Хаос

Оливье терпеть не может Миру. Его мир — идеальная упорядоченность: выглаженная до отсутствия малейших складочек сутана, накрахмаленный ворот рубашки, аккуратно зачесанные и уложенные волосы, до зеркального блеска начищенный меч. Четкий распорядок дня, строгая дисциплина, соблюдение всех традиций и устоев церкви. Мир Миры — смятая блузка, скрытые за толстыми стеклами очков синяки под глазами, кое-как собранный хвост, которого, казалось, никогда не касался гребень. Рассыпанные где попало листки с чертежами и подсчетами, пустые бутылки от вина прямо на полу, привычка так фамильярно лезть со своими объятиями и поцелуями к каждому. Все то, что Оливье раздражает, и от чего он так старательно держится как можно дальше. Каждая необходимость зайти в лабораторию или библиотеку за ней — тяжелое испытание для моральной стойкости, и Оливье делает все, чтобы ему как можно реже приходилось просто забредать в эту часть катакомб — и все же... Мира зарывается пальцами в его волосы, бездумно проводит рукой вниз, стягивая заколку. Хвост рассыпается по плечам смоляными прядями, и Мира путает их, царапая ногтями спину сквозь сутану. Оливье шумно выдыхает ей в ключицу, поднимает голову и раздраженно прикусывает за мочку уха — дурацкая, почти детская месть. Мира только хихикает и подставляет беззащитно открытую шею — мол, кусай сразу туда. Оливье фыркает и начинает покрывать подчеркнуто легкими и нежными поцелуями ее плечо. Он знает, Мира не любит затянутые ласки — и, раз она первая начала эту игру, он сделает ей назло. Оливье нравятся худенькие белокурые девушки, с узкими плечами и маленькой аккуратной грудью. Тихие, сдержанные, их нужно долго готовить пальцами и языком, прежде чем они расслабятся и смогут полностью отдаться утехам. Мира почти с него ростом, у нее пышные бедра, а груди позавидовала бы Свобода с картины Делакруа. Она держит его за ворот, тянет за собой на стол, прямо поверх очередных чертежей, жадно целует. Сама задирает юбку, сама стягивает панталоны и разводит ноги, сама насаживается на его пальцы — и внутри оказывается настолько влажной, что смазка капает на пол. — Прекращай нежности, прибережешь их для своих фееподобных девочек, — хрипло выдыхает Оливье в шею, и тот чувствует, как по спине волной прокатываются мурашки. На мгновение его с головой затапливает желание навалиться сверху, вжать Миру в шершавую поверхность стола всем своим весом и взять сразу, сильно и грубо, и не отпускать, пока она не начнет молить о пощаде. Оливье сдерживается: слишком хорошо знает, что именно этого Мира и хочет — а он не собирается прогибаться под ее прихоти. — Сильнее, да что ты, как девственник, там возишься, — Мира подается бедрами вперед, пытаясь нарастить темп. Оливье вместо этого убирает пальцы, наклоняется, расстегивает ее блузку. Целует снова шею — нежно-нежно — затем ключицу, осторожно обводит губами сосок и легонько лижет его языком. — О Господи, Оливье, да за что?! — Мира прогибается в спине, сминает ладонями рассыпанные по столу бумаги — а потом запускает пальцы в его волосы и изо всех сил тянет на себя. Оливье шипит от боли, зубы сами сжимаются на темно-вишневом соске, и Мира довольно стонет. — О да, теперь гораздо лучше! В голове кружится. Мира не отпускает его волосы, тянет на себя и впивается в губы. Ее язык оказывается у него во рту, и Оливье теряет счет времени, пытаясь ответить на жадный поцелуй. Чтобы заставить себя оторваться, ему приходится приложить всю силу воли. — Мира, если ты еще раз... — Хватит корчить из себя правильного мальчика, тебе же понравилось, — ее взгляд, темный и полный страсти, пожирает его, а пальцы уже ловко развязывают фасцию. Оливье хочет возразить, действительно хочет. Это все грязно, неправильно, совсем не так, как он любит... И все же, когда выходки Роланда больше не получается терпеть, когда хамство Астольфо, вечно насмешливый взгляд Гано и бесконечные требования Шарля становятся поперек горла, Оливье приходит к Мире. — Иди ко мне, — тихо мурлычет она, расстегивая пуговицы сутаны одну за одной. — Сбрасывай свои лохмотья, сколько можно в них ходить, ты ведь не на службе в церкви. От прикосновения ее горячих сухих пальцев по спине пробегает новая волна мурашек, и Оливье наклоняется, снова целуя пышную грудь, чтобы не отдать инициативу окончательно. Он знает: Мира может и так. Однажды это она повалила его на стол, связала ему запястья его же собственной рубашкой, а потом раз за разом доводила до конца — руками, языком, своим горячим и влажным естеством. От одного воспоминания о том, каким послушным и податливым он был тогда под ней, как откликался на каждые ласки, начинают пылать уши, и Оливье не собирается больше дать подобному повториться. Какое-то время Мира просто позволяет ему играть со своей грудью. Она тихо стонет и выгибается, ее пальцы то водят по столу, то путаются в волосах Оливье, а бедра сжимают бока. Затем она все же ловит его лицо в свои ладони и заставляет оторваться. — Я хочу тебя всего, — ее голос хриплый, губы налились красным, а глаза смотрят темно и дико. — Сейчас. Немедленно. Иначе я за себя не отвечаю. Если бы он сейчас встал и ушел, это было бы величайшей насмешкой, которую он только мог бы придумать, проносится в голове — в конце концов, Мира же столько раз над ним смеялась, стоило бы ей хоть раз отомстить. Вместо этого Оливье сам ее целует — едва ли не более жадно, чем она его раньше. А потом приподнимает ей левое бедро и входит внутрь — резко и сразу на всю глубину, и Мира прогибается, постанывая ему прямо в рот. Он хочет растянуть первый раз подольше, пытается сначала двигаться медленно и нежно, но в конце концов не сдерживается и срывается. Мира кончает раньше, впившись ногтями в его спину и укусив плечо так, что точно останутся следы, он — вслед за ней, не выдержав того, как она сжимает его там, внутри. Ей, кажется, совсем не нужна передышка: Мира ненасытна, словно богиня какого-то древнего языческого культа, и Оливье сначала ласкает ее пальцами, пока сам переводит дыхание. Он берет ее на столе, затем на диване, потом снова на столе, но сзади. Волосы давно спутались — в другой раз он уже давно проклинал бы все на свете, понимая, сколько потом придется расчесываться, но сейчас ему все равно. Спина мокрая от пота, и Оливье, не помня себя, целует такую же мокрую спину Миры, очерчивая край лопатки. Когда он заканчивает последний раз, бессильно наваливается сверху, зарываясь носом в волосы, которых, кажется, никогда не касался гребень, и долгую минуту позволяет себе не думать ни о чем и просто наслаждаться сладким блаженством. В голове пусто, сердце гулко колотится в груди — и Оливье чувствует, как сердце Миры бьется в ответ в унисон. Когда первая волна стекает, как морская пена со скал, когда Оливье вспоминает, что он охотник и паладин, и у него есть его обязанности, он поднимается и начинает одеваться. Мира остается на месте. Сонным взглядом она наблюдает, как он натягивает штаны, как заправляет в них рубашку и застегивает подтяжки. — Запишу тебе авансом, на следующий раз, когда заглянешь в библиотеку, — бросает она с улыбкой, развалившись на столе и даже не пытаясь прикрыться, когда он почти заканчивает. Оливье закатывает глаза, завязывает фасцию и отворачивается. Поправляет воротник, вешает на шею крест с чётками, собирает волосы заколкой и выходит. Он терпеть не может Миру. Ее мир — это хаос, полная противоположность правилам и устоям, которым он следует всю свою жизнь. И все же Оливье точно знает: он обязательно придет к ней снова.