Точка невозврата

      — Нечаева? Какого хуя? Ты охренела?       Ксюша ждала этого — и довольно улыбается, наблюдая за шоком на лице безымянной блондинки с Площади. Её голубые глаза теперь огромные, заострились скулы и об изгиб губ, кажется, тоже можно порезаться. А вот голос всё ещё не громкий — давящий только, резкий, до самого нутра пробирающий.       Правда дальнейших её действий Ксюша предугадать не может. Что должна сделать глава департамента внутренней политики, найдя в своём кабинете пьяную замминистра, вальяжно раскинувшуюся в кресле с ногами на столе? Мало того, что без приглашения вломившуюся, так ещё и нарушившую правила игры: Ксюша об этом месте знать не должна; и о должности; и об имени.       Костромская Зоя Викторовна — роскошно звучит.       Она, вообще, должна охрану вызвать или самостоятельно за шкирку выкинуть, но Ксюша отчего-то уверена, что Зоя ни по правилам действовать не будет, ни руки «марать».       — Может быть, — улыбается Ксюша шире, замечая, как угрожающе Зоя сужает глаза.       Алкоголь вытеснил все опасения и дилеммы о последствиях. Ксюше уже в принципе терять нечего.       — Совсем с ума сошла? — Зоя резким жестом сбрасывает Ксюшины ноги со стола, из-за чего Ксюша, не особо заботящаяся о равновесии, едва не валится на пол, отъезжая на стуле, давится смешком и снова откидывается на спинку, смаргивая пошатнувшуюся реальность и подступившую тошноту. Кажется, она немного перебрала. Кивает Зое с широкой улыбкой. Та дёргает за рукав пиджака. — В себя приди, ты не в дурке.       Ксюша снова кивает, смахивая Зоино прикосновение.       — Да, я от-туда сбежала… Кажется-а… — она оглядывается в поисках часов; цепляет Зою за руку и выворачивает её запястье, но говорит всё равно наобум, потому что посчитать не может, потому что Зоя руку слишком быстро вырывает. — Часов десять назад.       На самом деле Ксюша не сбежала. Она устроила диверсию, тишком подписав отказ от госпитализации, и убедила персонал в своей адекватности, потому что с тем диагнозом, что ей скорая под вопрос поставила, так трезво не рассуждают, а у неё мозг, едва от транквилизаторов отошедший, всё равно на сто десять процентов работал…       Но Зоя всё равно дёргается, замирает и смотрит так, словно тоже собирается скорую вызвать. В её голубых глазах что-то трескается. Она прикусывает губу, цепляясь взглядом за ненормальное в Ксюшином облике: за осунувшееся лицо, тени и мешки под глазами, висящий мешком костюм, нездоровый блеск в глазах — не от алкоголя; царапины мелкие от битой посуды она не видит, и волосы у Ксюши чистые — она разве что голову за это время успела помыть, отойдя от навязчивой идеи, и Плотникову мозги вынести. Но не поспать.       — Серьёзно? — спрашивает Зоя уже тише, присаживаясь на край стола.       — Ахам.       Зоя вздыхает, смягчая взгляд. Настолько, что Ксюше неуютно под ним становится. Она-то думала, что они орать друг на друга будут, что Ксюша наконец-то ей всё-всё выскажет… Рано про дурку призналась.       Зоя сжимает ладонь в кулак, потирая фаланги большим пальцем.       — А хрена ли ты сюда пришла?       Ксюша пожимает плечами, садясь ровнее и переставая играть в веселье. Ей, на самом деле, ни капельки не весело — ей до слёз больно, у неё обиды в груди дыру прожигают.       — На тебя поорать. Заебала, сил нет, — выдыхает, понимая, что сил и правда нет — даже на ор. Даже на формулирование претензий. И претензии эти… Ворочаются в голове липкой бессмысленной массой. Самым пресным бисквитным тестом. Удивительно, как она ещё не запинается.       — Ты сколько пила, Ксюш? — усмехается Зоя, складывая руки на груди.       Ксюша лезет в сумку, висящую на спинке кресла, и достаёт оттуда термокружку, беспалевно скрывающую в себе… она не помнит что… Открывает: уже меньше половины осталось.       — Кажется, много, — болтает, принюхиваясь, и Зое протягивает: — Будешь? Вроде виски.       Та морщится:       — Мне нельзя. Объясняться будешь?       Ксюша вздыхает, отставляя кружку, переводит взгляд на Зою, впиваясь в её нутро.       — Заебала с этой должностью и Тихомировым, — выплёвывает. Яд снова отравляет сознание, вырываясь наружу прорезавшимся голосом. Может, Женька и идиот, и иногда она сама его куда подальше отправить хотела, но всерьёз он ничего подобного не заслуживал. — Все нервы вытрепала. То «подружка в кабмине», то «со своими проблемами сама разбирайся», то «ты мне очень больно сделала». И это ещё ты где-то «запутаться» умудрилась! Мне вообще это нахрен не сдалось!       — Что-то я ни разу от тебя и слова против не услышала, — скалится Зоя тут же — и уже никакой мягкости, поднимает утихшее было возмущение — давит на синяки. Ксюша фыркает:       — Попробуй тебе возрази.       — Ещё скажи, — шепчет почти, сквозь зубы проталкивает, — что я и к сексу тебя принуждала.       У Ксюши сводит внутренности и с новой силой разыгрывается тошнота. Каждое прикосновение Зоино к коже чувствует, каждый её жаркий выдох на ухо — до такой же боли желанное всё, что Ксюше стыдно становится.       — Нет, — выдавливает, не отрывая от Зои глаз, и на три звука слишком много дрожи приходится. Зоя вздыхает через рот и опускает взгляд, вцепляясь пальцами в столешницу.       — Если хочешь знать… это к работе вообще никакого отношения не имело, — проговаривает тихо с прикрытыми глазами: словно не вслух признаётся, не Ксюше, словно это тайна какая-то.       Ксюша садится ровнее и опирается локтями о колени, сглатывая тошноту.       — Извини?       Зоя усмехается.       — Да пошла ты. Думаешь, мне очень нравится вот этим вот всем заниматься, за каждым вздохом вашего МПП, блять, следить, словно у меня дел больше никаких нет?       — Ага, тебе на людей орать нравится, — язвит Ксюша, хотя Зоя никогда не кричала. Ни разу. Ксюша видела её в бешенстве, в ярости, когда легко можно было потерять контроль — но Зоин голос оставался до того прозрачно чистым, что не оставалось никаких сомнений: она себя полностью контролирует и ужасы творить будет в трезвой памяти — а это пострашнее безумства будет.       — Не, вы посмотрите на неё, — Зоя театрально руками всплёскивает; Ксюша на неё глаза поднимает. — Запёрлась, пьяная, ко мне в кабинет, ещё и хамит.       — Ну и что ты мне сделаешь? — усмехается, вдруг свободу чувствуя. Полгода она боялась, позволяла Зое правила устанавливать и вести счёт, а на самом деле нет и не было ничего. — Сердце вырвешь? Так нет его, — припечатывает совсем высохшим голосом.       Зоя закрывает лицо рукой, головой качая.       — Дура ты, Ксюш…       — Да, мы уже выясняли, что ты лучшего обо мне мнения. Была.       Ксюша тянется за термокружкой и сама отпивает; там правда виски. Оно жжёт горло, уже совсем не приятно, оно разливается внутри ноющей горячей гадостью и, кажется, изнутри тоже прожигает. Ксюша пить никогда не умела, да и не любила, хоть алкоголь брал её тяжело — она всегда успевала проблеваться прежде, чем натворит бесповоротных глупостей.       — Хватит тебе уже, — тянет Зоя и мягко забирает кружку из рук; у Ксюши даже сопротивляться не получается.       — А-атвали от меня!       Вот и всё, на что её хватает.       Зоя улыбается и опускается на колени, беря Ксюшу за руку.       Куда девается кружка, Ксюша не видит.       — Ты правда меня ненавидишь?       Ксюша забывает, как дышать. Смотрит только в Зоины огромные голубые глаза, как солнце в них бликует, падая искоса, на полуулыбку какую-то трогательную смотрит и не верит в то, что видит. Наверное, в глазах у Зои слёзы, а не блики, потому что с утра дождь шёл, и только волосы чуть-чуть золотятся на условном свету, и не улыбка это, а неровный изгиб, прячущий тревогу — трещина на извечно идеальном пласту льда.       Ксюша, конечно, злилась. Даже тридцать секунд назад. Даже ненавидела — но тридцать секунд назад и про себя, а вслух такое нельзя. Вслух это совсем, совсем не правда. Ксюша в мыслях головой мотает, но даже шевельнуться не может, только говорит тихое, испуганное:       — Нет. Обидно просто… Но…       Зоя к этому, как будто, вообще отношения не имеет. Просто под руку попалась, такая похожая на Ксюшиных демонов. Ксюша… сама себя ненавидит. У неё губа нижняя подрагивает и глаза мгновенно влажными становятся; в груди болеть неимоверно начинает, но Зоя её в свои объятия утягивает быстрее, чем Ксюша успевает разрыдаться.       — Тише, тише, — шепчет в волосы, по спине гладит успокаивающе. Ксюша выдыхает, изо всех сил сдерживая плач. Зоя прижимает к себе крепче, словно спасательный круг, словно самоё тёплое в мире одеяло; Ксюша притирается к ней щекой. — Я не хотела, правда. Прости.       А это звучит неправильно. Не логично. И даже алкоголь не мешает Ксюше понять, что… Она отстраняется, шмыгая носом.       — Ч-чего ты не хотела?       У Зои снова искривляются губы. Это правда не улыбка — она дрожит и опускает глаза.       — Чтоб ты плакала. Чтоб в дурке оказалась, — вздыхает судорожно и губу закусывает. — Но всё получается, ка-ак все-гда…       Зоя встаёт, мягко Ксюшу отпуская, а та следом подрывается на в мгновение затёкших ногах. Голову кружит, и она вцепляется в столешницу.       — У тебя тоже проблемы? — бормочет, промаргиваясь и новый приступ тошноты сглатывает. — Из-за меня.       — А это не важно, — бросает Зоя вполоборота и теперь налепляет на лицо что-то абсолютно не искреннее, что-то, отчего Ксюшу пополам гнёт и внутри всё тревогой переворачивает. — Это же мои проблемы, Ксюш. Я не вру.       И она снова спиной хочет повернуться, ногу заносит для шага в сторону, руки её ускользают и пряди волос скрывают лицо, падая на щёку.       Ксюша врезается в неё, хватая за запястье; Зоя не сдвинулась ни на миллиметр, и онемевшие Ксюшины руки нисколько не держат её.       — Не-не-не-нет, стой, — частит, на себя тянет, удерживая от непоправимого. — Стоп-стоп-стоп, давай назад отмотаем. Ту-ут… что-то неправильно, что-то не так, так не правильно…       — Кажется, ты слишком много выпила, — перебивает её Зоя и мягко выпутывается из слабой хватки, приобнимает, держит под локоть; Ксюша продолжает беспокойно перебирать пальцами по воздуху. — Пойдём в приёмную, там диванчик есть, проспишься, никто не войдёт.       Кажется, что они шагают в бездну, и Ксюша упирается ногами в пол, как упрямый ребёнок, мычит сдавленно и понимает, что воздуха перестаёт хватать.       — Ну Ксюш… — тянет Зоя, кажется, что-то ещё говорит, или нет — Ксюша только собственное нарастающее сердцебиение слышать и чувствовать может. Зоя появляется перед глазами, заслоняя пятно цвета офисной мебели собой. — Ксень, тебя накрывает что ли? — Ксюша только вздыхает глубже, рвано, вцепляется в лацканы Зоиного пиджака, вдруг под пальцами оказавшегося. — Паничка? — головой мотает, но получается криво как-то, неуклюже, только тошнить неистово начинает. Зоя тут же прижимает к себе и стискивает почти до боли. — Так, чшшш, выдыхай медленно, всё, всё, никуда не идём, не идём, слышишь? — в то, что катастрофы не случится, верится слабо, но Зоя и правда больше никуда не порывается идти, снова гладит, успокаивает, медленно и неловко по спине ладонью проходясь, не в такт сбитому дыханию. Ксюше хочется из кожи выпрыгнуть и под землю провалиться, перед глазами плывёт и она жмурится сильнее. С вздохами вырываются всхлипы. — Стоим на месте и дышим, давай, со мной вместе. Вдо-о-о-ох, вы-ы-ы-ыдох, вдо-о-о-ох…       Ксюша старается подстроиться. У Ксюши почти получается. Она на Зоиных руках сосредотачивается, на щеке, к щеке прижатой, на запахе горько-сладком, на грубости пиджака. На Зоином сердцебиении, сквозь ткань, кожу и рёбра звучащему. Заполошном таком, трогательном…       — Зачем ты это делаешь, если тебе плевать на меня? — всхлипывает Ксюша куда-то в изгиб шеи. Зоя вздыхает резче.       — Я понимаю, что ты сейчас совсем плохо соображаешь, — она старается размеренно говорить, только с каждым словом тон тяжестью наливается, угрозой. — И я не эталон чуткости, но скажи, пожалуйста, в какой, блять, момент ты решила, что мне плевать на тебя? — обрывается почти отчаянием, источается. И всё так же ни на йоту не повышается.       Ксюша шмыгает носом, считая удары сердца.       — Не знаю.       Зоя снова вздыхает — переводит дыхание. От этих квадратов, наверное, у неё самой голова закружилась.       — Отлично, потому что это… это не так, — она совсем на шёпот переходит, губами только кожи касается едва и обнимает крепче. — Господи, Нечаева…       — Что?       — Ничего. Давай ты всё-таки поспишь, а потом мы поговорим, — предлагает снова, как всегда, спокойно и настойчиво, но не двигается, водит пальцами в Ксюшиных волосах, окончательно растрёпывая причёску.       Ксюше приходится отстраниться первой. Потому что как бы страшно ни было, Зоя права и… нельзя злоупотреблять чужим сочувствием, тем более, когда изначально пришла поорать, а вместо скандала получила такую незаслуженную поддержку. Но от шага назад её ведёт, внутренности скручивает и давит под самое горло, и Ксюшу рвёт в мигом подставленное мусорное ведро.       — Отлично, — вздыхает Зоя после, доставая влажные салфетки. Ксюша опирается о стол. — Ты ещё и не ела нихера.       — Завались.       Зоя снова вздыхает и закатывает глаза. И сама волосы с Ксюшиного лица убирает, сама вытирает её губы и просит секретаршу принести воды. Стакан придерживает, потому что руки у Ксюши всё ещё дрожат.       — Всё? — спрашивает, вглядываясь в Ксюшино лицо. Та кивает, судорожно вздыхая. Давно надо было сделать. — Теперь тебе получше будет. Пойдём.       В приёмной и правда диванчик, который Ксюша не заметила, чёрненький и тканевый, боже. Зоина секретарша подрывается из-за стола с явным намерением что-то сказать, и Ксюша усмехается: она же тихо в кабинет пробралась, когда эта дурочка вышла куда-то, а дверь не заперла — и Зое это ещё никто не рассказал. Зоя обращается к ней обледеневшим голосом:       — Так, иди в мой кабинет, работаешь сегодня оттуда. Никаких встреч, никаких приёмов, никаких разговоров и завтра тоже, даже если сам Премьер заявится, ясно?       Секретарша покорно кивает и удаляется, не издав ни звука, а Зоя запирает дверь в коридор и помогает Ксюше лечь. И сама садится на пол у изголовья. Ксюша поворачивается на бок, прижимая колени к груди.       Чувство неизбежной катастрофы снова заполняет, и Ксюша даже не спрашивает: просит жалобно, хоть до того времени, пока её не отпустит окончательно и она не поймёт, какой пиздец натворила.       — Ты не уйдёшь?       — Куда? — усмехается Зоя, но в Ксюшиных глазах просыпается страх, и Зоя выдыхает, кривя губы и глаза закатывая: серьёзно? Ксюша смотрит просяще; Зоя мягко касается её губ своими. — Не уйду. Обещаю. Спи.       Глаза Ксюша всё равно не закрывает: смотрит, смотрит, вглядывается, запоминая выученные уже черты — а они более мягкими кажутся, нежными. Ксюша никогда не разрешала себе это в Зое увидеть. Она ближе придвигается, носом в щёку тычется. Зоя кладёт ей ладонь на плечо: обнимает, как может, и Ксюша в эти прикосновения вчувствуется так сильно, как может, пока в сон не проваливается.       Зое тоже спать неимоверно хочется. С тех пор, как Мордор на Тихомирова клевету навёл, у неё ни одного нормального дня не было, ни одной ночи — и с каждым последующим часом всё хуже и хуже становилось.       Невыносимо и страшно задумываться о том, что херово ей было от мыслей, будто Ксюша её бросила, о том, что ей херово сейчас от мыслей, что она не справится, о том, что всё одно: она Ксюшу подвела, разочаровала. Как и всех остальных. А к тем она даже не привязывалась…       Зоя к Ксюше ближе притирается, удобнее голову рядом с её устраивая, ловя последние мгновения блаженного покоя, и спешит уснуть — лишь бы не думать.       Глубокий сон всё равно не наступает, она кемарит урывками, ёрзая, проверяя затёкшие конечности. В районе восьми её шёпотом будит секретарша, отпрашиваясь домой: рабочий день-то закончен. Зоя её только благодарит и просит запереть дверь — и с утра, на всякий случай, быть потише. В следующий раз разум проясняется около половины третьего, но Зоя ничего не ощущает должным образом: ни голода, ни жажды, только тревогу за то, чтобы Ксюшу одну оставить. Она вздыхает и засыпает снова, сжимая Ксюшины пальцы.       Окончательно будит её снова секретарша; приходит тихо, Ксюша не просыпается, но Зоя вздрагивает от чужого присутствия и пристального взгляда. Господи, на кого она сейчас похожа… Зоя позволяет себе встать и размяться, но только волосы пригладить и выпить чашку кофе — не отходя от дивана. Секретарша разумно удерживается от всяких предложений, хотя Ксюше, наверное, лучше было бы в больницу, адекватную только, да и Зое тоже… Или хотя бы домой, чтобы чистой и сытой вытянуться на мягкой кровати, в пижаме, а не ютиться на офисном диванчике в деловом костюме, не помня, когда в последний раз принимала душ и уже есть перестав хотеть.       В общей сложности Ксюша спит двадцать часов, и это лишь маленькая толика в огромном мешке её недосыпа. Она вздыхает и широко распахивает глаза, пытаясь сориентироваться во времени, пространстве и собственных воспоминаниях, натыкается взглядом на Зою, на их снова сцепленные руки и выдыхает. Смотрит ещё какое-то время, соображая и не двигаясь.       Зоя старается ничего не нарушить, взглядом с ней не пересекаясь.       — Ты так и… просидела?.. — всё же спрашивает Ксюша до жути хрипло и прочищает горло.       — Да.       — Потому что пообещала и ты не врёшь?       Зоя вздыхает, гадая, в каком Ксюша сейчас состоянии. Она всё ещё не знает, когда именно Нечаева «сбежала» из дурки — хотя с неё станется реально в окно выпрыгнуть — не знает, чем её там пичкали и почему её вообще туда упекли.       Вздыхает снова и отпускает Ксюшины пальцы, прижимая руки к груди, словно собственные чувства пытаясь сберечь — хоть и готовится их отдать на расстрел. Она даже недоговаривать больше не может, вымоталась до предела.       — Потому что я не хотела от тебя уходить, не хотела, чтобы ты испугалась, проснувшись в одиночестве, не хотела… тебя разочаровывать, — добивает, дыхание переводит, зажмурившись, и продолжает, отпустив тормоза: — Обычно я только этим и занимаюсь. Мне никто не верит, я никому не верю, — частить начинает — вот и конец, а она что думала? — Всё логично, всё закономерно, так что…       Она встать порывается, но Ксюша хватает её за руку — слабо так, с трудом бы удержала, если бы Зое нужно было больше, чем песчинка надежды в море.       — Зой… — тянет, и у той всё обрывается. Впервые ведь по имени назвала и… — Прекрати, — она садится — а руку не отпускает, и Зое тоже на диван пересесть приходится, рядом. Они друг другу на колени смотрят, не решаясь в глаза так близко. — У нас были неидеальные отношения, но мы… — Ксюша вздыхает судорожно, и Зоя всё-таки смотрит, как та глаза прикрывает, с силами собираясь. — Мы можем это изменить?       Вопрос бьёт по ушам и отдаётся в голове звоном.       Ксюша смотрит до болезненного серьёзно.       Зоя понимает, что, кажется, в кои-то веки она шаг сделает не в бездну, что «продолжение следует» написано перед финальными титрами. Что сейчас всё в её руках и… она правда может — хотя бы попробовать, она…       — Я буду стараться, — шепчет дрожащим голосом, но сама себя не слышит. Только улыбку Ксюшину замечает; та берёт её за руку по-настоящему, переплетая пальцы.       — И я буду стараться.       Зоя не выдерживает и утыкается носом ей в щёку, сжимая руку в ответ. Счастливые они… теперь…