тишины. Кенни и не ждал ответа на свой вопрос - он вырвался скорее по инерции, как старый рефлекс, нежели в надежде на откровение. В глубине души он понимал: сейчас Баттерс – лишь хрупкий осколок самого себя. И вдруг, сквозь клокочущий поток слез, словно из самой преисподней, вырвалось надломленное: – Нет… Голос – как треснувший лед под непосильной тяжестью. – Я… я не хороший. Эти слова – как разряд молнии в безоблачном небе. Как предательство всего, во что он верил. Как признание в гнусном преступлении. Впервые за годы, с тех пор как судьба переплела их жизни, Баттерс ответил иначе. Всегда, неизменно, он твердил о своем стремлении к свету, о желании осчастливить каждого. А теперь… Инстинкт заставил Кенни вдавить педаль тормоза в пол. Визг шин, словно предсмертный крик раненой птицы, разорвал тишину. Машина, дернувшись, замерла посреди ночной тьмы, швырнув их вперед. Кенни, словно вынырнув из кошмара, вперил потрясенный взгляд в Баттерса, не веря своим ушам. Он был дезориентирован, словно мир перевернулся с ног на голову. – Что? – просипел он, с трудом выталкивая слова сквозь пересохшее горло, словно из песчаной ловушки. Сердце бешено колотилось, как птица, бьющаяся в клетке груди, готовое вот-вот вырваться на свободу. – Повтори… Повтори, что ты сказал… Баттерс, захлебываясь слезами, точно тонущий в безбрежном океане горя, повторил громче, с отчаянием, режущим слух, словно осколок стекла: – Я… Я плохой! Все из-за меня! Я всегда, всегда пытался быть хорошим, пытался всем угождать и помогать… Думал, что если буду хорошим мальчиком, то все будут меня любить… Но что в итоге? Что получилось?! Мой единственный друг… Ты… Ты пострадал из-за меня! Из-за моей глупости! И теперь… теперь ты меня ненавидишь! Я этого заслуживаю… Я плохой! Кенни смотрел на Баттерса, словно через мутное стекло аквариума. Слова Баттерса, только что произнесенные с таким надрывом, продолжали пульсировать в его сознании, создавая хаотичную симфонию отчаяния. "Я плохой… Ты пострадал из-за меня… Ты меня ненавидишь…" В груди Кенни вспыхнула сверхновая, ослепляя его своим нереальным сиянием. Он не мог предвидеть такого поворота. Никогда. Ни сейчас, ни даже в самых дерзких и тайных фантазиях он не позволял себе мечтать о том, что когда-нибудь услышит от Баттерса подобное признание. Его захлестнула волна неистового, обжигающего восторга, настолько сильная, что на мгновение он выпал из реальности, потерял ориентацию в пространстве и времени, забыл, как дышать, кто он и где находится. И сквозь этот ослепительный восторг, словно луч маяка, пронзило осознание: это его шанс. Единственный, возможно, шанс на целую жизнь. Кенни нутром понимал, что если сейчас упустит этот хрупкий момент, то потом будет проклинать себя до конца дней. Не давая себе времени на раздумья, не позволяя сомнениям и страхам парализовать волю, он стремительно, словно хищник, бросающийся на долгожданную добычу, наклонился к Баттерсу. Как утопающий, отчаянно хватающийся за спасительный круг, он жадно, исступленно впился в его губы. Поцелуй получился грубым и неуклюжим, почти болезненным, но в нем было столько обжигающей страсти и отчаянного желания, что все остальное потеряло всякое значение. В этом поцелуе Кенни выплеснул все, что у него было. Всю свою многолетнюю, одинокую, безнадежную и сжигающую его изнутри любовь, копившуюся годами, как лава в жерле вулкана. Он целовал Баттерса так, словно пытался передать ему всю боль и тоску, накопившиеся за долгие годы безответной любви. Он целовал его так, словно хотел вдохнуть в него новую жизнь, избавить его от терзающих его демонов, рассеять мрак, окутавший его душу. Баттерс, совершенно ошеломленный, застыл, словно парализованный ударом молнии. Он не отвечал на поцелуй, но и не отталкивал Кенни. Он просто сидел, словно окаменевший, с широко распахнутыми глазами, в которых плескалось недоумение и смятение, пытаясь осознать происходящее. Спустя несколько бесконечных мгновений, словно вырванных из вечности, Кенни отстранился от губ Баттерса. Тот, казалось, был полностью парализован шоком, а его глаза широко распахнуты в немом вопросе. Даже слезы, казалось, иссякли, словно уступив место полному оцепенению, оставив на его лице лишь бледный отпечаток пережитого ужаса. Кенни, изможденный до предела, приник лбом к груди Баттерса, вцепившись ладонями в его плечи так отчаянно, словно боялся, что тот развеется дымкой, стоит ослабить хватку. Под его лбом гулко билось сердце Баттерса, отзываясь лихорадочным эхом в его собственном. Речь его сорвалась – поток горячих, дрожащих слов, словно вырванных из самой глубины души, каждое слово – осколок боли. В них плескались страх и горечь, отчаяние и… едва уловимая, трепетная надежда. Надежда, робким ростком пробивающаяся сквозь заледеневшую почву безысходности. – Баттеркап … Боже, Лео… – шептал Кенни, зарываясь лицом в мягкую ткань его футболки. – Я… Я люблю тебя. До безумия. Люблю тебя годы, слышишь? С того самого момента, как мы стали друзьями. И все эти годы я молчал, глотал горечь, трусил признаться… Боялся твоего презрения, боялся оттолкнуть тебя… Боялся разрушить то, что у нас есть. Я думал, лучше быть рядом, как друг, чем потерять тебя навсегда… Но сейчас… Сейчас я больше не могу. Не могу держать это в себе. Это разъедает меня изнутри, Лео. Просто не могу больше… Я понимаю, ты, наверное, не чувствуешь того же… Ты в шоке и не понимаешь, что происходит… Но я должен был сказать это сейчас. Должен был, чтобы ты знал… Даже если после этого ты захочешь вычеркнуть меня из своей жизни… Я просто должен был, Лео… Баттерс по-прежнему безмолвствовал, замерший в тисках объятий Кенни. Ни попытки вырваться, ни крика, ни малейшего сопротивления. Он словно окаменел, превратился в изваяние, застывшее вне времени. В широко распахнутых глазах плескался лишь глубочайший, всепоглощающий шок, и кажется, он даже резко протрезвел. Кенни не решался поднять взгляд. Больше всего на свете он страшился увидеть в глазах Баттерса отвращение, неприязнь, гнев – окончательное и бесповоротное непринятие. Лучше остаться в этом тягостном подвешенном состоянии, чем узнать жестокую правду и навсегда разрушить хрупкий мир между ними. Он замер, боясь даже дышать, лишь тихо лепетал извинения за свои чувства, дрожащим, сорванным голосом. — Я… Я люблю тебя, Лео… Боже, как же сильно, — прошептал он, зарываясь лицом в его грудь, словно ища там последнее пристанище. — Готов на все… на все, что угодно, лишь бы видеть тебя счастливым… Если ты не можешь ответить мне… если я должен остаться просто другом… Я согласен. И этим буду доволен. Мне просто необходимо быть рядом, Лео… Я задыхаюсь без тебя… Он с трудом перевел дыхание, стараясь обуздать дрожь, пронизывающую каждый слог, и продолжил, уже почти в бреду: — Я… Прости за этот поцелуй… Не должен был… Это было эгоистично преступно… Моя вина… Я могу притвориться, что ничего не было. Забыть, как страшный сон… Клянусь, Лео, я смогу… Сотру это из памяти навсегда… Я… Готов исчезнуть из твоей жизни… Знаю, ты уезжаешь… Я… Растворюсь, будто меня и не было… Но если ты скажешь… Если захочешь, чтобы я остался… Я… Рвану за тобой, не раздумывая… Сделаю все, что угодно, Лео… Абсолютно все… В его голосе звенело такое отчаяние, такая безысходность, словно он был готов отдать саму жизнь, лишь бы не потерять этот лучик света — Баттерса. Стотч молчал, но Кенни кожей чувствовал, как меняется воздух вокруг. Тишина стала густой, обжигающей, словно перед бурей. Уже не просто шок, а невидимая битва разрывала Баттерса изнутри. Кенни ощущал, как тело парня начинает едва заметно подрагивать, но он все еще не поднимал головы и е отстранялся, будто окаменев. Вдруг, словно перед отчаянным прыжком в пропасть, Баттерс судорожно вздохнул. Это был первый, жадный глоток воздуха после долгого удушья, крик, вырвавшийся из самого сердца, из самой глубины души. И наконец, он заговорил. Его голос был тихим, слабым, дрожащим, словно тонкий лед, готовый проломиться под ногами. В нем звучала такая потерянность и растерянность, что сердце Кенни болезненно сжалось. — Я… Я не понимаю… — прошептал Баттерс, будто находясь в полусне. — Что… О чем ты говоришь? Почему… Почему ты… Он замолчал, словно слова застряли в горле, не давая ему закончить. Он не мог вместить услышанное, принять это, как нечто реальное. Это было слишком много, слишком внезапно, оглушительно. Его раздавило чувством вины, шоком от поцелуя, смятением от признания Кенни. Все эти чувства обрушились на него одновременно, лишая способности ясно мыслить и принимать решения. Протянулась долгая, мучительная пауза, нарушаемая лишь тихим дыханием двоих. Наконец, Баттерс добавил, скорее себе, чем Кенни: – Я… Я не могу… Я не достоин… Его голос надломился, словно хрупкая ветвь под тяжестью снега, готовый вот-вот сорваться в безудержное рыдание. В нем клокотало столько отчаяния и самобичевания, что Кенни больше не мог выносить этого зрелища. Он медленно поднял голову, с ужасом ожидая увидеть то, что окончательно похоронит его надежды. И он увидел. Глаза Баттерса были затоплены слезами, в них плескался шторм боли, растерянности и, самое страшное, – леденящего душу страха. Страха перед обрушившейся на него реальностью, страха перед чувствами Кенни, страха перед самим собой и пробудившимися, неведомыми желаниями. В этом взгляде читалась целая трагедия, гораздо глубже тысячи слов. Кенни понял, что Баттерс сейчас совершенно потерян, разбит на осколки и отчаянно нуждается в спасении. Он также осознал собственную беспомощность, не зная, как утешить Баттерса, как залечить его кровоточащие раны. Он чувствовал себя потерянным и жалким, словно ребенок, заблудившийся в дремучем лесу. Сердце Кенни болезненно сжалось, словно его сдавили тиски, выкованные изо льда, когда он увидел слезы, серебряными ручьями бегущие по щекам Лео. Он почувствовал, как чужая боль эхом отозвалась в его собственной душе, и судорожно выдохнул, пытаясь унять дрожь, пронзающую все тело. Не произнося ни слова, он медленно, боясь спугнуть хрупкое мгновение, приблизился к лицу Баттерса и начал осторожно, трепетно сцеловывать соленые капли слез, которые вновь и вновь рождались в уголках его глаз. Каждая капля казалась ему каплей яда, разъедающей его собственную душу, напоминающей о его вине и эгоизме. Он шептал нежные, успокаивающие слова, стараясь передать Баттерсу всю ту любовь, нежность и безграничное восхищение, что переполняли его сердце, надеясь хоть немного облегчить его страдания: – Баттеркап… Милый Лео… Пожалуйста, не говори так… Ты не должен так думать о себе… Ты заслуживаешь всего самого лучшего на свете… Ты достоин того, чтобы тебя любили всем сердцем, абсолютно все… Ты самый добрый, самый честный, самый искренний человек, которого я когда-либо встречал… Ты – единственный, кто заслуживает безусловной любви и бесконечного счастья… Он замолчал, чувствуя, как голос дрожит и срывается, выдавая его смятение. Он набрал в грудь воздуха, готовясь произнести то, что терзало его сильнее всего, то, что он так долго прятал в самой глубине своей души. – Единственный, кто недостоин… – прошептал он, глядя Баттерсу прямо в глаза, стараясь показать ему всю бездну своего раскаяния. – Это я… Я недостоин твоей любви, Лео… Я не заслуживаю тебя… Он отвел взгляд, чувствуя, как щеки обжигает краска стыда. – Я… Я плел паутину манипуляций, затягивая тебя в нее… Давил, уговаривая пойти на этот проклятый выпускной… Знал, что тебе этого не хочется, но эгоистично хотел провести этот вечер вдвоем с тобой… Мучил тебя годами своим идиотским вопросом, словно навязчивой мелодией… Видел твою неловкость, но не мог совладать с собой, надеясь однажды услышать желанный ответ… Я… Я злоупотреблял своим статусом лучшего друга, чтобы быть якорем рядом с тобой, наблюдать каждое твое движение, не давая тебе оставить меня… А в глубине души… В части моего сердца я воздвиг тебе алтарь, я жил тобой, дышал тобой, днями и ночами ты был моей навязчивой грезой… Я… я осквернял твой светлый образ, предаваясь тайным грезам, представляя то, что никогда не станет явью… Я эгоист, Баттерс… Я мерзкий, гнусный человек… И я не достоин даже пылинки твоей любви… После затянувшейся, гнетущей тишины, в которой лишь прерывистое дыхание Кенни нарушало мертвую хватку молчания в салоне автомобиля, Баттерс медленно, словно пробуждаясь от векового сна, поднял руку и робко, словно боясь спугнуть, коснулся его щеки. Прикосновение было мимолетным, почти неощутимым, словно дуновение ветра, но оно отозвалось в душе Кенни вспышкой надежды, слабым мерцанием в кромешной тьме. Баттерс смотрел прямо в глаза Маккормику, пытаясь отыскать истину в глубине его зрачков. В его взгляде больше не было той паники и растерянности, что сковывали его разум минутами ранее. Вместо этого в нем пробивалось что-то новое – робкий луч сочувствия и, возможно, даже отголосок понимания. Он все еще казался оглушенным исповедью, словно его мир перевернулся с ног на голову, но в его глазах больше не было отвращения или гнева, лишь глубокая печаль и смятение, как после бури. Это дало Кенни хрупкую, призрачную надежду на то, что не все мосты сожжены. – Кенни… – прошептал Баттерс, словно пробуя его имя на языке, словно пытаясь вспомнить его забытый смысл. – Зачем… Зачем ты говоришь мне все это сейчас? Почему ты так долго хранил это в себе? Его голос дрожал, как натянутая струна скрипки, готовая оборваться, но в нем больше не звучало отчаяние и самобичевание. Скорее, в нем сквозило болезненное любопытство и… тревога, словно он стоял на краю пропасти, боясь узнать, что ждет его внизу. – Я… Я не понимаю… – продолжал Баттерс, с трудом находя слова, словно они были осколками разбитого зеркала. – Почему ты так себя ненавидишь? Ты… Ты всегда был моей опорой, Кенни… Ты всегда поддерживал меня, когда мир рушился вокруг… Ты помогал мне во всем… Ты всегда был моим лучшим другом… Он замолчал, словно пытаясь собрать воедино разорванные нити мыслей, сложить в голове калейдоскоп обрывков правды. Он смотрел на Кенни с таким видом, словно пытался разгадать непостижимую загадку, расшифровать древний манускрипт. – И… И ты действительно… любишь меня? – прошептал Баттерс, словно задавая самый нереальный и невозможный вопрос во вселенной. В его голосе звучала слабая, едва различимая надежда, смешанная с бездонным, всепоглощающим страхом. Ему казалось, что это всего лишь шутка, что он вот-вот проснется и окажется в жестокой реальности одиночества. Он смотрел на Кенни с отчаянной надеждой в глазах, словно молил о том, чтобы тот расхохотался, развеял этот странный, неправдоподобный момент, объявив его всего лишь дурацкой шуткой, жестоким розыгрышем. Но Кенни молчал, его взгляд был незыблем, полон такой пронзительной искренности, что Баттерс почти физически ощущал ее вес. Тогда Лео задал вопрос, который, казалось, выгрызал дыру в его душе, вопрос, который мучил его, не давая покоя: – Но… почему я? Почему именно я, Кенни? В его голосе звучало искреннее, обезоруживающее недоумение. Он действительно не понимал, чем заслужил такое внимание, чем покорил сердце Кенни. Он чувствовал себя самозванцем, получившим непомерно щедрый, совершенно незаслуженный дар. Сердце Кенни сжалось от слов Баттерса, от этой детской растерянности, от вечной потребности быть "хорошим", заслужить хоть крупицу любви и признания. Он понимал, что Баттерс всю жизнь прожил, пытаясь соответствовать чужим ожиданиям, и теперь ему необходимо логичное обоснование, внятная причина, чтобы поверить в искренность чувств. С глубоким вздохом, в котором звучала смесь жалости и нежности, Кенни осторожно освободил одну руку из хрупкого плена щеки Баттерса и мягко, трепетно взял его холодную ладонь, все еще неуверенно застывшую возле его лица. Он медленно поднес ее к своим губам и нежно, благоговейно поцеловал каждый пальчик по очереди, стараясь этим простым жестом передать всю свою любовь, всю нежность и восхищение. Он осознавал, что Баттерсу необходимо услышать причину, четкое и ясное объяснение, чтобы поверить в возможность безусловной любви. Но Кенни понимал, что для него не существовало никаких причин. Он просто любил Баттерса. Любил всем сердцем, всей душой, всем своим существом. Это было нечто большее, чем чувство, это была сама суть его существования. Подняв взгляд на Баттерса, стараясь смотреть прямо в глаза, обнажая свою душу, Кенни тихо, но твердо произнес: – Лео… Милый Лео… Ты спрашиваешь, почему я люблю тебя? Но для этого не нужны никакие "почему". Я просто люблю тебя. Целиком. Без всяких "если" и "но". Без всяких условий и оговорок. Я люблю тебя всего, без остатка. Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями и чувствами, стараясь облечь в слова то, что казалось невыразимым, и продолжил, глядя Баттерсу прямо в глаза: – Я люблю россыпь твоих веснушек, словно звёзды, пробивающиеся сквозь ночную тьму и озаряющие моё нутро. Люблю твои наивные, кристально чистые голубые глаза, в которых плещется отражение самой доброты и искренности, что только есть в этом мире. Люблю твою застенчивую улыбку, способную растопить вечные льды и согреть самое заледенелое сердце. Люблю твой тихий голос, он словно бальзам на душу, успокаивающий даже в самые мрачные моменты. Голос Кенни дрогнул, выдавая его трепет, но он собрался, стараясь говорить убедительно, как никогда, выплескивая искренность каждой клеточкой: – Я люблю даже твои раны, Баттеркап, твои шрамы – и душевные, и те, что оставили на теле эти подонки, твои родители. Люблю тебя всего, целиком, со всеми твоими неровностями и совершенствами. Потому что ты – мой идеал, ты – сама безупречность. Он замолчал, ловя воздух и пытаясь унять бешеное биение сердца. Смотрел на Баттерса, ища хоть искру отклика в его глазах, малейший знак того, что его слова достигли цели. – Мне не нужна причина, чтобы любить тебя, Лео, – тихо повторил Кенни, – и я буду любить тебя всегда. Что бы ты ни сделал, что бы ни случилось. Даже если ты вдруг станешь лучшим другом Картмана и, устав от этого сумасшедшего мира, устроишь с ним апокалипсис… Я всё равно буду любить тебя. Я буду любить тебя всегда, Лео… Всегда… Слёзы снова заиграли в голубых глазах Баттерса, но это были уже иные слёзы. Не прежней боли, растерянности или отчаяния. Это были слезы… облегчения? Благодарности? Нежности? Кенни не мог разобрать, что именно чувствует сейчас Баттерс, но сердце бешено заколотилось в предчувствии чего-то огромного. Баттерс опустил взгляд, будто стыдясь своей реакции, словно не достоин таких искренних и возвышенных слов. Кенни заметил, как дрогнули уголки его губ, словно Баттерс изо всех сил сдерживает робкую, неуверенную улыбку. Это было так трогательно, что у Кенни перехватило дыхание. Наконец, Баттерс набрался храбрости, поднял голову и посмотрел Кенни прямо в глаза. В этом взгляде Кенни увидел чистую нежность, благодарность и… удивление. Словно только сейчас, после всех этих признаний и откровений, он начал осознавать, что происходит на самом деле. "Он верит мне… Он начинает верить", – пронеслось в голове у Кенни, и сердце наполнилось трепетной надеждой. – Кенни… – прошептал Баттерс тихо, словно боясь разбить образовавшуюся между ними хрупкую тишину. Голос его дрожал, но в нём уже не было той безнадёжности, что звучала прежде. – Я… Я не знаю, что сказать… Я… Я просто… не знаю… Он замолчал, словно слова рассыпались в его голове пеплом, не находя выхода из лабиринта смущенных чувств. Кенни хранил молчание, понимая, какая буря сейчас терзает Баттерса. Он не хотел давить, зная, как сложно тому сейчас подобрать слова. – Я… я никогда не думал, что кто-то сможет полюбить меня… таким… – прошептал Баттерс, словно исповедуясь перед самим собой, пытаясь уложить в голове это непостижимое откровение. – Со всеми моими… завихрениями… С моими чудачествами… С моими тараканами в голове… Он отвел взгляд, не в силах выдержать пронзительный взгляд Кенни, словно стыдясь своей обнаженной души. – Я всегда старался быть хорошим… Чтобы меня любили… Чтобы все были довольны… Изо всех сил пытался угодить… Но… всегда чувствовал, что этого недостаточно… Что я недостаточно хорош, чтобы заслужить любовь… – признался Баттерс, словно открывая свою самую сокровенную тайну, распахивая перед Кенни двери своей души. Он поднял голову, и в его глазах плясали робкая надежда и нерешительность. – Я… не знаю, что будет дальше… Не знаю, смогу ли ответить тебе взаимностью… Не знаю, готов ли… Но… я хочу попробовать… – прошептал Баттерс, крепче сжимая пальцы Кенни в своей ладони, словно ища в этом прикосновении опору. Кенни смотрел на Баттерса, не в силах поверить своим ушам. Боялся моргнуть, словно одно мгновение забытья развеет это видение, словно мираж в знойной пустыне. В его взгляде читались одновременно надежда, страх и нерешительность, создавая в тесном салоне машины почти осязаемое напряжение. Голос его дрожал, как натянутая струна, готовая оборваться от малейшего прикосновения, когда он заговорил, с трудом сдерживая клокочущие внутри эмоции: – Баттеркап… Пожалуйста… Скажи правду… Скажи… я правильно понял? Ты… Ты действительно это имеешь в виду? Ты… Ты действительно хочешь… Он запнулся, не в силах произнести слова вслух, будто боясь спугнуть хрупкую бабочку надежды. – Потому что… если я сейчас поверю… Если поверю, что ты… что ты хочешь быть со мной… что готов попробовать… а потом окажется, что я все нафантазировал… что просто выдаю желаемое за действительное, ослепленный мечтой… что ты просто пожалел меня… Тогда… мое сердце просто разобьется… Растопчется… Разорвется на миллион осколков, которые уже никогда не собрать… Кенни говорил тихо, почти шепотом, с каждым словом делая короткий прерывистый вдох, словно задыхаясь от собственных чувств. Он боялся поверить в эту нежданную удачу, боялся спугнуть хрупкое, только зародившееся счастье. Боялся, что, если даст волю эмоциям, чудесный пьяный сон развеется в одно мгновение, и он проснется в холодной, пустой постели, с разбитым сердцем и несбывшимися мечтами. Кенни смотрел в бездонные глаза Баттерса, словно в мутное зеркало, пытаясь отыскать там робкое отражение собственных надежд, погребенных под грудой страхов. Слова Баттерса, словно робкий луч солнца, пробивались сквозь плотную завесу его сомнений, звуча нежной, едва уловимой мелодией. Он видел в этих глазах искреннее желание понять, сочувствие, обжигающее, как лед, и эта эмпатия, подобно весеннему теплу, начала растапливать ледник, сковавший его сердце. Баттерс протянул руку и коснулся его щеки с осторожностью, словно касаясь лепестка экзотического цветка. От этого простого жеста по телу Кенни разлилась волна обжигающего тепла, заставив невольно прикрыть глаза в блаженном забытьи. – Кенни… – прошептал Баттерс, и в его голосе, несмотря на дрожь волнения, звучала неожиданная твердость и уверенность. – Я слышу тебя, Кенни. Я знаю, как тебе сейчас больно, как ты изранен страхом быть отвергнутым. И я не хочу, чтобы ты боялся. Никогда не хотел бы, чтобы ты испытывал это из-за меня. Он отвел взгляд на мгновение, словно собираясь с духом, а затем вновь посмотрел Кенни прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю глубину своей искренности, обнажая душу. – Я не могу обещать тебе, что люблю тебя так же, как ты любишь меня, Кенни. Я не знаю, что ждет нас впереди, какие бури и штормы нам предстоит пережить, и я не могу с уверенностью сказать, какие чувства живут в глубине моего сердца… Но… Баттерс взял его руку в свою, сжимая ее крепко, словно ища опору в этом прикосновении, словно боясь отпустить. – Но я чувствую что-то… Что-то новое, незнакомое, чего я никогда прежде не испытывал. Что-то, что неразрывно связано с тобой, Кенни. Что-то теплое, словно летний день, светлое, как утренняя заря, и… притягательное, как магнит. И я не хочу этого отрицать. Он замолчал, обдумывая каждое слово, взвешивая его на весах разума, прежде чем отпустить его в мир. – Я хочу понять, что это такое, Кенни. Я хочу дать нам шанс, чтобы увидеть, во что это может вырасти, в какой прекрасный цветок расцвести. И я хочу этого не только ради тебя, но и ради себя. Потому что я чувствую… Я чувствую, что в тебе есть что-то особенное, Кенни, что-то, что может изменить мою жизнь до неузнаваемости. И я не хочу упустить эту возможность узнать тебя лучше, и, возможно… Полюбить тебя в ответ. Сердце Кенни замерло, словно остановилось само время в этот судьбоносный миг. Он смотрел на Баттерса безумным, неверящим взглядом, пытаясь ухватить ускользающую нить реальности. Неужели это происходит на самом деле? Не сон ли это? Не хитрая ли игра его израненного воображения? Не горькая ли галлюцинация, вызванная остатками лекарств в его крови? Может, он все еще лежит на проклятой больничной койке, в бреду после того рокового ранения на выпускном, а этот светлый ангел, смотрящий на него сейчас с таким трепетом, – всего лишь порождение его больного разума? "Если это сон… – билось в голове у Кенни, – если это всего лишь призрачная иллюзия, сотканная моей измученной фантазией, то пусть я навеки останусь в этом сладостном плену. Проснуться? Нет, лучше сгинуть в этом мареве, лишь бы видеть его рядом, ощущать тепло его близости, как отголосок давно утерянного рая". Забыв обо всем, словно ведомый незримой нитью, Кенни медленно, с трепетом и осторожностью, как путник, приближающийся к священному алтарю, начал сокращать расстояние между их лицами. Кровь опаляла щеки, сердце плясало безумную чечетку в груди, во рту пересохло от волнения. Крепко сжимая руку Баттерса, он ощутил робкий ответный импульс – слабый, но живой, словно первый луч надежды, пробившийся сквозь густую тьму. Другая его рука, словно обретя собственную волю, нежно скользнула по щеке Баттерса, лаская бархатистую кожу, ощущая легкий румянец, вспыхнувший на щеках, как отблеск застенчивого пламени. Баттерс смотрел на него снизу вверх своими огромными, небесными глазами, в глубине которых плескалось искреннее любопытство, робкая надежда и… нежность, такая чистая и невинная, что от нее захватывало дух. Его губы были слегка приоткрыты, словно в предвкушении чуда, и Кенни не мог оторвать от них взгляда, словно завороженный древним заклинанием. За несколько трепетных миллиметров от губ Баттерса, ощущая его теплое, сбившееся дыхание на своих губах, Кенни замер, словно пораженный молнией. Ему казалось, что он слышит, как трепещет сердце Баттерса, и этот учащенный ритм эхом отдавался в его собственной груди, сливаясь в единую симфонию волнения. Он заглянул в его глаза, пытаясь прочитать в них истинные намерения, и увидел лишь светлое смятение, удивление и робкое, несмелое согласие. Превозмогая бурю эмоций, едва слышно, словно исповедуясь в сокровенной тайне, Кенни прошептал, его голос дрожал, как струна арфы под прикосновением неумелого музыканта: – Лео… Прости… Я… Я так долго грезил об этом… Сейчас… Сейчас я поцелую тебя. И если… Если ты не хочешь… Если ты против… Если я все неправильно понял… Пожалуйста… Просто… Просто оттолкни меня. Я пойму. Клянусь. Кенни замер в сантиметре от губ Баттерса, словно застыл во времени, подвешенный между надеждой и отчаянием. Он чувствовал его обжигающее дыхание на своем лице, видел, как трепещут его светлые ресницы, и в его душе разгоралась неистовая битва. В горле пересохло от волнения, сердце грозилось вырваться из груди и бежать прочь. Баттерс смотрел на Кенни широко раскрытыми глазами, в которых плескался испуг, но не было и тени отторжения. Скорее, в них читалось неподдельное любопытство, удивление, как у ребенка, впервые увидевшего бабочку, и… робкое, трепетное согласие. Кенни чувствовал, как Баттерс сжимает его руку в ответ, но его тело оставалось словно парализованным. Казалось, он ждал разрешения, знака, чтобы отдаться во власть неизведанного. Баттерс словно на мгновение задремал, ресницы дрогнули, и голова его едва заметно склонилась, словно приглашая к поцелую. Этот жест, такой робкий и неуловимый, вспыхнул в душе Кенни ослепительной молнией, освещая самые сокровенные уголки. Неужели это происходит на самом деле? Неужели Баттерс действительно ждет его поцелуя? Сердце замерло в предвкушении чуда. В салоне машины царила звенящая тишина ночи, нарушаемая лишь редкими вздохами ветра. Огни фонарей, словно робкие светлячки, пронзали густую темноту, теряясь вдали, а вокруг разливалась безмятежность, словно сам мир затаил дыхание, даря им двоим этот интимный миг. Не теряя ни секунды, Кенни подался вперед, словно околдованный, и его губы робко коснулись губ Баттерса. Это было совсем иное прикосновение, нежели тот, первый, спонтанный и порывистый поцелуй. Этот был соткан из нежности и трепета, как прикосновение крыла бабочки. Кенни боялся спугнуть это хрупкое волшебство, поэтому действовал с величайшей осторожностью, давая Баттерсу возможность отступить в любой момент. Губы Стотча оказались мягкими и теплыми, словно бархат, и Кенни почувствовал, как сердце его переполняется нежностью, разливаясь по венам сладким ядом. Он осмелел, слегка углубил поцелуй, и Баттерс ответил ему робким, неуверенным движением. Кенни закрыл глаза, отдавшись во власть момента. Его рука, лежавшая на щеке парня, начала нежно ласкать ее, а другая, словно якорь, крепче сжала его ладонь. Поцелуй становился все более страстным и чувственным, словно пламя, разгорающееся от малейшего дуновения ветерка. Кенни почувствовал, как Баттерс обвивает его шею руками, притягивая к себе ближе, позволяя телам соприкоснуться. По спине Кенни пробежала дрожь, словно от прикосновения ледяного шелка. Разомкнув губы, Маккормик смотрел на Баттерса, и сердце его бешено колотилось в груди, словно птица, рвущаяся из клетки. Дыхание сбилось, стало тяжелым и прерывистым, словно после изнурительного марафона, но вместо изнеможения его переполняло пьянящее, почти нереальное чувство. Он видел, что Баттерс тоже взволнован, что этот нежный поцелуй оставил заметный след в его душе, пробудив неведомые доселе чувства. И Кенни понимал, что сейчас настал решающий момент, момент истины, который может изменить все. С придыханием, словно пытаясь отдышаться после долгого бега, Кенни тихо, но с предельной серьезностью произнес: – Лео… Пожалуйста… Скажи мне… Ты… Ты действительно хочешь быть уехать и врачом? Это твоя мечта? Это то, чему ты хочешь посвятить свою жизнь? Он замолчал на мгновение, пронзительно глядя Баттерсу прямо в глаза, пытаясь разглядеть там искренность, и добавил, с трудом подбирая слова: – Потому что… если нет… если это не твоя истинная мечта… если ты лишь тень, стремящаяся угодить родителям, оправдать их ожидания… если тобой движет лишь страх разочаровать их… тогда… тогда я готов… сейчас… сию секунду… бежать с тобой. Туда, где нас никто не найдет, где мы будем лишь друг с другом в безбрежном мире. Кенни замолчал, и в этой паузе застыла вся тяжесть высказанных чувств, которые он бережно хранил в глубине своего сердца. – Я говорил это раньше, Лео… и говорю сейчас… и буду повторять до тех пор, пока ты не поверишь… Это не хмельная бравада. Каждое слово – чистая, незамутненная правда. Я готов бросить все к чертям… абсолютно все… и уехать с тобой. Хоть на край света, туда, где земля целуется с небом… хоть в другую галактику, где звезды поют нам колыбельную… лишь бы ты был счастлив… лишь бы ты расправил крылья и стал самим собой. В огромных, как летнее небо, глазах Баттерса плескались слезы, готовые вот-вот хлынуть бурным потоком, отражая шторм, бушующий в его душе. Он тонул во взгляде Кенни, в этой бездонной пропасти любви, неподдельного отчаяния и готовности пожертвовать всем ради его счастья. Сердце болезненно сжалось от невыносимой боли и одновременно – от безграничной, обжигающей благодарности. Губы дрожали, сдерживая рвущийся наружу рыдания, и его охватило жгучее чувство стыда. Стыда за свою слабость, за нерешительность, за неспособность дать Кенни ясный, однозначный ответ. Он опустил взгляд, прячась от пронзительного взгляда Кенни, словно боялся, что тот увидит в его глазах всю ту боль и растерянность, которые он так отчаянно пытался скрыть. – Я… я не знаю, Кенни… – прошептал он едва слышно, словно боясь спугнуть тишину ночи, голос дрожал, выдавая его внутреннюю бурю. – Я… я никогда не задумывался об этом по-настоящему… Я всегда просто делал то, что от меня ждали… то, что говорили мои родители… то, что считалось правильным… Он медленно поднял голову, и Кенни увидел в его полных слез глазах не только страх и неуверенность, но и хрупкую, робкую надежду, словно Баттерс ждал от него знака, слова, которое помогло бы ему сделать этот невыносимо сложный выбор. Сердце Кенни разрывалось от жалости. Он видел, как Баттерс борется с собой, как тяжело ему дается каждое слово, и ему захотелось обнять его, прижать к себе, укрыть от всех бед и невзгод этого жестокого мира. Но он понимал, что сейчас ему нужно просто быть рядом, просто слушать, поддерживать, не давить и не торопить. – Я всегда думал, что должен стать врачом, чтобы родители хоть раз взглянули на меня с гордостью… Чтобы увидели во мне хоть что-то стоящее… Чтобы похвалили, наконец… – голос Баттерса стихал, превращаясь в едва слышный шепот, словно он говорил с собственной тенью. – Но… Но я не уверен… Не уверен, что это моя дорога… Что смогу быть счастлив, влача лямку нелюбимого дела… Он замолчал, пытаясь унять дрожь в голосе, и Кенни заметил предательскую слезинку, вновь скатившуюся по бледной щеке. Инстинктивно, не раздумывая, Кенни нежно коснулся ее большим пальцем, словно стирая саму боль, и Баттерс вздрогнул от этого прикосновения, словно от разряда тока. – Я… Я боюсь, Кенни… – прошептал Баттерс, и в голосе его звучало отчаяние, сродни предсмертному крику. – Боюсь разочаровать их… Боюсь, что перестану быть им нужен… Боюсь потерять их любовь… Он опустил взгляд, пряча влажные глаза, и по щекам его хлынул поток слез. Кенни вновь коснулся его лица, ласково вытирая мокрые дорожки, стараясь передать через это прикосновение всю свою поддержку и нежность. – Но… Я… Я тоже не хочу быть несчастным… Не хочу прожить жизнь, делая то, что ненавижу… Не хочу носить маску, скрывающую меня настоящего… – с трудом выдохнул Баттерс, поднимая взгляд, полный мольбы и надежды. – Я… Я не знаю, что мне делать, Кенни… Я… Я нуждаюсь в тебе… Помоги мне… Кенни невесомо поцеловал Баттерса в щеку, чувствуя шелковистость кожи и едва уловимый аромат, от которого голова шла кругом. Ему хотелось прикосаться к нему снова и снова, обнимать, целовать, просто быть рядом, дышать одним воздухом. Он смотрел на него с нежностью, переполненный любовью, готовый выплеснуть наружу все слова, которые так долго хранил в глубине души. – Баттеркап… – тихо начал Кенни, и голос его дрожал от волнения. – Слушай… Если они… Если они вдруг решат отвернуться от тебя за то, что ты остаешься собой… Тогда… Тогда я… Я буду любить тебя за двоих… За троих… За столько, сколько потребуется… Он замолчал, собираясь с духом. – Я буду любить тебя так сильно, что этой любви хватит на целую жизнь… Помни… Я горжусь тобой… Больше, чем кем-либо другим на этом свете… Моя гордость тобой безгранична… Кенни, словно касаясь сокровища, нежно провел рукой по золотистым волосам Баттерса. – Я горжусь тобой, Леопольд “Баттерс” Стотч, за то, что ты вырос таким… настоящим человеком… Несмотря на… таких родителей… За то, что ты смог сохранить в себе эту детскую доброту, эту кристальную чистоту, эту поразительную искренность… Кенни взглянул Баттерсу прямо в глаза, и в этом взгляде читалась вся глубина его чувств. – Я горжусь тем, что ты окончил школу одним из лучших учеников… Я горжусь тем, что ты всегда готов подставить плечо, даже если это идет в ущерб тебе самому… Я горжусь твоей бескорыстностью и этой… невозможной добротой… Улыбка тронула губы Кенни, и в его глазах вспыхнул огонь любви, чистый и яркий. – Я горжусь всем, что ты делаешь… Всем, кем ты являешься… Каждой чертой твоей души… Кенни говорил искренне, словно раскрывал перед ним сердце, не сдерживая больше ни единого чувства. Он слишком долго хранил эти слова в себе, и теперь, когда плотина пала, его было не остановить. Внезапно, словно очнувшись, Кенни отвернулся от Баттерса и, с тяжелым вздохом, вновь попытался завести упрямую машину. Старый двигатель закашлялся, задрожал и заглох, но Кенни не сдавался. После нескольких отчаянных попыток машина наконец-то ожила, и Кенни облегченно выдохнул. Он включил передачу и медленно повел машину по темной, бесконечной дороге. – Лео… – сказал Кенни тихо, не поворачивая головы. – Если тебе самому сложно решиться… Если тебе нужен… маленький толчок… Если ты только намекнешь… Тогда… Я похищу тебя прямо сейчас… Украду у всего мира… И увезу тебя туда… Так далеко… Где никто… Никто не сможет помешать твоему счастью… Нашему счастью… Баттерс молчал, словно искал затерянные слова в глубинах своей души. Он смотрел на Кенни, и в его больших, влажных от слез глазах плескались благодарность, нежность и робкое пламя зарождающейся любви. Слова Кенни, словно мягкое, теплое одеяло, окутали его, согревая и даря надежду. Он чувствовал, как его сердце наполняется светлой радостью, а в голове рождаются новые, дерзкие мечты. Тягучая, мучительная пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Кенни терпеливо ждал, не произнося ни слова, понимая, как тяжело Баттерсу сейчас сделать выбор, от которого, возможно, зависит вся его жизнь. Наконец, тот прошептал, словно боялся спугнуть бабочку тишины, повисшую в воздухе: – Кенни… – Голос его дрожал, как осенний лист на ветру, выдавая бурю, клокочущую внутри. – Я… Я даже не знаю, как выразить… Ты… Ты целая вселенная для меня… Ты всегда был маяком в моей ночи… Поддерживал, когда мир рушился… Ты – мой самый верный друг… Он умолк, словно ныряя в глубину души в поисках слов, способных передать всю бездну чувств. Руки его сплелись в замок, и Кенни заметил, как побелели костяшки, словно сдерживая рвущуюся наружу бурю. – Я… Я думаю… Мне нужно время… – выдохнул он, глядя Кенни прямо в глаза, и в этом взгляде читалась отчаянная мольба о понимании. – Время, чтобы разложить всё по полочкам… Чтобы разобраться в этом хаосе внутри… Чтобы понять, чего я на самом деле хочу… Что чувствую… Что будет правильно… Баттерс отвел взгляд, словно стыдясь обнажившейся перед Кенни нерешительности. – Я просто… Я просто до смерти боюсь… – прошептал он, словно выдыхая последний вздох. – Боюсь оступиться… Боюсь сломать то, что между нами… Боюсь ранить тебя… Он вновь встретился взглядом с Кенни, и в глазах его плескалась искренняя, почти детская надежда. – Ты… Ты дашь мне это время? – тихо, с мольбой в голосе, спросил Баттерс. – Ты… Ты подождешь? Кенни легко улыбнулся, наблюдая, как дорога, словно шелковая лента, плавно убегает под колеса его видавшей виды машины. В глубине его глаз, несмотря на усталость, мерцала тихая радость, подпитываемая неиссякаемой надеждой. Сегодня он обязательно доставит Баттерса домой, проводит до самого крыльца и поможет незаметно проскользнуть в его спальню через окно, оградив от лишних вопросов и, тем более, от гнева суровых родителей. Что ж, он готов был на все, лишь бы Баттерс чувствовал себя в безопасности, комфорте и спокойствии. Он повернулся к Баттерсу и, окутав его взглядом, полным нежности, произнес, стараясь вложить в каждое слово всю свою любовь и поддержку: – Конечно, Баттеркап. Я готов ждать. Столько, сколько потребуется. Он замолчал на мгновение, а затем добавил, улыбаясь одними глазами, и от этой улыбки все лицо его словно озарилось мягким светом: – Я ждал тебя, кажется, целую вечность, Лео. Пара недель, месяцев или даже лет по сравнению с этим – лишь мимолетное дуновение ветра. Это ничто. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, переплетенная с тихой, всепоглощающей любовью. – Потому что теперь… Потому что теперь у меня есть шанс. Ты подарил мне надежду, Лео. Ты распахнул дверь в свое сердце, и я не намерен ее захлопывать. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, и я верю, что однажды ты дашь мне ответ. Они ехали в тишине, наполненной спокойствием ночи и ощущением близости друг друга. За окном проплывали редкие огни ночного города, словно далекие, мерцающие звезды, указывающие им путь. Кенни чувствовал себя счастливым, как никогда прежде. Он понимал, что впереди их ждет еще немало трудностей и испытаний, но он был готов встретить их во всеоружии, потому что теперь у него была надежда, и он знал, что больше не одинок.