То, как тает снег

И он лежит, впитывая тьму вокруг. Тьма тянется не с улицы, не с выключенной лампочки, не с коридора, на полу которого лежит уродливый ковёр. Тьма идёт от него самого. Поднимается равномерно из всего тела, и берет своё начало она не из глубины его груди, не из головы, не с металлической руки. Тьма в нём? Он во тьме? Они единое целое? Можно ли их как-то разделить? Он не знает. Не знает. Не знает. Не знает. Не знает ничего и никого. Не знает себя. Кто он? И никто тоже не знает его. Стив... Стив думает, что знает. Стив гонится за призраком. Пытается ухватиться за химеру. Бестелесную и бессознательную химеру. Пытается взять за руку то существо, у которого и рук нет. Нет ни рук, ни туловища. Ни головы. Он лежит на голом полу. Справа, чуть ближе к стене, на полу лежит тонкий матрас с лёгким покрывалом и упругой подушкой с цветастыми узорами. Он расстелил себе постель, положил цветастую подушку, будто мог бы в ней нуждаться. И лёг на пол. На холодный паркет. Тонкий матрас затягивал как зефир. Ляжешь на него и провалишься до ядра Земли. Ляжешь на матрас и утонешь. Лучше тонуть во тьме. Лучше позволить тьме тонуть в нём. Этот акт хотя бы был знакомым, обычным. Можно ли назвать его рутинным? Он снова не знает ответ. На улице ночь. Но-очь. Ночь, что тянется бесконечность. Дни тоже идут бесконечно. Но в них есть что-то более приятное. Когда наступает день, можно не лежать на паркете, создавая видимость кого-то, кто пытается заснуть. А он никогда больше не сможет спать. Никогда и нигде он больше не сможет сомкнуть глаз, чтобы мышцы расслабились, чтобы мыслительные процессы остановились почти полностью; чтобы погрузиться в какой-нибудь сон, чтобы почувствовать себя бодрым через несколько часов. Теперь он может лишь отрубаться. Отрубаться. В этом слово столько же тьмы, сколько и в самом слове «тьма». Теперь он может лишь изводить себя физически, чтобы тело сдавалось и впадало в состояние, что нельзя назвать сном — он всё ещё был напряжён, он слышал всё, что происходит, он слышал тиканье часов, он слышал, как трахаются в соседней квартире и как ругаются под окнами матом. Теперь может лишь подрываться на паркете, царапать лакированное покрытие ногтями, судорожно дышать, задыхаться, тонуть и затягивать. Он лежит. Он смотрит на потолок. Он слушает разговоры, доносящиеся сверху. Мягкий неспешный топот. Обрывки смеха. Лучше так, чем в полной тишине. Лучше со звуком, с которым обычно случайно разбиваются вазы. Кажется, именно это произошло в соседней квартире. А когда он в последний раз случайно разбивал вазу? Солдат не делал ничего «случайно». Если его пули и разбивали вазы, то с какой-то потребностью. Если Солдат разбивал вазу о чью-то голову, значит, так было нужно. А он? А он не разбивал ваз никогда. — Джеймс Бьюкенен Барнс, кто это сделал?! Он резко поднимается с пола. Садится. Его грудь тяжело вздымается. Голова тут же начинает болеть. Не просто болеть — раскалываться. Будто голос, которым были озвучены эти слова, что-то задел в его голове. Выкрутил рычаг боли. Виски пульсируют. Он подносит ледяные пальцы бионики к виску, несильно надавливает. Из горла рвется приглушённый всхлип. Он разбивал вазы по случайности. Один человек был этим очень недоволен. Один человек, который называл его полным именем, когда злился. Кто злится, если ты разбиваешь вазу? Командиры злятся. Командиры, лейтенанты. Те, кто старше по званию. Те, кто отдают приказы. Нет, до ваз им дела нет. Он кладет ледяную раскрытую бионику на глаза. Ничего не видеть. Тьма. Тьма спасает. Тьма была с ним тогда, когда разъярённые командиры, и лейтенанты, и те, кто отдают приказы, промывали ему мозги электрошоком. Тьма была тогда, когда всё тело содрогалось от боли, но дёрнуться было нельзя. Она была с ним, когда он рвал глотку в глухом крике, впившись зубами в твердую резину, когда ток пробегал по каждому мускулу, но сосредотачивался на висках. Будто от воспоминаний о пережитой боли голова начинает болеть ещё больше. Фантомна ли эта боль? Он не знает, и ему плевать. Он снова ложится — скорее, падает на паркет, — несильно ударяясь затылком о пол. В глазах начинает двоиться. От головной боли, или он ударился затылком сильнее, чем планировал? Вторую руку, та, что живая, он запускает в волосы. Отросшие, грязные, маслянистые. Он тянет их с силой, натягивает до того состояния, когда ещё немного – и он снимет с себя скальп. Глаза, по инерции, от таких действий закатываются. Кто звал его полным именем, чтобы отругать за случайно разбитую вазу? Футболка, мокрая от пота, неприятно липнет к телу. Липнет к телу... Одежда липнет к телу и когда мокрая от крови. И не просто к телу — к ране. Отрывать лоскутки ткани от раны, уже засохшей, с запекшейся кровью, неприятно. Кровь. Кровь. Кровь. В чьей крови он в этот раз? В своей крови он бывал нечасто. Но часто в чужой. Сможет ли он отмыться? Он помнит всю ту кровь, что текла у него меж пальцев. Что просачивалась в поры живой руки и в щели меж деталями бионической. Знают ли его соседи, кто он? Знают ли продавцы на базаре, что он совершал? Знают ли прохожие? Дети обходят его стороной, или ему кажется? Женщина с коляской перешла на другую сторону улицы из-за того, что случайно встретилась с ним взглядом, или на то были иные причины? Когда он зашёл в библиотеку, чтобы на общественном компьютере навести некоторые справки, присутствующие поняли что-то? Можно ли понять по его глазам, по взгляду, по напряжённости и суровости его сведенных бровей? По грязным рукам, по крови в его порах и щелях в деталях бионики? Воздух вокруг него, должно быть, меняется. Становится тяжелее, гуще, грешнее. Это замечают. Приходит он — приходит тьма. Грешнее... Он был грешен. Он был осквернённым и осквернителем. Он убивал. Он пытал. Он вырывал крики из чужих глоток, а после собственный крик разрывал глотку ему самому. Грех... Кто поведал ему о грехе? Голова, что только начала успокаиваться, снова взорвалась болью. Именно рассказал о том, что это, а не заставил его взять на свою душу. Душа... Как смешно. А о душе ему кто рассказал? В церквях любят душу и ненавидят грех. Кто привёл его в церковь? Как бы сильно ни зажмуривал глаза, этого казалось недостаточно. Хотелось вдавить глазные яблоки в череп. Лучше так, чем чувствовать выжигающую агонию. Он отрывает голову от паркета и снова бьётся затылком. Громко выдыхает. Кто звал его по имени? Его голова словно в тисках. Словно находясь между молотом и наковальней, он позволяет молоту впечатываться в его черепушку. Один удар. Второй. Чёткий. Со всей дури. В ушах звенит кровь. Дышать тяжело. Воздух вязкий. А ещё густой. А ещё тяжёлый и грешный. Ну так, Джеймс Бьюкенен Барнс, чью вазу ты разбил по случайности? Он опять садится на полу. Опять сжимает длинные патлы между пальцев. Но не тянет. Не пытается вырвать. Не пытается стянуть скальп собственными руками. Живой рукой начинает медленно впутываться в волосы. Доходит до кожи головы и начинает массировать её круговыми движениями. Не давит пальцами, не вдавливает ногти. Не дёргает сам себя лишний раз. Почти мягко. Почти бережно. Кто был к нему бережным? Кто точно так же гладил его по голове? Он дышит ртом, будто выкинутая на берег рыба. Хочется «отрубиться». Хочется удариться головой о паркет ещё несколько раз, до белых пятен перед глазами вместо тьмы вокруг. Но вместо этого он продолжает растирать больные виски, продолжает осторожно массировать кожу головы, пока боль не притупляется, слабо затихая под пальцами. Он слышит своё неглубокое, обрывистое дыхание. Стук сердца. Тиканье часов. На улице какая-то старуха сердито кричит на кого-то, и эти «кто-то» разбивают стеклянные бутылки. Должно быть, из-под пива. Должно быть, это молодёжь. Он слышит, как тихий женский смех соседки сверху утихает, а за ним следуют такие же женские стоны и мужские однотипные фразы. Разрывающие голову мысли медленно отступают. Он ползёт по полу. Неспеша забирается на матрас. Он снимает мокрую от пота футболку через голову и кидает куда-то в сторону. Накрывает себя простынёй. Кладёт голову на декоративную подушку. Прикрывает глаза, а не зажмуривает их до неприятных ощущений. Её звали Уиннифред. У него была мать, и её звали Уиннифред. Она звала его полным именем, когда сердилась. И он разбил её любимую вазу, случайно попав в неё мячом. И именно она рассказала ему о грехе — о зле и добре. И именно она привела его в церковь. Именно она гладила его по голове с особой нежностью. С заботой. Джеймс Бьюкенен Барнс... Баки засыпает, провалившись до ядра Земли, слишком устав, чтобы снова тонуть во тьме.