Пролог. Лондон зовёт.
25 ноября 2025 г., 17:38
Лондон дышит июльским дождём, дышит ему в спину перегаром дешёвого светлого эля и бензином, изрыгая асфальтовый туман и запах реки, смешанный с горечью дешёвых пивных вывесок. Дождь стекает по шее Сириуса, как жидкое серебро, и он не стирает его — пусть вода смывает следы чистокровной грязи, въевшейся в кожу. Где-то назойливо хрипят и перемигиваются острыми цветами вычурные маггловские вывески, несравнимые со скучными рукописными буквами логотипов «Флориш и Блоттс», «Всё для квиддича» и «Мантии на все случаи жизни» в Косом переулке.
В мире магглов же эти вывески не просто зазывают, а кричат: «Купи! Купи меня!», «Нет, меня!» — они чирикают его имя, да так, что его серые глаза, раскрытые в шоке, пытающиеся ухватить как можно больше этого нового, удивительного мира, вобрать его как можно сильнее, раскрываются все шире и шире, зубы закусывают губу в хитром возбуждении, и вот на его запястье красуется новенький кожаный чёрный браслет. Вовсе не украденный (честно-честно), весь серьёзный, панковский, с шипами. Он сжимает его в ладони — грубый, пахнущий краской и бензином, совсем как эти улицы, — и чувствует, как смех вырывается из горла эхом. Сириус прижимает его к запястью, и даже шипы, впивающиеся в кожу, кажутся сладкой болью свободы.
«Посмотрите, мать, — мысленно бросает он в пустоту, — я теперь весь в железе и бунте, и ни одна ваша проклятая руна не сотрёт этого».
С Карнаби стрит доносится визг гитар из распахнутого подвала, и он бежит туда, спотыкаясь о трещины в асфальте, будто земля сама танцует под его новые, маггловские ритмы (и мартинсы). Он прижимается щекой к прохладе оконного стекла, чёрное бешенство его волос распушилось от ночной влаги и теперь походило на большого чернильного осьминога. Он жмурится, пытаясь разобрать слова. The «Bag O’Nails» прямо за стеклом — там взрывается смех, танцуют горячие тела, а небо снаружи — не сводчатый потолок особняка Блэков — кажется рваной тканью, пропитанной грозой. Он шагает, и асфальт под ботинками шипит, будто предупреждая: здесь не место чистокровкам. Но Сириус смеётся в ладонь, в которой подпрыгивают жгучие маггловсие фунты-монетки — смех горький, с налётом джина из бутылки в другой руке. Мимо него проходят шатающиеся ровесницы, и он слышит краем уха: — Эмми, посмотри, какой красавчик! А он поворачивается на пятках и кидает пальцем им монетку: — Да я, чёрт возьми, такой! И девушки ахают, прижимая монетку к груди. Его Лондон — это не красивый дом Монти и Юфи, в который его с радостью принимает их сынок Джеймс, с их чаем и горячими пирогами. Это грязные, подворотни, из которых несёт кислой мочой и потом, где свет неоновых вывесок «Fish & Chips» и «Bovril» лижет стены. Дождь барабанит по железным урнам, наполненных до отвала в эту праздничную для него ночь, и Сириус подставляет лицо под струи — холод щиплет, как пощёчины матери, но в этот раз он выбирает эту боль. В каплях — свобода, вон та, что застревает в ресницах и катится вниз, будто счастливая слеза. Он неосознанно делает шаг в сторону. Мимо него с диким рёвом проносится огромное чудовище — его мечта. Мотоцикл. Рычащий монстр пролетает совсем рядом, окатывает стены и прохожих липкой, густоватой грязью и уносится вдаль, забирая за собой свой рык. Маггловское средство передвижения, да еще и такое крутецкое! По его спине проходит холодок, и он оборачивается: в луже у тротуара плавает отражение — бледное, с чёрными прядями, прилипшими ко лбу. Неузнаваемое. Сириус наступает на него мартинсом, разбивая на сотни осколков-личностей. Он идёт дальше, мимо витрин с маггловскими клубами, внутри мерцающими голубыми призраками мужчины и женщины, мимо бездомного, спящего на картоне под граффити-волком. На стене чьей-то рукой ярко выведено: «We howl louder». Сириус закуривает, прикрыв сигарету ладонью от ветра, и дым смешивается с паром от люков. Где-то в этом городе спят магглы, не зная, что по их улицам бродит мальчишка с трещиной в груди и проклятиями на языке. Его тень, длинная и надломленная, сливается с ночью. Она уже не похожа на ту, что танцевала в бальных залах Блэков. Здесь она — просто пятно тьмы, дрожащее под фонарём, который трещит, как умирающий светляк. Он сам не замечает, как снова подмигивает проходящей мимо него бабёнке с кислотно-розовыми волосами, вздыбленными, как иголки дикобраза. Да… «Бабёнка» — его этому слову научили эти дикие улицы, а он, как жадная иссхошаяся губка, вобрал их в себя жадно. Ухмылка сама наползает на его лицо, когда она подмигивает в ответ и присасывается будто бы к невидимой сигарете, посылая ему воздушный поцелуй. Ох, как же он обожает маггловских девиц. Бабёнка подходит к нему, виляя бёдрами, косточки которых выглядывают из-под шорт с низкой посадкой. Они белеют под кожей. Ох, вероятно, неудобно. И как она подходит – ему на мгновение чудится, что перед ним та самая вейла из Шармбатона, которую пытались ему запихнуть в будущие жёны, да не вышло: он просто сбежал. Девица подходит, затягиваясь воображаемой сигаретой. Глаза стеклянные, движения размашистые — будто куклу дёргают за нитки. От неё пахнет дешёвым сигаретами, потом и чем-то химическим — то ли лаком для волос, то ли растворителем. — Эй, красавчик... Ты типа памятник Свободы у пендосов? Чего уставился? Или башка не варит? — она хрипло хихикает, поправляя розовый «шип» на голове. — Кто бы говорил. Я тут воздухом дышу. Твоим, кстати... сладким. — Хрена как заговорил! Меня не варит…но будет! — она замечает его браслет, и её пробирает кашель, сотрясающий всё её тело, завершающийся смачным харканьем в землю.— Шикаааарно! Прям как у Сида... А ты не Сид из «Sex Pistols»...? Сириус вспыхивает от сравнения. — Лучше! Я — Сириус! Я — звезда этого мира! — он горделиво выпячивает мощную грудь вперёд, сверкая белоснежной лыбой, радуясь от того, насколько простые эти магглы. — Звёзды — это скушна. Они же дохлые... А вот ты — живой, — она сначала тыкает дрожащим пальцем в завёрнутое тучами небо, видя там звёзды, а затем досадно качает головой туда-сюда. Из носа у неё активно вытекает какая-то беловатая жидкость, а рот переполняется от едва ворочающегося языка, выталкивающего плевки слов с потоком слюны. Она капает на тротуар и смешивается с лондонской грязью. В груди от этого у него от этого вида что-то переворачивается: что-то тягает его обратно, вероятно, его прошлая жизнь, а другое подталкивает дружеской ладонью вперед. Всё это так захватывает — этот дивный, новый мир. Он всё же подаётся второму позыву и делает шажок ближе. Ему в нос ударяет резкий запах чего-то землянистого под посыпью специй и чего-то мускусного. — Чё, Сириус-звезда, угостишь бабулю сидриком? А то, бля, до зарплаты как до этих буржуев... — постукивает по ближайшей тачке с колёсами, — ни далеко, ни близко. Сириус достаёт из кармана смятую банкноту — полфунта — и передаёт ей, соприкасаясь с жизнью, за которой ему удавалось наблюдать лишь за изгородью. Её рука трясётся в воздухе — невидимое рукопожатие наркоманки. — На. Только чтоб «White Lightning»! Без этой блевотной жижи... — он непонятливо указывает на размазанную слюну, застывшую у нее на подбородке. Она хватает деньги, чмокает банкноту звонко. Звук громко раздаётся на тёмной улице: — О! У тебя вкус — как у гребаного бога! А ты…Ты... ты не видел тут фей? Говорят, они… — Фей? Может, тебе домой? — он сжимает свой кулак в кармане. — Дом? Там крысы размером с котелок. И мать орет... вечно орёт, — она внезапно тычет пальцем куда-то за спину Сириуса. — О, смотри! Вон та птица – она же синяя! Синюшняя, как труп! И гогочет на всю улицу, держась за живот. Сириус оборачивается и прячет ухмылку в плечо, размазывая дождливые капли. — Голубь. Он серый. — Ну и что? Я его в синий покрашу! У меня краска есть... где-то... — она шарит по карману рваных джинсов, вытаскивает смятые банкноты и пластырь. — О, глянь! Пластырь со смайликом. Хочешь? На, лечись. — От чего? — От... от красоты. Или от мамы. Неважно. Ты классный... как из кино. Как тот ублюдок с «Заводного апельсина». Не бей меня, ладно? Я... кажется, забыла, как меня зовут. Ты не знаешь, как меня зовут? — Серьёзно? — Э... Лиз? Нет... Кассандра? Ч-ч-чёрт. Зови меня... Фея. Или Синий Голубь. О, я слышу музыку! Это ж «T.Rex»! Ты слышишь? — она начинает бессмысленно качаться под гул проезжающей машины. — Ага... Боуи прям. — прислушивается к грохоту грузовика за углом. — Ха! Мило... Ладно, я пошла. Меня ждут... там, — машет рукой в сторону тёмного переулка. — Там волшебники обещали скаг подешевле. Или фей... хз. Береги пластырь! — она поворачивается, спотыкается о трещину в асфальте. — Ой, бля... — Эй... а ты точно не фея? У тебя глаза... как у кота. Светятся. — Сириус ловит её волну и подыгрывает. — Держи, чтоб не сдуло... — она срывает с шеи гайки на шнурке, суёт ему в руку, — Мой талисман. От сглаза. И чтоб твоя аристократичная морда не отвалилась... А затем она уходит, всё так же виляя бедрами. Сириус остаётся стоять с пластырем и гаечным ожерельем в руке — кусочком чужого хаоса, который теперь его. Уличный Лондон говорит с ним на своём языке: колючем, странном и живом. Он останавливается у моста, где Темза плетёт из мутных волн сеть отражений: красные автобусы плывут, как огненные жуки, а в окнах домов гаснут огни, будто кто-то гасит звёзды одну за другой. «Как они живут без магии?» — думает он, а затем в реальность его возвращает визг циллиндрической банки, напоминающей склянки в кабинете старпёра Слизнорта. Сириус недавно нашёл себе занятие — собирать маггловские штучки, которые его интересуют, а затем мастерить из них всякие аксессуарчики. Он подкрался к этой баночке, и… — Эй, уёбывай отсюда. Отпрянув, он поднимает глаза, суженные в презрении. Он ненавидит, когда с ним так разговаривают. Рык клокочет у него в горле, мышцы напрягаются и теперь вместо шестнадцатилетнего мальчугана предстаёт высокий молодой юноша, за которым угрожающе мелькают уличные фонари. Из-за возникшего ветра его волосы колышутся, рот застывает в оскольчато-остром выражении: «А ни то что?» Сириус тянется за палочкой и, укусив себя за язык, достаёт кортик. Чуть не спалился. — А ни то что, а? — он повторяет уже больше для себя, тыкая лезвием в живот вякнувшего ему что-то мужика, — вот чё ты мне сделаешь, а? Засосёшь насмерть, пидор? Туман ненависти рассеивается с испуганным вздохом. Перед ним в рваных джинсах трясётся отброс, едва старше его самого, а его на себя тянет очередная бабёнка с дрожащими в смазанной помаде губами. Спотыкаясь, они уходят-убегают. Сириус кашляет, прячет острое лезвие и зачесывает пух чёрных волос назад. Он пялится злобно на мелькающий свет фонарей, и тот резко возвращается к своему обычному постоянному гудению. Опять потерял контроль над магией. Он наклоняется за банкой, отрывает от неё язычок и прячет в карман кожаной куртки. Рядом, скомканная, покрытая грязью, валяется свежая листовка. На ней треугольный надрыв в правом углу и пятно от дождя на дате.«MOONY’S HOWL»
(шрифт — грубый готический гранж, буквы «M» и «Y» стилизованы под клыки)
ЧТО: НОЧЬ РВАНЫХ СТРУН И РАЗБИТЫХ ОКОВ ГДЕ: ПОДВАЛ СВ. МАРКА (St. Mark’s Crypt), Далидж КОГДА: 25 ИЮЛЯ 1975, 22:00 – ПОСЛЕДНИЙ ГРОХОТ ВХОД: 50 П / ДОБР. ПОЖЕРТВОВАНИЯ А где-то за поворотом, в подвале заброшенной церкви, пахнущей плесенью и ладаном, Ремус Люпин настраивает гитару. Но Сириус не знает этого. Пока.
