Кофе, книги и коты

      Утреннее солнце ласкало черепичные крыши, увитые плющом кирпичные стены, мостовые и гладь Темзы, которая лениво катила свои свинцовые воды окутанные дымкой. На её поверхности колыхались отблески огней набережных, смешиваясь с тенями мостов, будто нарисованных углём на мокрой бумаге. Ночной дождь дал о себе знать туманом, укутавшим город. Чаще всего Лондонское небо было затянуто серыми комковатыми тучами, а дороги мокли от дождя. Солнце редко сжаливается над теми, кто под ним ходит, поэтому сегодняшнее утро было явно особенным.        Несмотря на раннее утро, город уже давно проснулся и урчал двигателями автомобилей, стуком часового механизма Биг Бена, каблуками деловых туфель и кофейными машинами. Большие города не спят - Лондон не является исключением.        В Гайд-парке листья, пожелтевшие и багряные, неторопливо падали на сырую землю, шелестя под ногами редких прохожих. Воздух был наполнен запахом влажной листвы, дыма из труб и далёкого, едва уловимого аромата кофе из открывающихся кафе.       Лондон просыпался медленно, нехотя, будто не желая покидать объятия осени. Где-то хлопнула дверь, заскрипели колёса велосипеда, зашептали голоса — и вот уже город, сбросив с себя остатки ночи, начинал жить своей вечной, неутомимой жизнью.       Дверь старого кирпичного дома на Грейт-Рассел-стрит скрипнула, выпуская наружу струю холодного воздуха. Сынмин переступил порог, держась за потёртый руль своего верного «Рейли». Велосипед был не нов, но выглядел с достоинством: тёмно-бордовая рама, потрёпанные кожанные ручки, чуть погнутый звонок — всё это выдавало в нём старого товарища, повидавшего немало лондонских миль. Он купил его на распродаже по большой скидке тем самым исполнив свою давнюю мечту.        Он плотнее укутался в клетчатый коричневый шарф, поправил сумку на плече и толкнул велосипед вперёд.        Первые обороты педалей дались тяжело — холод сковал суставы. Но вот асфальт зашуршал под колёсами, и город начал оживать вокруг. На Блумсбери-сквер деревья роняли жёлтые листья, которые прилипали к мокрому тротуару, как промокшие открытки. Проехав мимо Британского музея, он свернул на Саутгемптон-роуд, где уже спешили первые прохожие — студенты с книгами под мышкой, офисные работники с бумажными стаканчиками кофе, старушка в клетчатом пальто, выгуливавшая таксу.        На перекрёстке зазвонил трамвай, и Сынмин, притормозив, позволил себе на мгновение остановиться. Перед ним открылся вид на Рассел-сквер: фонтан, обнесённый чугунной оградой, скамейки, пустые в этот час, и высокие здания, теряющиеся в тумане. Где-то вдали гудел голос мегафона — вероятно, на Юстон-роуд уже собирались утренние демонстранты.         Он тронулся с места, ускоряясь. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Была в этом осеннем утре своя прелесть — в стуке колёс по брусчатке, в запахе жареных каштанов из ларька у метро, в том, как свет фонарей постепенно гас, сдаваясь наступающему дню.       До первой пары по истории английской литературы остаётся ещё два часа. Велосипедные шины мягко заскрипели по мокрому асфальту, когда Ким свернул к небольшой кофейне на Малет-стрит. Это место было затеряно среди модных кофеин и ресторанов, поэтому людей обычно было мало - крошечное, с выцветшей вывеской «Coffee and books».        Он притормозил у чугунного фонаря, щёлкнул замком, обмотал цепь вокруг рамы и на мгновение задержал взгляд на своём «Рейли». Велосипед выглядел так, будто и сам был готов к утреннему ритуалу — постоять тут, под начинающимся мелким осенним дождиком, пока хозяин греется внутри.         Дверь кофейни звякнула колокольчиком, впуская его внутрь вместе с порцией холодного воздуха. Тепло, густой аромат свежемолотых зёрен и сладковатый запах выпечки обволакивали с первых же шагов.        Внутри было тесно, но до необычайного уютно: низкие деревянные балки под потолком, стены, закрытые книжными стеллажами из тёмного дерева, дубовые столы и стулья с бордовой обивкой, подсвечники с электрическими свечами на стенах.        Сынмин сбросил с плеч чуть промокшее чёрное пальто и оглядел зал. Посетителей, как обычно, было не много. В углу двое студентов в очках спорили о чём-то, размахивая потрёпанным томиком Ясперса. У камина, который, конечно, не работал, но всё равно считался главным украшением заведения, дремал старик в твидовом пиджаке — местный профессор на пенсии, приходивший сюда каждый день ровно в восемь.        Но главным украшением зала, по мнению самого Ким Сынмина, был не камин и даже не усыпанные книгами тёмные полки, а Он.        Глаза цвета самого чёрного и крепкого кофе, слегка вьющиеся тёмные волосы, спадающие на лоб и неизменная кошачья ухмылка.        Он стоял за стойкой, как тень из другого века — высокий, с резкими чертами лица, будто высеченными из старого мрамора. Его руки, длинные и тонкие, с едва заметными чернильными пятнами на костяшках, двигались с хирургической точностью: взвешивал кофе, перемалывал, утрамбовывал. Каждое действие было отточенным, почти ритуальным.         Тёмные волосы, отбрасывали синеватые тени на бледную кожу. Глаза — чёрные, бездонные — казалось, видели не только чашку кофе перед собой, но и всё, что скрыто за ним: бессонные ночи за книгами, потрёпанные томики в кожаном переплёте, тревожные мысли, кружащиеся, как пар над чашкой эспрессо.         Он носил белые рубашки с закатанными рукавами, но даже они выглядели на нём как часть униформы какого-то тайного ордена. На шее — тонкая серебряная цепочка с крошечным ключом, будто от старинного ларца с запретными манускриптами. Когда он наклонялся, чтобы достать специи с верхней полки, из-под ворота выбивался уголок татуировки — что-то вроде алхимического символа или строки на языке, которого никто не узнавал.         Говорил он мало, голосом тихим и ровным, но если кто-то спрашивал о сорте кофе или способе заварки, его ответы звучали как цитаты из забытого трактата:         — Этот сорт обжарен так, чтобы подчеркнуть горечь тёмного шоколада. Но если прислушаться… чувствуете? Лёгкий оттенок дыма. Как будто страницы старых книг, оставленные у камина.       По слухам, он когда-то изучал средневековую литературу в Сорбонне, но бросил аспирантуру после какого-то тёмного инцидента. Теперь здесь, в этой кофейне, он был больше, чем бариста — хранителем тишины, алхимиком, превращающим зёрна в чёрный эликсир бодрости.         Некоторые постоянные посетители, которых встречал Сынмин, шептались, что если заказать у него «особый напиток» (никто не знал точно, как он называется), то ночью сны будут полны странных символов и намёков на знания, которые нельзя найти в учебниках.         Но это, конечно, всего лишь слухи.         Хотя… когда он смотрел на вас, казалось, что за его взглядом скрывается целая библиотека запретных истин. И, возможно, ваш сегодняшний кофе — это не просто кофе, а ключ к чему-то гораздо большему.       Таков был Ли Минхо.        Сынмину доставляло необычайное удовольствие такое сильное романтизирование этой кофейни и в особенности местного баристы. Он приходил сюда почти каждый день на протяжении двух лет с тех пор как поступил в Лондонский университет на кафедру Английской литературы и, признаться честно, за столько времени трудно было не влюбиться в такого как Ли Минхо.        Они почти не разговаривали друг с другом, лишь вечная игра в гляделки и переодически комплименты в виде ванильного пирожного - любимого для Сынмина. Но этого было катастрофически мало, хотелось намного намного больше. Коснуться руки, поправить выбившуюся угольную прядь, сказать о невероятной красоте, разделить чашку кофе на двоих, обсудить книги и жизнь, укрыть от дождя, прижаться как можно ближе. Но было страшно. Страшно даже представить отказ спустя столько времени скрытого любования и прокручивания в голове мысли о взаимности.         — Доброе утро. — тихий бархатный голос у самого уха заставил дёрнуться от неожиданности и крутануть головой.        Перевалившись через стойку и облокотившись на неё руками, Минхо пристально вглядывался в глаза напротив, будто пытаясь найти в них ответы на все экзистенциальные вопросы человечества. Видимо всё же найдя что-то в напуганных чернильных глазах, он улыбнулся своим мыслям и откинулся обратно за дубовую стойку.        — А.. да. С добрым утром. — очнувшись пролепетал Сынмин. — Можно мне как обычно?        — Конечно, пять минут. — Минхо тут же повернулся к кофейному аппарату и принялся за работу.        Внутри неприятно щекотало. Боже, как же неловко. Бессонная ночь видимо действительно плохо сказалась раз он настолько погряз в своих мыслях. И как теперь даже заикнуться о свидании? Позор.        Взгляд опять упал на крепкую спину в белой рубашке. Тонкие пальцы Минхо скользнули по стеклянной банке, где лежали зёрна — тёмные, почти чёрные, с маслянистым отливом. Он отмерил ровно восемнадцать граммов (не семнадцать, не девятнадцать — именно столько, сколько нужно), и зёрна с глухим шепотом рассыпались в жернова кофемолки.         Машина взревела на мгновение, и воздух наполнился запахом — горьким, древесным, с оттенком жжёного карамелизированного сахара.       Готовый помол он высыпал в холдер, разровнял пальцем, словно выравнивая пепел на древнем ритуальном блюде. Затем — тампер, холодный и тяжёлый в его руке. Один точный нажим, и кофейная таблетка стала плотной, как страница пергамента под прессом.         Эспрессо-машина шипела, как пробуждающийся дракон. Минхо вставил холдер, повернул рычаг, и первые капли — густые, почти чёрные — упали в предварительно прогретую чашку. Он не сводил глаз с тонкой струйки, текущей, как чернила по старому пергаменту.         Когда поток замедлился, превратившись из тёмного шокрама в золотистые капли, он снял холдер. Перед ним стояла крошечная порция эспрессо — густая, с плотной кремой, мерцающей, как масляная плёнка на поверхности древнего зелья.       Минхо не терпел несовершенства в своей работе, но этот кофе был отличный.        Удовлетворившись полученным результатом, он со стуком поставил перед Кимом фарфоровую чашку и улыбнулся своей фирменной кошачьей улыбкой.        — Ваш кофе.        Сынмин неохотно оторвал свой взгляд от изящных рук на стойке и потянулся за чашкой тихо поблагодарив.        Идя к своему любимому креслу в углу зала он спиной чувствовал хитрый взгляд ночных глаз. Он бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравилось. Получать внимание от Ли Минхо - это словно получать тёплое молоко с мёдом перед сном - истинное наслаждение.        Усевшись в кресле и поставив чашку на кофейный столик, Сынмин достал из кармана потрёпанную книжку, всю заклеенную стикерами и исписанную пометками чёрной ручкой на полях.        За стёклами, в сером свете дня, проходили люди. Кто-то спешил на лекцию, кто-то вёл за руку ребёнка в школу, кто-то просто стоял, куря, у стены, наблюдая, как капли дождя стекают по кирпичам. Лондон жил своей жизнью — неспешной, неяркой, но такой настоящей.         Сегодня была пятница, а значит после долгого учебного дня он сможет в спокойствии приготовить горячий ужин и улечься в кровати под ежегодный осенний марафон Гарри Поттера. Мысль об этом тёплым шоколадом разлилась по сердцу.        Спустя какое-то время кафе совсем опустело и они вновь остались вдвоём.        Сквозь книжные строки и свои мысли Сынмин услышал медленные шаги и стук тарелки о дерево. Перед ним поставили ванильный десерт с крохотным шоколадным сердечком сверху. Он удивлённо уставился на пирожное, а после на баристу, внимательно изучающего книгу в руках Сынмина.        —  Я… но я не заказывал, почему… — попытался сказать Ким, но его перебили.        —  Гарри Поттер? —  с ноткой удивления спросил Ли. —  Я думал, ты читаешь какой-то занудный учебник по античной истории.        —  А… да, это узник Азкабана. Ты читал? —  попытался взять себя в руки он. Почему они так резко перешли на «ты»?        —  Готов поспорить, это твоя любимая часть, верно? —  улыбнулся он.        —  Верно, как ты узнал?        —  По тебе видно. —  сказал Минхо и не торопясь пошёл к стойке.        И что это значит? Ладно… неважно. Это ведь шанс, когда, если не сейчас. Надо только выдохнуть.        Спустя пару минут и один ванильный десерт Сынмин всё же поднялся со своего места взял пустую чашку с блюдцем и медленно, будто на цыпочках подбираешься к дикому зверю, пошёл к стойке.        Он же просто бариста. Просто делает кофе. Просто смотрит на тебя так, будто знает, что ты думаешь, но это не значит...       Взгляд Сынмина опустился на пухлые губы. Верхняя была чуть полнее нижней, что смотрелось до умопомрачения мило и красиво.        Ладно. Хорошо. Можно просто... спросить. Как друг. Не как свидание. Просто — 'Эй, может, глянем Гарри Поттера?'       Он представил, как это прозвучит:         — Эм... Минхо, ты не хочешь как-нибудь... посмотреть кино?         — Какое? — спросит Минхо, не отрываясь от протирания питчера.         — Ну... например, Узника Азкабана? Он же... самый тёмный. Ты похож на того, кто оценит.         — Ты предлагаешь мне свидание, Ким Сынмин? — скажет он тогда, и его глаза сверкнут, как лезвие.         Сынмин сглотнул. "Чёрт, нет, это слишком прямо. Он подумает, что я..."         Но когда Минхо наконец освободился и подошёл забрать его пустую чашку, слова вырвались сами:         — Ты любишь Гарри Поттера?        Минхо замер.         — Философский камень — детская книжка. Тайная комната - моя любимая часть, но Узник Азкабана — уже шедевр.         — Вот! — Ким чуть не вскочил. — Я как раз хотел... пересмотреть. Если у тебя есть время. Может, завтра? После смены?         Тишина.         Потом Минхо медленно убрал чашку и склонился над столом, так близко, что Сынмин почувствовал лёгкий запах кофе и чего-то ещё — возможно, ладана и мяты.         — Ты принесешь вино. Красное. И не говори мне, что любишь Гриффиндор, — прошептал он у самого уха. — Иначе я передумаю.         И прежде чем он успел ответить, Минхо уже отошёл к стойке, оставив его одного — с бешено колотящимся сердцем и внезапной уверенностью, что завтрашний вечер станет чем-то большим, чем просто кино.

***

      Сынмин стоял под дверью квартиры Минхо, сжимая в руках бутылку красного вина («Не слишком дешёвое, но и не пафосное — что-то среднее, чтобы не выглядеть дураком») и пакет с печеньем в форме сов («Ну, потому что… тематическое?»). Он уже пять раз поправлял воротник свитера и мысленно проклинал себя за то, что не надел что-то более элегантное.         Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.         Минхо стоял на пороге в тёмно-зелёном свитере с высоким воротом, который делал его похожим на героя викторианского романа — того, кто вот-вот произнесёт что-то язвительное, но обворожительное.         — Ты опоздал на семь минут, — сказал он, отступая, чтобы впустить Кима.         — Виноват велосипед, — пробормотал он, переступая порог.         Квартира оказалась именно такой, какой он себе представлял: низкие потолки, стены, заставленные книгами, тяжёлые тёмные шторы, пропускающие лишь узкие полосы лунного света. На старинном бюро стояла чернильница, а на полке над диваном — череп (надеюсь, не настоящий) и несколько засушенных растений в стеклянных колбах.         И коты.         Первый — огромный (пухлый), пушистый, цвета старого рыжего пергамента — лежал на спинке кресла, наблюдая за Сынмином с видом профессора, оценивающего слабого студента.         — Это Суни, — сказал Минхо, проходя мимо.         Второй — стройный, коричневый и полосатый, с игривыми глазами — скользил за ними по полу, как тень.         — Дори.        Третий — рыжий, с острыми ушами — сидел прямо на телевизоре и презрительно смотрел вниз.         — А это Дуни. Не трогай его — он кусается.         Сынмин осторожно поставил вино на стол, стараясь не спугнуть Суни, который теперь пристально рассматривал его блокнот, торчащий из сумки.         — Ты… коллекционируешь котов? — спросил он.         Минхо, уже наливавший вино в бокалы, усмехнулся:         — Они коллекционируют меня. Дуни, кстати, считает, что ты здесь лишний.         Рыжий кот громко мяукнул, будто в подтверждение.         — Но я с ним не согласен, — добавил Минхо, протягивая бокал.         Ким почувствовал, как напряжение медленно уходит. Он принял вино, их пальцы ненадолго соприкоснулись, и что-то в этом жесте — в тишине квартиры, в мягком свете лампы, в трёх парах кошачьих глаз, следящих за ними, — казалось правильным.       — Так о чём мы будем врать, пока смотрим фильм? — спросил Минхо, опускаясь на диван.         — О том, что нам неинтересен Гарри Поттер, — ухмыльнулся Сынмин, садясь рядом.         Дуни фыркнул и прыгнул ему на колени.         Экран телевизора мерцал в полутьме, отбрасывая синеватые блики на стены. Гарри, Рон и Гермиона бежали по коридорам Хогвартса, но Ким уже давно перестал следить за сюжетом.         Его внимание целиком принадлежало Минхо.         Тот сидел, подтянув колени к груди, обхватив их длинными пальцами. В свете экрана его профиль казался еще резче — острые скулы, тени под глазами, губы, слегка приоткрытые в задумчивости.         — Ты не смотришь, — вдруг сказал Минхо, не отводя взгляда от телевизора.         — Я... — Сынмин сглотнул. — Просто думал.         — О чем?        На диване между ними лежал Дуни, мурлыкая, как маленький двигатель. Сынмин осторожно провел пальцами по его рыжей шерсти.         — О том, что ты похож на Северуса Снейпа.       Минхо медленно повернул голову.         — Это комплимент?        — Зависит от того, как ты его воспримешь.         Губы Минхо дрогнули — почти улыбка, но нет.         — Ты ужасно неоригинален, Ким Сынмин.         — Я знаю.        На экране Трелони произносила свое зловещее пророчество. В комнате стало тихо — даже коты, казалось, затаили дыхание.         Минхо потянулся за бокалом, его пальцы скользнули по стеклу.         — Я бросил аспирантуру не из-за скандала, — вдруг сказал он. — Просто понял, что мертвые языки — это... слишком просто. Живые люди куда сложнее.       Сынмин почувствовал, как его сердце сделало что-то странное — будто перевернулось в груди.         — А кофе?       — Кофе — это алхимия. Превращение обычного в волшебное. — Минхо наклонился ближе, и теперь младший  чувствовал его дыхание — теплое, с оттенком вина и чего-то еще, сладковатого. — Как и некоторые другие вещи.         Дуни внезапно вскочил с дивана, с грохотом опрокинув пустой бокал.         — Он ревнует, — прошептал Ким.         — Он просто кот, — ответил Минхо, но его рука уже лежала на Сынмине — легкая, как осенний лист, дрожащая, но твердая в своем намерении.         Где-то за окном проехала машина, и свет фар мелькнул по стенам, осветив на мгновение их лица — близкие, очень близкие, почти соприкасающиеся.         — Фильм еще не кончился, — пробормотал Ким.         — А нам уже все равно, — ответил Минхо.         И когда их губы наконец встретились, Сынмин подумал, что это похоже на первый глоток идеального эспрессо — горьковатый, пьянящий, с послевкусием, которое останется с ним навсегда.         А коты, кажется, одобрили.  

***

      Первые лучи солнца пробивались сквозь щель в тяжелых шторах, рисуя золотую полосу на стопке книг у кровати. Сынмин приоткрыл один глаз, осознавая три вещи одновременно:   1. Он не у себя дома.   2. Его голова лежит на чьей-то груди.   3. На его ногах устроились все три кота.         Минхо уже бодрствовал, одной рукой листая старый томик Эдгара По, другой — неподвижно замершей в волосах Кима, будто боясь нарушить хрупкий момент.         — Ты храпишь, — заметил он, не отрываясь от книги.         — Врешь, — Сынмин приподнялся, ощущая, как по его спине пробежал холодок от утреннего воздуха.         Дуни возмущенно мяукнул, лишившись теплого места.         Комната выглядела иначе при дневном свете — менее таинственной, но более настоящей. На тумбочке стояла пустая бутылка вина и две чашки с остатками вчерашнего кофе. На стене висела карта старого Лондона, испещренная пометками.         — Я должен открывать кофейню через час, — сказал Минхо, но не двинулся с места.         — А я должен... — Сынмин задумался. — ...на самом деле, ничего не должен.       Минхо наконец отложил книгу и посмотрел на него — не тем пронизывающим взглядом баристы, а каким-то другим, новым.         — Ты придешь сегодня за кофе?         — Ты сделаешь мне "особый напиток"? — ухмыльнулся младший.         — Возможно.         За окном зазвонили колокола ближайшей церкви, возвещая начало нового дня. Где-то внизу по улице проехал велосипедист, спешащий на работу. Жизнь продолжалась.         Но здесь, в этой комнате, время будто застыло — между последней страницей одной истории и первой строчкой следующей.         Сынмин потянулся к своему свитеру, случайно задев стопку книг. С верхней упала закладка — пожелтевший лист с надписью:   "Осень в Лондоне длится вечно, если знать, с кем ее провести."   Минхо рассмеялся — тихо, как шелест страниц, — и поймал его за руку.