Меж Заветом

Свадебная суматоха Фатуи напоминала скорее военную тревогу, чем радостное торжество. Шум стоял такой, будто на полигоне разом загрохотали все орудия, выстреливая в всевышних, что успели выйти на поле боя. Гомон, гортанный и пьяный, разносился под сводами залов, где еще вчера царила строгая дисциплина, которую изредка нарушал лишь один Тарталья. И сегодня он тоже был причиной всего этого беспорядка в их порядочном обществе. Теперь одиннадцатый предвестник был сражен чувствами, взят в плен этой сучьей ловушкой, пойман без повода восстановиться в правах. И все это лишь из-за одной девушки, которую, кажется, он знал всю свою жизнь, но встретил всего несколько месяцев назад. Удивительно, что Куникидзуси знала о нем все: привычки, вкус в еде, цветах, поведении и даже о том, в какой позе тот любил засыпать. Для Аякса это всегда было загадкой, как она так легко под него подстраивалась, как легко жила с ним. Но вывод напрашивался один. Она его судьба, связанная красной ниткой на мизинце. Она та, с кем он решил связать себя, свою душу и сердце. Посадить себя на цепь и никогда не разрывать ее. Он знал, что она его приоритет. Она - его миссия и победа. Церковь, окутанная сумраком, едва освещалась мерцанием тысячи свечей. Тени падали на суровые лица Фатуи, собравшихся, чтобы стать свидетелями невообразимого события - их младшенький остепенился, стал более серьезным. И все это в один момент, за пару месяцев. Белое платье невесты; фата в пол, что закрывала ее лицо и тело, дабы никто не смог увидеть ее смерти, ее перехода из рук семьи, друзей, а главное прошлого к новому. К новой жизни в семье жениха, к будущему, к новым соображениям. Голос священника раздался по залу, привлекая внимание гостей, собравшихся тут, он чеканил каждое слово, будто удары молний: «Сочетаются рабы Божьи...», он на секунду затих, будто вспоминая, что должен произнести дальше: «Аякс, одиннадцатый предвестник Фатуи и Куникидзуси, странница, выбравшая свою судьбу». Их голоса слились, как они и планировали вместе ответить священнику. Ее голос яркий, тонкий, но твёрдый, пока его голос приглушенный, будто боязливый нарушить свое обещание, они спелись: «обещаю любить, уважать и хранить тебя во все дни моей жизни, в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Аминь». Её взгляд, устремлённый в глаза Тартальи, словно пытался проникнуть в самую глубину его души, найти там надежду. Его пальцы сжали её руку, передавая ей свою силу и уверенность Священник нахмурился нарушению традиции, но спорить с этим не стал, лишь запел молитву о связывании грешных душ, позволяя обменяться символом верности. Она, дрожа, приняла кольцо из его рук, словно обретая защиту. Он, бережно надевая ей кольцо на палец, словно скреплял их судьбы и души. Тарталья поднимает взгляд, сглатывает. Его рука тянется к ее запястью, сжимая, а после подтягивая ее ближе к себе, чтобы успешно сбежать отсюда, не обращая внимание на то, что так много людей собралось лишь из-за двоих горе подростков, которые хотят погрязнуть в грехе. В серой дымке сумерек, они в вошли Богом забытый дом. Маленький, словно прячась от людских глаз. Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, и сразу же воздух наполнился запахом сырости и ладана, въевшимся в стены. Обстановка внутри была довольно... скудная: старая кровать впритык к стене, вязанные с рюшами валансы покрывали белое постельное белье, бережно скрывая его от пыли. Над кроватью висели десятки икон, словно стражи, висели иконы, от больших до малых, лики святых взирали с укором, а между ними — кресты, напоминая о жертве и искуплении. Закопченный стол со скудным скарбом — свечой и старым псалтырем, а где то по полу валялись несколько Библий, Старого и Ветхого завета, будто их впопыхах скинули со стола. Он первый коснулся ее. Прикосновение было робким, неуверенным, словно он спрашивал разрешения. Она, на удивление, не испугалась, наоборот, кажется, воодушевилась. Тело Куни мигом прижалось к его, теснее, горячее, жадно. Она потянула руки к его щекам, а тот, глупо и по детски, наклонил голову к ней, касаясь ее пухлых губ совсем не детским поцелуем. Язык Аякса быстро проник в ее рот, занимая главенствующую позицию, проводя по зубам и нёбу, пробуя на вкус каждый миллиметр, пока в нос пробивался запах сырости и ладана. Его рука скользнула вниз, стягивая фату с волос на пол, попятившись вперед, чтобы толкнуть ее кровать. Скрип раздался по всей хатке, будто кровать была на последнем издыхании, ждав своего часа для конца. Под немигающими взглядами ликов святых и крестов они сбрасывали оковы одежды, обнажая не только тела, но и души, полные противоречий и смятения. Поцелуи становились всё жарче и требовательнее, вытесняя остатки рассудка. Он скулил от желания, молил о ней взглядом, раздвигая ее ноги рукой, гладя ее бедро со всей нежностью и лаской, что были в нем, пока вторая рука сплеталась с ее рукой, по телу бежала дрожь и волнение. По лицу Куникидзуси текли слезы. Она не боялась, скорее молила о грехе, таинстве соития, а Аякс не сопротивлялся, преподнося их любовь как нечто физическое, более приземленное. Каждое прикосновение было наполнено нежностью и отчаянием. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его сердцебиение, слившееся с её собственным. Она закрыла глаза, стараясь забыть обо всём, кроме этого момента, кроме этого человека. Он целовал её, жадно, словно пытаясь утолить тоску, которую не мог утолить ничем другим. В его поцелуях было и восхищение, и благодарность, и мольба Богу. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего, только настоящее, только они двое, слитые в одно целое. Внезапно, сквозь стоны и шепот, она произнесла: «Больно…», - тихо, моля его остановиться, словно испугавшись самой себя, ответственности перед Богом, собственных чувств. Тарталья вздрогнул, разряд молний прошел по его телу. Он тут же опустил голову на неё, прижимаясь щекой к ее волосам, шепча слова утешения, которые терялись в общем хаосе чувств. Его объятия стали осторожнее, движения мягче, он старался унять ее боль, забрать ее себе, отвлечь ее. Он молил о прощении, его голос становится все громче с каждым новым «прости», пока она наконец не покачала головой, чтобы тот замолчал.