Одержимство Эльфа

Первые лучи солнца, пробившиеся сквозь узорчатые ставни, упали на идеально гладкую щеку Лололошки. Он моргнул, его алмазные глаза – большие, ясные и невероятно живые – медленно привыкали к свету. Просыпался он всегда легко, словно ангел, спустившийся с небес и просто открывший глаза. Шатеновые волосы, мягкие и послушные, легкой волной обрамляли его личико, делая его еще более хрупким и прекрасным. Ни тени усталости, только тихое ожидание нового дня. Он встал с кровати, его движения были грациозны и легки. В умывальнике его ждала прохладная вода и ароматная зубная паста с нотками мха и цитруса – любимая. Чистка зубов превращалась в ритуал: тщательно, методично, с вниманием к каждой детали. Его ум, острый и аналитический, даже в этом рутинном действии искал совершенства. Умывание – прохладные брызги на лицо, капли, скатывающиеся по шее. Он вытерся мягким полотенцем, глядя на свое отражение в зеркале без тщеславия, скорее с привычной констатацией факта: да, он выглядит хорошо. Это был просто инструмент, как и его ум. На кухне царил порядок. Завтрак был простым, но питательным: свежий хлеб с тонким слоем масла и душистым медом, горсть лесных орехов, чашка травяного чая. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, его ум уже прокручивал планы на день. Рынок. Необходимость. Нужно было купить редкие травы для нового алхимического эксперимента – сложная формула требовала точных ингредиентов. Мысль об эксперименте зажгла искорку в его алмазных глазах. Он был очень умен, его интеллект был его гордостью и оружием, позволявшим ему разбираться в самых сложных магических трактатах или политических интригах Архея. Но эта же погруженность в свои мысли и проекты иногда делала его слепым к более простым, но куда более опасным вещам – к человеческим (или эльфийским) страстям.

***

Рынок Архея кипел жизнью, пестрел красками и оглушал гамом. Лололошка, скользя между прилавками с привычной ловкостью, искал нужного торговца травами. Его ангельская внешность привлекала взгляды, но он либо не замечал их, либо отмахивался легкой, вежливой улыбкой, не приглашающей к знакомству. Он умел постоять за себя – не грубой силой (хотя и базовым приемам самообороны его учили), а острым словом, магией или просто умением быстро исчезнуть. Но сейчас он был сосредоточен на цели. И тут его взгляд наткнулся на знакомую, хоть и не самую приятную фигуру. У лотка с экзотическими фруктами, громко торгуясь с продавцом, стоял Вальдхар. Лысина мужчины средних лет блестела на солнце, серо-зеленые глаза под густыми бровями метались по прилавку, оценивая товар. Его темная, поношенная мантия скрывала коренастую фигуру, а серая маска, скрывавшая нижнюю часть лица, делала его еще более загадочным и немного угрожающим. Но Лололошку это не смущало – он знал Вальдхара давно. И знал его главную слабость: неутолимую потребность рассказывать о своих, зачастую сомнительных, "подвигах". – Вальдхар! – окликнул Лололошка, его лицо озарилось искренней, теплой улыбкой. Он искренне радовался встрече со старым знакомым, несмотря на все его недостатки. – Вернулся! Говорили, ты ушел далеко далеко. Две недели без вестей! Вальдхар резко обернулся, его серо-зеленые глаза на мгновение сузились, оценивая, а затем широко распахнулись в узнавании. – Лололошка! Мальчик мой! – Его голос был громким и хрипловатым. Он хлопнул парня по плечу с такой силой, что тот чуть не пошатнулся. – Да, вернулся! Из таких краев, что волосы дыбом встанут, если б они у меня были! – Он самодовольно провел рукой по лысине. Узор на его лбу, повторяющий узор на масках таинственных Первых, на мгновение стал отчетливее при его смехе. – Заходил аж к Древним Холмам! Представляешь? Народ там… специфический. Женщины – огонь! И понеслось. Вальдхар, забыв о покупках, увлек Лололошку к краю площади, под тень большого дуба. Он уселся на каменную скамью и начал свой рассказ. Опасные перевалы, странные обычаи, и конечно же, бесконечные истории о "познакомившихся" женщинах. Одна была гибкой, как лоза, другая – страстной, как огонь пустыни, третья обладала голосом сирены… Лололошка слушал. Вначале с интересом – Вальдхар был мастером рассказывать авантюры, умел подать себя героем. Затем с вежливым вниманием – он ценил их старую дружбу, их общие интересы в древних артефактах и тайных знаниях Архея. Но постепенно интерес сменился терпеливой скукой. Ум Лололошки, такой острый для формул и загадок, находил эти похождения банальными, а хвастовство – утомительным. Он ловил себя на мысли о своих травах, о незавершенном эксперименте. Прошло полчаса… час… Два часа. Ноги затекли, солнце поднялось выше, а Вальдхар, разгоряченный собственными рассказами, только набирал обороты, пускаясь в особенно похабные детали о последней "познакомке". Лололошка мягко пытался вставить слово о своих делах, но Вальдхар неумолимо перехватывал инициативу: "Да подожди ты, Это же важно! Я ж тебе про жизнь рассказываю!". И Лололошка терпел. Он считал Вальдхара другом, хоть и своеобразным. Он уважал их прошлое. Но внутри росло легкое раздражение и желание поскорее уйти.

***

В высоком здании напротив площади, в комнате, заставленной книгами и странными артефактами, у окна стоял Эграссель. Его высокий, стройный силуэт был неподвижен, как изваяние. Светлые, почти серебристые волосы были убраны назад, открывая заостренные кончики ушей. Его невероятно яркие, умные глаза, цвета весенней листвы, были прикованы к сцене под дубом. В них бушевала буря. Он видел, как Лололошка подошел к Вальдхару. Видел его светлую, радостную улыбку. Видел, как Вальдхар хлопнул его по плечу. Видел, как они уселись, и как поток слов Вальдхара захлестнул его… его… Лололошку. Каждое слово Вальдхара, каждый его жест, каждый его громкий хохот отдавались в Эграсселе острой болью. Он знал Вальдхара с пеленок. Они были "не разлей вода". Вместе лазили по руинам древних эльфийских храмов, вместе попадали в переделки, делились самыми сокровенными (увы, часто весьма пошлыми) мыслями Вальдхара. Их дружба была братством, грубым, но настоящим. Пока не появился Он. Лололошка. С его ангельским личиком, алмазными глазами и умом, который затмевал даже эльфийскую мудрость. С первой встречи Эграссель был сражен. Не просто влюблен – одержим. Это чувство поглотило его целиком, как черная дыра, исказив все вокруг. Дружба с Вальдхаром не прервалась формально. Но все стало "тем же самым, но по-другому". Эграссель видел в Вальдхаре теперь не только друга, но и конкурента. Грубого, недостойного, но… слишком близкого к его сокровищу. А Вальдхар… Вальдхар знал. Он видел, как изменился взгляд Эграсселя, когда тот смотрел на Лололошку. Чувствовал ледяную волну ревности, исходящую от эльфа. Он понимал глубину и опасность этой одержимости. И это его тревожило. Для Лололошки. Два часа Эграссель стоял у окна. Два часа он наблюдал, как его солнце, его чистота, его Лололошка вынужден терпеть болтовню этого… этого Вальдхара. Каждый смех Вальдхара, каждая попытка тронуть Лололошку за рукав – это был нож в сердце Эграсселя. Его длинные, тонкие пальцы вцепились в подоконник так, что костяшки побелели. Губы были плотно сжаты. Внутри клокотало. Ревность, смешанная с яростью и бессильной тоской. Он хотел быть рядом. Он хотел быть тем, кто развлекает Лололошку, защищает его, заботится о нем. Он хотел быть его единственным.

***

Терпение Эграсселя лопнуло, когда Вальдхар, рассказывая очередную похабную историю, слишком фамильярно толкнул Лололошку локтем в бок, и тот чуть не упал со скамьи. Этого было достаточно. Эграссель двинулся. Его походка была бесшумной и плавной, как течение подземной реки. Зеленый плащ с золотой окантовкой развевался за ним, серые рукава рубашки были засучены, обнажая изящные запястья. Он пересек площадь, излучая спокойствие и легкую, вежливую улыбку. Ничто не выдавало урагана внутри. Только глаза, ярко-зеленые, горели неземным светом, были прикованы к Лололошке. – Лололошка! Какая приятная неожиданность встретить тебя здесь! – Его голос был мелодичным, теплым, как летний ветерок. Он словно не заметил Вальдхара. Лололошка вздрогнул и обернулся. Увидев Эграсселя, его лицо снова озарилось улыбкой – искренней, доверчивой. "Эграсса!" – воскликнул он, используя свое ласковое прозвище для эльфа. – Я как раз думал, что пора бы уже… – Он бросил красноречивый взгляд на Вальдхара. – Думал, пора бы уже идти? – Эграссель мягко закончил за него. Он подошел вплотную. Его движения были грациозны и не оставляли шансов на сопротивление. Прежде чем Лололошка успел что-либо понять или ответить, длинная, сильная рука Эграсселя обвила его талию. Легко, но властно. Жест был одновременно защитным и заявляющим права собственности. Эграссель почувствовал под пальцами тонкую ткань рубашки Лололошки, тепло его тела, его дыхание. Волна головокружительного желания накатила на эльфа, едва не сбив с ног. "О, Боги… Он здесь. Так близко. Мой. Мой. Мой." Мысль промелькнула, как молния, сопровождаемая ярким, постыдным образом: он хотел прижать его к холодному камню фонтана на площади, почувствовать его трепет всем своим телом, войти в него, слиться с ним, сделать его своим навсегда здесь и сейчас. Почувствовать его своим членом. Желание было животным, всепоглощающим. Он подавил его, вцепившись в остатки рассудка. "Нет. Не сейчас. Не так. Он не поймет. Он испугается." – Мы же договаривались обсудить те травы для твоего эксперимента? – продолжил Эграссель, его голос лишь чуть-чуть дрогнул, но Лололошка, поглощенный облегчением от спасения от Вальдхаровых историй, не заметил. – Я как раз видел нужного торговца на другой стороне рынка. Пойдем, пока он не ушел. Лололошка, чувствуя легкое, но неоспоримое давление руки на талии, инстинктивно сделал шаг вперед, увлекаемый Эграсселем. Он был рад уйти от Вальдхара и рад помощи друга с травами. Странность жеста Эграсселя он списал на эльфийскую манеру или просто на дружескую заботу. Он доверял Эграсселю. Считал его добрым, заботливым, мудрым другом. "Ах, да, травы! Идеально, Эграсса! Я как раз о них думал. Спасибо, что выручил!" – Он улыбнулся эльфу, его алмазные глаза сияли благодарностью.

***

– Постой! – рявкнул Вальдхар, вскакивая со скамьи. Его серо-зеленые глаза метали молнии, глядя на Эграсселя. Он видел этот взгляд. Видел, как пальцы эльфа впились в ткань рубашки Лололошки. Видел эту маскирующуюся под заботу манипуляцию. – Ло, ты не должен… – Он искал слова, как предупредить, не раскрывая всей правды, которую он знал о безумии друга. – Будь осторожен с… эльфийской "заботой". Не все то золото, что блестит. Он не тот, кем кажется! Лололошка нахмурил свой ангельский лоб, искренне озадаченный. Он посмотрел на Эграсселя, который лишь слегка приподнял бровь, изображая вежливое недоумение, а затем на Вальдхара. – Вальдхар, о чем ты? – спросил Лололошка, его ум анализировал слова, но не находил в них логики в контексте его отношений с Эграсселем. – Эграсса просто помогает мне. Он всегда помогает. Ты сегодня какой-то странный. Может, солнце припекает твою… э… голову? – Он сдержанно улыбнулся, пытаясь сгладить неловкость. Эграссель же лишь холодно, как лезвие, посмотрел на Вальдхара. Взгляд говорил все: "Тронь его – умрешь. Раскроешь мою тайну – умрешь. Он мой. Отойди." Без слов, но с убийственной ясностью. Его рука на талии Лололошки слегка дрогнула, но не ослабла хватка. – Не волнуйся, Вальдхар, – сказал Эграссель, и в его голосе снова зазвучала привычная доброта и тепло, но Вальдхар услышал в них сталь. – Я позабочусь о нашем Лололошке. Как всегда. Иди, продолжай свои… рассказы. Наверняка найдется кто-то, кому они интересны. – Последняя фраза была ядовитой. Не дав Вальдхару ответить, Эграссель мягко, но неуклонно повел Лололошку прочь, вглубь рынка. Его рука на талии парня была как обруч – и барьер от мира, и символ владения.

***

Они шли по оживленным рядам. Эграссель действительно знал, где найти нужного торговца травами. Он вел Лололошку уверенно, его высокий рост и эльфийская стать привлекали внимание, но он словно не замечал никого, кроме человека у своего бока. Его взгляд не отрывался от Лололошки. Он ловил каждое его слово, каждое движение ресниц, игру света на его шатеновых волосах, как будто пытался запечатлеть каждую мельчайшую деталь навечно. – Вот этот корень, смотри, Лололошка, – говорил Эграссель, указывая на прилавок, его голос был мягким, поучающим, но не покровительственным. – Он должен быть упругим, но не одеревеневшим. И запах… чуешь? Горьковато-сладкий, с ноткой сосновой смолы. Это признак свежести. – Он терпеливо объяснял, помогал торговаться, вручил Лололошке пакет с купленными травами. Он был идеальным другом. Заботливым, внимательным, добрым. Он подставлял плечо в толпе, прикрывал от пыли, проходящей повозки, угощал прохладным соком. Каждое его действие дышало искренней нежностью и желанием оберегать. Но под этой безупречной оболочкой бушевал ад. Каждое прикосновение к Лололошке – случайное или намеренное (а Эграссель искал их) – посылало электрические разряды по его телу. Его пальцы горели желанием не просто касаться, а обладать. Схватить, прижать, вонзиться. Он смотрел на хрупкую шею Лололошки, на его изящные запястья, на линию губ, и его разум рисовал картины плена. Не темницы, нет. Белоснежной комнаты с полками, где Лололошка, превращенный в живой, дышащий, бесценный артефакт неземной красоты, стоял бы вечно, недоступный никому, кроме него, Эграсселя. Только для его восхищения. Для его любви. Превратить бы в хрупкий и бесценный артефакт, и поставить на полку. Мысль была сладка и ужасна одновременно. Он страдал. Боже, как он страдал! Он хотел быть только другом! Только светом в жизни этого прекрасного, умного человека! Он ненавидел своего внутреннего демона, эту всепоглощающую одержимость, которая превращала его чистую любовь в нечто уродливое и опасное. Он пытался изо всех сил! Каждый день был битвой. Он избегал лишних встреч, старался не прикасаться, заглушал похабные мысли молитвами или сложными ментальными упражнениями, которым его научил отец… до того, как тот сломался после смерти матери. Отец… Мудрый эльф, ставший холодной, замкнутой тенью, видевший в сыне лишь обузу, а теперь запечатанный где-то в глубинах Архея. Эграсселю не у кого было искать помощи. Только к Вальдхару… но Вальдхар теперь был частью проблемы. "Остановись. Дыши. Он твой друг. Он доверяет тебе. Не разрушай это. Не пугай его. Будь тем, кем он тебя считает – добрым, заботливым Эграссой". Он мысленно бормотал это, как мантру, глядя, как Лололошка увлеченно рассматривает новый свиток у другого торговца. Его лицо светилось чистым интересом, умом, жизнью. Эграссель чувствовал, как его сердце сжимается от любви и боли. Он хотел кричать от этого противоречия. – Эграсса, посмотри! – Лололошка обернулся к нему, держа свиток, его глаза сияли, как настоящие алмазы под солнцем. – Здесь, кажется, упоминается тот механизм, о котором мы спорили! Помнишь? Эграссель заставил себя улыбнуться. Широко, тепло, как всегда. – Помню, конечно, – он подошел ближе, заглядывая в свиток через плечо Лололошки. Их виски почти соприкоснулись. Запах его волос, свежий, как утро… Эграссель закрыл глаза на долю секунды, впитывая этот миг, эту близость, эту пытку и блаженство. – Давай купим его и разберемся вместе? Я заварю тот чай, который ты любишь. Он снова взял Лололошку за талию, легким, будто случайным движением, ведя его дальше. Его внутренний демон рычал от голода, требуя большего. Но Эграссель сжимал зубы. Он будет заботливым. Он будет добрым. Он будет другом. Пока хватит сил. Пока его любовь-одержимость не разорвет его изнутри окончательно. А Вальдхар, наблюдавший за ними из-за угла с мрачным лицом, понимал: война только началась. И он не отступит. Для Лололошки.

***

Вальдхар не стал бросаться вдогонку. Грубая сила была его стихией, но не против Эграсселя. Он знал хитрость эльфа, его магический потенциал и глубину его безумия, тщательно скрываемую под маской заботы. Прямое противостояние могло лишь спровоцировать эльфа на что-то непоправимое, да и Лололошка – умница умницей – скорее встал бы на сторону "доброго" Эграсселя против "грубого и завистливого" Вальдхара. Нет, нужен был иной путь. Путь осторожных предостережений, завуалированных под дружескую озабоченность. Он последовал за парой на почтительном расстоянии, сливаясь с толпой благодаря своей темной мантии и невзрачности. Его серо-зеленые глаза, привыкшие выслеживать добычу и читать знаки опасности, неотрывно следили за Эграсселем. Каждый жест эльфа, каждый поворот головы, каждое прикосновение к Лололошке анализировалось. Вальдхар видел, как пальцы Эграсселя чуть дольше, чем нужно, задержались на плече Лололошки, поправляя складку плаща. Видел, как взгляд эльфа, полный неземного обожания и темного голода, скользил по лицу парня, когда тот отворачивался. Видел микроскопическое напряжение в уголках губ Эграсселя, когда Лололошка оживленно рассказывал что-то, отвлекаясь от своего "спасителя".

***

Вальдхар выбрал момент, когда они остановились у лотка со старинными книгами. Лололошка увлеченно листал фолиант, а Эграссель стоял в полушаге позади, создавая вокруг них невидимый кокон из своего присутствия. Вальдхар вышел из тени, сделав вид, что просто прогуливается. – О, снова вы! – воскликнул он с нарочитой бодростью, подходя. – Мир тесен, как погребец у карлика! Нашел что-то интересное, мальчик? – Он кивнул на книгу в руках Лололошки, намеренно игнорируя Эграсселя, чей взгляд мгновенно стал ледяным и предостерегающим. – Вальдхар! – Лололошка оторвался от страниц, его лицо вновь осветилось улыбкой, хотя и с легкой тенью сожаления о прерванном чтении. – Да, вот этот трактат по астральной картографии… невероятно детализированный! Эграсса говорит, это редкий экземпляр. – Редкий, говоришь? – Вальдхар хмыкнул, его глаза скользнули по Эграсселю. – Да, уж… Некоторые вещи слишком редкие, чтобы их просто так брать в руки. Легко повредить. Или… привязаться. А потом уже не отпустить. – Он сделал паузу, глядя прямо на Лололошку, стараясь вложить в слова больше смысла. – Знаешь, как бывает с уникальными артефактами? Полюбуешься, восхитишься… а потом хозяин уже и не выпускает их из сейфа. Навечно. Берегут. Чуть ли не душат своей… заботой. Лололошка нахмурился, его острый ум уловил странность сравнения. – Это же книга, Вальдхар. Ее нужно читать, изучать, а не запирать. Знания должны быть доступны. – Он не понял подтекста, восприняв слова буквально. Эграссель же напрягся почти незаметно. Его пальцы сжались в кулаки под складками плаща. Он понял намек идеально. "Хозяин". "Не выпускает". "Душат заботой". Гнев, смешанный с паникой, что Вальдхар вот-вот сорвется, закипел в нем. Но он лишь мягко улыбнулся Лололошке: – Совершенно верно. Знания должны служить, а не пылиться. Но и обращаться с редкими фолиантами нужно бережно. – Он бросил Вальдхару взгляд, полный немого предупреждения: "Молчи". Вальдхар проигнорировал его. Он сделал шаг ближе к Лололошке, понизив голос, будто делился секретом, но достаточно громко, чтобы Эграссель услышал: – Вот именно, мальчик. Бережно. Но главное – помнить, что ты читатель. Свободный читатель. А не… экспонат в чьей-то коллекции. – Он ткнул пальцем в книгу. – Не дай себя запереть под стекло. Даже если стекло кажется… ну, знаешь, очень красивым и надежным. Искушение велико, а коллекционеры бывают… одержимы своими сокровищами. До безумия. – Последние слова он произнес с особым ударением, глядя мимо Лололошки прямо в глаза Эграсселю. Эграссель побледнел. Его доброжелательная маска на мгновение дрогнула, обнажив холодную ярость и страх. Он видел, как Лололошка смотрит на него с легким недоумением, ищущим объяснения странным словам друга. Эльф заставил себя расслабить плечи, сделать глубокий вдох. – Вальдхар, ты сегодня особенно поэтичен, – произнес Эграссель с легкой, язвительной ноткой в голосе, стараясь обратить все в шутку. – Видимо, солнце и правда действует. Или воспоминания о твоих… коллекционных экземплярах в тех далеких краях? – Он намекнул на похождения Вальдхара, пытаясь дискредитировать его в глазах Лололошки, представить его слова плодом фантазии или похмелья. Лололошка засмеялся, его недоумение рассеялось. Он снова списал странность Вальдхара на его характер. «Да уж, Вальдхар, ты сегодня точно перебрал с восточными пряностями или местными… красавицами!» – Он дружески подтолкнул лысого мужчину локтем. Вальдхар почувствовал горечь поражения. Намек не сработал. Лололошка, такой умный в науках, был слеп к опасности, исходящей от того, кому он доверял больше всех. Он видел, как Эграссель внутренне ликует, его рука снова легла на талию Лололошки – теперь уже почти триумфально.

***

Эграссель решил действовать. Намеки Вальдхара были как шипы под кожей. Нужно было укрепить свою позицию, усилить связь с Лололошкой, доказать ему свою незаменимость и безобидность. И сделать это красиво. – Кстати, Лололошка, – его голос зазвучал нежно, как шелест листьев, – я вспомнил, что у меня для тебя есть кое-что. Ты как-то упоминал, что теряешь закладки в своих томах… – Он достал из небольшой сумки на поясе тонкую цепочку из белого металла, на которой висел изящный, вырезанный из светлого дерева листок. – Это указатель страниц. Эльфийская работа. Он всегда будет указывать на нужную страницу, если ты мысленно представишь книгу и тему. И… – Эграссель сделал паузу, его глаза загорелись теплом и тайной. – Он обладает легкой защитной аурой. Отвлекает назойливые… помехи. – Он бросил быстрый взгляд на Вальдхара. – Позволь? Не дожидаясь ответа, с ловкостью и нежностью, не оставлявшей шансов на отказ, Эграссель надел цепочку на шею Лололошки. Его пальцы на мгновение коснулись теплой кожи у основания шеи парня. Эграссель почувствовал, как дрожь пробежала по его собственному телу. Он носит мой знак. Мою защиту. Он мой. Мысль опьяняла. Он видел, как Вальдхар сжал кулаки, понимая истинный смысл "защиты" – не от мифических помех, а от него самого, от его предостережений. Лололошка потрогал изящный указатель, его глаза сияли от искреннего восторга и благодарности. «Эграсса, это потрясающе! Спасибо тебе огромное! Ты всегда так внимателен!» Он обнял эльфа, совершенно не подозревая, что для Эграсселя это объятие было и райским блаженством, и адской пыткой желания. Эграссель замер, уткнувшись лицом в шатеновые волосы Лололошки, вдыхая его запах. Его руки едва сдерживали желание сомкнуться навсегда. Мой. Мой. Мой. Он силой воли заставил себя мягко отстраниться, сохраняя лишь руку на плече парня. «Все для тебя, Лололошка. Всегда», – прошептал он, и в его голосе звучала такая бездонная преданность, что даже Вальдхар на мгновение усомнился в своей правоте. Но лишь на мгновение. Он видел тень безумия в глубине эльфийских глаз.

***

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая Архей в золото и багрянец, Эграссель проводил Лололошку до самого дома. Каждый шаг был наполнен тихим отчаянием от неизбежности расставания и сладостной надеждой на завтра. Его взгляд не отрывался от спины парня, пока дверь не закрылась. Вальдхар, наблюдавший эту сцену из арки соседнего здания, почувствовал тяжесть на душе. Он видел, как Эграссель, оставшись один, прислонился к стене, закрыл лицо руками. Его стройная фигура содрогнулась от беззвучных рыданий – рыданий человека, разрываемого между любовью и одержимостью, между желанием быть хорошим и невозможностью победить своего демона. На мгновение Вальдхар почувствовал жалость к старому другу. Но потом он увидел, как Эграссель выпрямился. Как его глаза, полные слез, внезапно загорелись холодной, стальной решимостью. Как он посмотрел на закрытую дверь дома Лололошки с таким обожанием и такой жуткой собственнической уверенностью, что Вальдхара бросило в дрожь. Эграссель повернулся и исчез в сгущающихся сумерках, как тень. Вальдхар остался один на пустынной улице. Он снял свою серую маску, потер лысину. Узор на его лбу казался темнее в вечернем свете. Он не знал, что делать. Прямые разговоры бесполезны. Намеки не работают. Эграссель слишком силен, слишком хитер и слишком безумен в своей любви. Но он видел эту боль, эту борьбу в эльфе. И он видел абсолютную слепоту Лололошки. "Хорошо, Эграссель," – прошептал Вальдхар в наступающую темноту, глядя в сторону, куда ушел эльф. – "Играем по твоим правилам. Тонко. Осторожно. Но я не отступлю, старый друг. Я буду рядом. Я буду намекать. Я буду ждать момента. Он не станет твоим артефактом на полке. Пока я дышу." Он надел маску обратно, его серо-зеленые глаза засверкали решимостью, смешанной с тревогой. Война тихих намеков и скрытых угроз только начиналась, и ставка в ней была бесконечно дорога – душа и свобода Лололошки.

***

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор. Как удар молота по наковальне моей души. Он ушел. За этой деревянной преградой. Мой свет. Мой Лололошка. Его шаги затихают по лестнице – легкие, быстрые, такие живые. Каждый звук отдавался во мне пустотой, расширяющейся с чудовищной скоростью. Тепло его плеча под моей рукой еще пылало на моей ладони, призрачное и невыносимо реальное. Запах его волос – свежий, как первый дождь весны, с легкой горчинкой трав, над которыми он так любил корпеть – все еще висел в воздухе, смешиваясь с пылью улицы и моим собственным отчаянием. Я прислонился к холодной стене его дома. Кирпич впивался в спину сквозь ткань плаща, но эта боль была ничто. Ничто по сравнению с огнем под кожей, с безумием, клокочущим в жилах. Я закрыл лицо руками. Пальцы дрожали. Стыд. О, боги, всепоглощающий стыд. Я только что был им. Заботливым Эграссой. Мудрым другом. Поднес ему сок, когда он закашлялся от пыли. Поправил плащ, когда порыв ветра задрал полу. Объяснил разницу между двумя видами лунного мха так терпеливо, так нормально. А внутри... Внутри я горел. Каждое его слово, каждый смех, каждый поворот его головы, обнажавший хрупкую линию шеи – это были капли масла в адский котел моей одержимости. Я видел, как он коснулся подарка. Моего подарка. Цепочки с листком. Его пальцы, такие изящные, скользнули по гладкому дереву. Он носит мой знак. На своей коже. Над своим сердцем. Мысль пронзила меня острой сладостью и такой же острой болью. Я хотел, чтобы эта цепочка была моими руками. Навсегда. Чтобы он чувствовал не холод металла, а жар моего желания. Чтобы знал, что каждый атом его существа принадлежит мне. И Вальдхар... Этот лысый, похотливый червь. Его намеки. Его тупые, топорные попытки открыть Лололошке глаза. "Не дай себя запереть под стекло". Ха. Как будто он понимает что-либо о ценности. О красоте. О чистоте. Лололошка заслуживает стекла. Заслуживает быть сохраненным в идеальном, вечном моменте своей ангельской красоты и сияющего ума. Защищенным от грязи этого мира. От таких, как он, Вальдхар. От всех. Только я... Только я мог бы оберегать его. Любить его так, как он того заслуживает. С безумной, всепоглощающей силой. Но я видел его глаза, когда Вальдхар нес свою чушь. Легкое недоумение. Доверие... ко мне. Он отмахнулся. Посчитал это глупостью. И благодарность в его алмазных глазах, когда я подарил цепочку... Этот взгляд. Он одновременно питал мое безумие и терзал мою совесть. Я хочу быть достойным этого доверия! Хочу быть просто Эграссой, его другом! Но демон внутри сильнее. Он шепчет навязчиво, неумолимо: Возьми его. Сейчас. Пока он не ушел. Пока он в безопасности за этой дверью. Войди. Сломай замок. Найди его. Прижми к стене. Почувствуй биение его сердца под твоей ладонью. Заставь его смотреть в твои глаза, пока он не поймет, КТО он для тебя на самом деле. Чей он. Навсегда. Я застонал, глухо, как раненый зверь. Слезы жгли глаза, но не приносили облегчения. Это была не печаль. Это была ярость. Ярость на себя. На свою слабость. На эту невыносимую потребность. Объятие... О, когда он обнял меня в благодарность... Его тело прижалось ко мне. Гибкое, теплое, настоящее. Мгновение райского блаженства и адских мук. Я едва не впился пальцами в его спину. Едва не втянул его запах в легкие до хрипа. Едва не припал губами к его шее, чтобы оставить там метку, знак собственности, который никто не смог бы оспорить. Я оттолкнул его. Силой воли, которая казалась мне тогда титанической. И это отторжение... Оно оставило во мне пульсирующую, кровавую рану. Теперь, стоя у его дома, я чувствую эту пустоту там, где секунду назад было его тело. Физическую боль утраты. Жгучую. Я не могу. Больше не могу терпеть. Ноги сами понесли меня прочь от его дома. Не домой. Не туда, где книги и артефакты будут напоминать о нем. А в темные переулки, к старой, заброшенной сторожке у городской стены. Мое тайное убежище. Место, где стены видели мои самые темные моменты. Где я могу быть настоящим. Там, где меня не видит никто. Особенно он. Я вваливаюсь внутрь. Запах пыли, плесени и старого камня. Темнота. Я не зажигаю свет. Тьма – мой союзник. Она скрывает мерзость того, что я сейчас совершу. Я запираю дверь на засов. Действие механическое. Мой разум уже там. У него. Я прислоняюсь спиной к холодной каменной стене. Она леденит кожу сквозь тонкую рубашку. Контраст с пылающим внутри адом. Я закрываю глаза. И он там. Сразу. Во всей своей невыносимой красоте. Его шатеновые волосы, такие мягкие на вид. Я представляю, как запускаю в них пальцы. Чувствую их шелковистость. Вижу его лицо – это лицо ангела, которое сводит меня с ума с первой встречи. Глаза... Эти алмазные глаза, полные доверия и такого острого, не по годам ума. Они смотрят на меня сейчас. Только на меня. В моей фантазии я могу заставить их смотреть только на меня. Вечно. Мое дыхание сбивается. Рука дрожит, когда я расстегиваю пояс, засовываю ее под ткань штанов. Прикосновение к собственной возбужденной плоти – пошло, мерзко, но необходимо. Как глоток воды для умирающего в пустыне. Я не хочу себя. Я хочу его. Но это... это единственный способ. Единственная отдушина для этого демона. Я сжимаю себя. Грубо. Больно. Но боль – это хорошо. Она отвлекает от другой боли. От боли невозможности. Я представляю его голос. Легкий, звонкий, когда он увлеченно рассказывает о своем эксперименте. "Эграсса, посмотри!" – слышу я его снова. Этот восторг в глазах. Он доверяет мне. Мне. Безумцу. Фантазия срывается с цепи. Я больше не контролирую ее. Она владеет мной. Я вижу его не в доме, не на рынке. Он здесь. В этой темной сторожке. Прижатый к этой самой стене. Его глаза широко раскрыты – не от страха (я не позволю ему бояться меня!), а от изумления. От пробуждающегося... чего? Понимания? Желания? Неважно. Главное – он здесь. Мой. Его тонкая рубашка порвана в моем воображении. Обнажена гладкая, бледная кожа груди. Я прижимаюсь к нему всем телом. Чувствую его тепло. Его сердцебиение, совпадающее с бешеным ритмом моего. Моя рука не на себе. Она на нем. Скользит по его животу, ниже... Охватывает его, такого же возбужденного, как я. Он стонет. Нежный звук, который сводит меня с ума. Его имя срывается с моих губ, хриплое, прерывистое: "Лололошка... Мой Лололошка..." Моя рука движется быстрее. Грубее. Я не могу остановиться. Я прижимаюсь лицом к его шее, вдыхаю его запах, целую эту нежную кожу, представляю, как оставляю синяки-метки. "Ты мой," – шепчу я в его воображаемое ухо. – "Мой сокровище. Мой бесценный артефакт. Никто не отнимет. Никто не увидит. Только я. Всегда только я..." Я вижу его лицо, запрокинутое, губы приоткрытые в беззвучном стоне. Его глаза смотрят в мои – осознающие, принадлежащие. Мои. Волна нарастает. Невыносимая. Острая. Как лезвие. Это не наслаждение. Это казнь. Это крик моей искалеченной души. Я впиваюсь зубами в собственную губу до крови, чтобы не закричать его имя на весь Архей. Тело содрогается в немом рывке. Спазм боли-блаженства вырывает из меня тихий стон, больше похожий на хрип. Тепло разливается по моей руке, по животу. Физическая разрядка. И сразу... Пустота. Глубокая, ледяная, отвратительная пустота. Я открываю глаза. Темнота. Холод камня. Запах плесени. И запах моего греха. Его здесь нет. Никогда не было. Я стою один в грязи и постыдных последствиях своей извращенной фантазии. Стыд накатывает новой волной, горькой и удушающей. Я скольжу по стене вниз, падая на колени на пыльный пол. Дрожь бьет меня, как в лихорадке. Я только что... надругался над ним. В своих мыслях. Над его доверием. Его чистотой. Я использовал его образ, его сущность, для этого... акта отчаяния. Я хуже Вальдхара с его похабными историями. Вальдхар просто болтает. А я... я оскверняю. Слезы текут по моему лицу, смешиваясь с пылью и кровью от укушенной губы. Я сжимаю голову руками. "Прости... прости... прости..." – шепчу я в темноту, зная, что он никогда не услышит. И никогда не должен узнать. Этот стыд – мой крест. Моя плата за безумие. Я смотрю на липкие пальцы. На мерзость, которую я только что совершил. Отвращение подкатывает к горлу. Я хочу вырвать. Вырвать эту болезнь из себя. Но я знаю – это бесполезно. Демон сыт. На время. Завтра я снова надену маску. Снова буду заботливым Эграссой. Снова буду дарить ему подарки, поправлять плащ, улыбаться его умным речам. А ночью... Ночью демон проголодается снова. И я снова приду сюда. В эту темноту. К этим стенам. К его призраку. Потому что я люблю его. Люблю так безумно, что эта любовь сожрала во мне все человеческое. Все эльфийское. Оставив только голод и стыд. И я ненавижу себя за это. Но сильнее ненависти – потребность. Потребность в нем. В моем Лололошке. Даже если только в мыслях. Даже если это убивает меня по кусочкам. Я поднимаюсь. Вытираю руку о грубый камень стены, стараясь стереть следы, хотя грязь внутри уже не отмыть. Поправляю плащ. Завтра я должен быть безупречен. Для него. Мое единственное солнце в этом аду. Мой бесценный, недосягаемый артефакт. Который я так отчаянно хочу поставить на свою полку... и так же отчаянно боюсь сломать.

***

Холодный, серый свет предрассветья заливал пустынные улицы Архея, когда тень Эграсселя скользила по мостовой. Он не спал. Не мог. Образы прошлой ночи – грязные, постыдные, невыносимо сладострастные – гнали его прочь из дома, как бич. Ему нужно было видеть его. Нужно было очистить себя этим видением, смыть мерзость ночи светом его реального присутствия. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы через окно. Он шел к дому Лололошки, движимый голодом души, израненной собственной одержимостью. Он подошел бесшумно, как призрак. Дом был тих, занавески на окнах спальни Лололошки еще не подняты. Эграссель замер в тени калитки, его эльфийский слух уловил легкие шаги внутри. Он уже проснулся. Сердце Эграсселя рванулось в груди, как пойманная птица. Он инстинктивно сделал шаг вперед, к крыльцу. Рука сама потянулась к дверному молотку – тяжелому, кованому. Просто проведать. Узнать, хорошо ли он спал. Принести... принести что-нибудь. Свежих ягод. Да. Ягод. Это будет нормально. Дружески. Он стукнул. Звук гулко разнесся в тишине утра. Внутри шаги заспешили. Эграссель выпрямился, поправил плащ, стараясь придать лицу выражение спокойной, дружеской заботы. Маска скользнула на место – добрый Эграсса, всегда готовый помочь. Дверь открылась. И мир для Эграсселя остановился. Лололошка стоял на пороге, щурясь от серого света. Он явно только что встал с постели. Его шатеновые волосы были взъерошены, спадая на лоб милыми, небрежными прядями. Лицо, ангельское даже в полумраке, было слегка помято сном. Но Эграссель не видел лица первым. Он увидел пижаму. Или, вернее, ее отсутствие должной скромности. Это был струящийся, тонкий шелк цвета утреннего неба, но застегнут он был... божественно небрежно. Всего на одну-две пуговицы у самой талии. Полы расходились широко, открывая гладкую, бледную, неприкрытую кожу от ключиц до плоского живота. Шелк скользил по изгибам ребер, едва прикрывая соски, намекая на их форму под тканью, и свободно ниспадал ниже, обрисовывая линию бедер, прежде чем скрыться в шароварах пижамных брюк, завязанных небрежно на бедрах. Эграссель забыл дышать. Кровь ударила в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Весь его внутренний ад – стыд, борьба, отчаяние – был мгновенно сожжен в топке чистого, животного желания. Буря эмоций, пронесшаяся в нем за долю секунды: Шок: Удар под дых. Он ожидал увидеть его сонного, может, в халате. Но не... не это. Не эту невинную, неосознанную откровенность. Эта пижама была хуже наготы. Она была соблазном, о котором даже не подозревали. Голод: Физический, рвущий изнутри. Каждый сантиметр открытой кожи – ключицы, впадинка между ними, плоский живот, линия талии, едва прикрытая шелком – кричал о прикосновении. Он хотел впиться губами в эту бледную кожу у основания горла. Провести языком по линии ребер. Вонзить зубы в нежный изгиб бедра там, где шелк встречался с телом. Желание было таким острым, таким физическим, что у него свело живот. Владение: Мой. Только мой. Мысль пронеслась молнией. Этот вид... этот утренний, сонный, уязвимый вид... он был только для него. Случайно? Нет. Судьба. Доказательство его права. Он хотел схватить обе полы пижамы и рвануть на себя, обнажив все, что скрывал этот проклятый-благословенный шелк. Затащить обратно в дом, пригвоздить к только что покинутой постели. Ярость: Кому он еще так показывался? Служанке? Соседу? Вальдхару, если тот вдруг приполз сюда пьяным на рассвете? Черная, слепая ревность закипела в жилах. Он бы убил. Своими руками. За один только взгляд на эту кожу. Стыд:Под напором желания и ярости пробился тонкий, но жгучий лезвие стыда. Он стоял здесь, в своей грязной после ночи одежде, с душой, перепачканной непристойными фантазиями, и смотрел на это чистое, невинное совершенство. Он был осквернением. Но отвести взгляд... было невозможно. Как невозможно перестать дышать. Безумие: Грань между "хочу" и "должен взять" истончилась до паутинки. Он чувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки, чтобы не протянуться и не коснуться. Как ноги готовы сделать шаг вперед, через порог, в его личное пространство, в его утренний покой, чтобы разрушить его навсегда. Мысль о том, чтобы просто толкнуть его внутрь, захлопнуть дверь и сделать то, о чем он грезил ночью, была почти осязаемой. Отчаяние: Он понимал, что теряет контроль. Прямо сейчас. На его лице. В его глазах. Лололошка, с его острым умом, должен увидеть. Должен понять. И это будет конец. Концу доверию. Концу близости. Концу его солнцу. Отчаяние, холодное и тошнотворное, смешалось с огнем желания. Внешне, возможно, прошла лишь пара секунд. Его лицо, благодаря годам тренировки перед зеркалом отцовской библиотеки, сохраняло лишь легкую тень утренней озабоченности. Но внутри бушевал апокалипсис. – Эг... Эграсса? – Голос Лололошки был хрипловат от сна, полон искреннего удивления. Он потёр глаз, и шелк пижамы скользнул еще чуть ниже по плечу, обнажив еще больше кожи. – Что... что случилось? Так рано? Ты в порядке? Ты выглядишь... бледным. Он не видит! Боги, он не видит! – ликование смешалось с новой волной стыда. Его невинность была одновременно спасением и пыткой. Эграссель заставил воздух войти в легкие. Звук получился чуть шипящим. – Лололошка, – его собственный голос показался ему чужим, напряженным. Он быстро опустил взгляд – не на открытую кожу (о, нет, это было бы смертельно), а на ступеньки крыльца, как бы собираясь с мыслями. – Прости... Я... Я не мог спать. Думал о твоем эксперименте. О тех травах. – Он сглотнул, выигрывая время. Маска трещала по швам. – Боялся, что вчерашний корень мог быть не самого лучшего качества. Хотел... хотел предложить сходить еще раз. Перепроверить. Рано утром выбор свежее. – Он рискнул поднять взгляд, стараясь сфокусироваться только на его лице, на глазах, а не на том, что ниже. Но периферийное зрение предательски фиксировало движение шелка при дыхании, тень углубления на животе. Лололошка смотрел на него с легкой долей сочувствия и непонимания. – Эграсса, – он мягко покачал головой, и прядь волос упала ему на лоб. – Ты же перфекционист. Вчерашний корень был идеален, ты сам выбрал. Ты точно в порядке? Ты дрожишь. – Он сделал шаг вперед, на порог, сокращая и без того несуществующую дистанцию. Запах теплой кожи, сна и его, чистый, интимный, ударил Эграсселю в ноздри, как наркотик. Эграссель отшатнулся, как от удара. Его рука инстинктивно сжала складку плаща у груди. – Холодно! – выпалил он слишком резко. – Утро... очень холодное. А ты... – Его взгляд, против воли, скользнул вниз, по открытому вырезу, и мгновенно отпрыгнул обратно к лицу, пылая стыдом. – Ты же замерзнешь! Иди внутрь, сейчас же! – Голос звучал почти панически, с ноткой властности, которую он не планировал. Лололошка посмотрел на себя, как бы впервые заметив свою пижаму. Легкий румянец тронул его щеки. – Ах, да... – он смущенно потянул полы пижамы, но лишь слегка, не закрываясь по-настоящему. – Прости, я не ожидал гостей. Но мне не холодно, честно. Заходи? Кипячу воду для чая. Зайди. Войди в его дом. Пока он в этом. Пока он такой... доступный. Искушение было адским. Но Эграссель видел легкую дрожь, пробежавшую по плечам Лололошки – от утренней прохлады или от его собственного, слишком интенсивного взгляда? Он видел тень смущения в его алмазных глазах. И видел пропасть, в которую он готов был прыгнуть. – Нет! – Он почти крикнул, отступая еще на шаг. – Нет, я... я не могу. Вспомнил... срочное дело. В Башне Архивов. – Он лгал на ходу, отчаянно. – Просто... пожалуйста, оденься потеплее. И... и застегни пижаму. Сквозняк. – Последние слова прозвучали как навязчивая просьба сумасшедшего. Не дожидаясь ответа, Эграссель резко развернулся и почти побежал прочь, не в сторону Архивов, а вглубь пустынных переулков. Его сердце колотилось, как молот, ноги подкашивались. В ушах стоял звон. На языке был привкус крови – он снова прокусил губу, сдерживая стоны. Он добежал до первого темного подворотня и вжался спиной в холодную, шершавую стену. Тело трясло мелкой дрожью, в паху стояла тупая, мучительная боль нереализованного возбуждения. Перед глазами все еще стояло оно: открытая шея, ключицы, живот... Невинное совершенство, выставленное напоказ рассвету. И его. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Не слезы, а тихий, безумный смех сорвался с его губ. Он проиграл. Своему демону. Своей навязчивой идее. Пижама... Боже, эта пижама... Она стала его новым кошмаром. И новой, невыносимо сладкой мечтой. Он знал, что образ этого утра – полуодетый, сонный Лололошка на пороге – теперь будет преследовать его везде. Будет топливом для новых ночей отчаяния и новых, грязных фантазий. И он был бессилен перед этим. Бессилен перед любовью, которая больше походила на смертельную болезнь.

***

Хлопок двери. Стук каблуков Эграсселя по мостовой – слишком быстрый, почти бегущий. Я стоял на пороге, утренний холодок вдруг пробирая кожу сквозь шелк пижамы, и чувствовал себя... глупо. Совершенно глупо. Сначала – растерянность. Что это только что было? Эграсса, всегда такой собранный, пунктуальный, предупредительный... Он выглядел как призрак. Бледный, с глазами, в которых мелькало что-то дикое, незнакомое. И этот его взгляд... Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел... ниже. На пижаму. Мой взгляд упал на расстегнутый ворот, на открытую кожу. Я машинально стянул полы вместе, застегнул одну пуговицу. Жар стыда разлился по щекам. Боже, я же выгляжу как... Мысль оборвалась. Я не привык стесняться своего тела, но перед ним? Перед Эграссой? Это было ново и неприятно. Потом – беспокойство. "Ты дрожишь... Ты в порядке?" – мой вопрос повис в воздухе. Его отшатывание было таким резким, будто я протянул ему раскаленное железо, а не стоял в собственной прихожей. "Срочное дело в Архивах..." – ложь была прозрачной, как этот утренний воздух. Архивы открывались через три часа. И его паническое "Оденься! Застегнись! Сквозняк!"... Оно звучало не как забота, а как приказ, вырванный из самой глубины какого-то ужаса. Что его так напугало? Я? Мысль казалась абсурдной, но щемящее беспокойство поселилось под ребрами. И вот теперь – странное, навязчивое тепло. Я вернулся на кухню, поставил воду на огонь. Руки делали привычные движения сами, а голова была полна им. Эграсселем. Не экспериментами, не формулами – им. Его бледное лицо. Напряженная линия плеч под плащом. Панический блеск в обычно таких спокойных, мудрых глазах. И... то, как он смотрел. Не на лицо. На грудь. На живот. Этот взгляд... он был не просто невольным скольжением. Он был... тяжелым. Насыщенным. Как будто он не просто видел, а... ощупывал меня им. Мысль заставила мурашки побежать по коже, но не от страха. От чего-то другого. Смутного. Тревожного. Любовь? Слово всплыло внезапно, как пузырь воздуха из глубины. Я замер с чайником в руке. Любовь? К Эграссе? Это было... немыслимо. Он был другом. Лучшим другом. Надежным, умным, бесконечно добрым и заботливым Эграссой. Тот, кто всегда знал, где найти редкую траву, кто терпеливо объяснял сложнейшие руны, кто приносил прохладный сок в жару и укутывал плащом на ветру. Чей смех был тихим и теплым, а советы – бесценными. Друг. Только друг. Но... Но почему тогда мое сердце колотится так, когда он неожиданно появляется на пороге? Почему я запоминаю каждую его улыбку, каждый поворот головы? Почему его подарок – эта цепочка с листком – лежит не в шкатулке, а у меня на шее, под рубашкой, и я трогаю ее, когда думаю о нем? Почему его прикосновения – к плечу, к спине, к талии вчера на рынке – оставляют на коже невидимые, но жгучие следы, которые долго не остывают? Почему его паника сегодня утром не разозлила, а... ранила? Будто я сделал что-то не так. Будто причинил ему боль. Я сел за стол, обхватив горячую чашку руками. Чай был горьковат. Как и эта новая осознанность. Это не было похоже на то, что описывали в романах или пели менестрели. Не было легкости, восторга, полета. Была тяжесть. Путаница. Страх. Страх все испортить. Что, если я ошибаюсь? Что, если это просто благодарность? Привязанность? Восхищение его умом и добротой? Но... благодарность не заставляет сердце бешено колотиться при одном его виде. Привязанность не рисует в воображении его руки на своей талии сильнее, чем вчера. Восхищение не заставляет искать его взгляд в толпе и чувствовать пустоту, когда его нет рядом. Любовь. Слово снова ударило, уже громче. Оно было огромным, пугающим и... невероятно нежным одновременно. Любовь к Эграссе. К эльфу. К мужчине. К тому, кто был всегда рядом, как воздух, и кого я... просто не замечал так. А он? Что он чувствует? Его паника... его взгляд... Его бегство... Это было похоже на отвращение? На страх? Или на... что-то еще? Что-то столь же сильное и смущающее, как то, что бушевало теперь во мне?

***

Его внезапное исчезновение оставило не просто недоумение. Оно оставило... щемящую пустоту. И тревогу. Он испугался. Он сбежал от меня. Потому что я был неодет. Потому что я выглядел неприлично. Потому что я... оттолкнул его своей нелепостью? Мысль была горькой. Я вспомнил его слова вчера Вальдхару: "Бережно обращаться с редкими фолиантами". Может, я для него как раз такой фолиант? Ценный, но хрупкий? И мой сегодняшний вид – это как если бы драгоценную книгу бросили под дождь? Но в его взгляде не было осуждения. Там было... жажда. Голод. Как у человека, который видит воду в пустыне и боится, что это мираж. Или я уже сходил с ума? Я встал, подошел к окну. Улица была пуста. Ни следа стремительно убежавшего эльфа. Но я чувствовал его. Его смятение, его страх, его... желание? Оно висело в воздухе, как электричество перед грозой. "Оденься потеплее. И... застегни пижаму". Его голос, сдавленный, почти хриплый, эхом отдавался в ушах. Это был не просто совет. Это была мольба. Отчаянная. Чего он боится, Эграсса? – подумал я, прижимая ладонь к цепочке на шее, к его подарку. Себя? Меня? Или того, что может случиться, если он... если мы... Мысль оборвалась. Слишком страшно. Слишком ново. Но зерно было посажено. Любовь? Да. Странная, пугающая, сбивающая с толку. Но любовь. К человеку, который только что сбежал от меня, как от чумы. И теперь мне предстояло с этим жить. Думать. Анализировать. И, возможно... рискнуть узнать, что скрывалось за той паникой в его прекрасных, мудрых, таких теперь чужих и таких желанных глазах.

***

Обычный день после того утра превратился для Лололошки в сплошное навязчивое эхо. Формулы в лаборатории расплывались перед глазами, заменяясь образом бледного, дико смотрящего Эграсселя. Запах реактивов смешивался с призрачным ощущением его панического дыхания. Каждое прикосновение к цепочке на шее, его цепочке! Отзывалось странным жаром под кожей. Стыд за свою нелепую пижаму и смутное, тревожное тепло от осознания возможных чувств сплелись в тугой узел под ложечкой. Он не мог сосредоточиться. Не мог дышать спокойно. Мысли путались, как клубок раздраженных змей. Когда в дверь лаборатории постучали, Лололошка вздрогнул так, что чуть не опрокинул колбу с фиолетовым раствором. – Входи! – голос прозвучал хрипло. В проеме показалась знакомо блестящая лысина и серо-зеленые глаза под густыми бровями. Вальдхар. – Ло! – рявкнул он привычно, но без обычной хвастливой энергии. Его взгляд скользнул по беспорядку на столе и задержался на осунувшемся лице Лололошки. – Черти бы побрали эти твои склянки! Выглядишь, как призрак после ночи с горгульей. Пойдем выпьем. Освежимся. Предложение ударило, как обухом. Выпить? Сейчас? Когда внутри все перевернуто? Но мысль о том, чтобы остаться наедине со своими хаотичными мыслями об Эграссе, казалась невыносимой. Алкоголь. Туман. Забытье. Хотя бы на время. Жгучий стыд за утро, за свою глупость, за непонятные чувства толкнул его к согласию. Быстро, почти отчаянно. – Да. – Лололошка отшвырнул перчатку, которой только что вытирал пролитый реактив. – Да, Вальд. Пойдем. Только... только далеко не надо. Вальдхар хмыкнул, довольный, но с легкой тенью озабоченности в глазах. Он ожидал отговорок, а не такой стремительной капитуляции.

***

"Старый Гном" был не самым презентабельным местом в Архее, но Вальдхар клялся их медовухой. Дымный, шумный, пропахший пивом и жареным мясом. Лололошку, привыкший к тишине библиотек и лабораторий, обстановка оглушила сразу. Но он не сопротивлялся, когда Вальдхар усадил его за залитый пивом стол в углу и крикнул официантке два самых крепких меда. – Вот так, Ло! – Вальдхар звонко чокнулся тяжелой кружкой с его. – Забыть все эти твои формулы! Мир шире пробирок! Лололошка кивнул, не глядя на него. Он поднес кружку к губам и залпом выпил половину. Жидкий огонь хлынул в горло, обжигая, но принося долгожданное онемение. Он сделал еще глоток. Больше. Еще. Не закусывая. Вальдхар, начавший рассказ о новой "познакомке" у кузнеца, постепенно замолкал, наблюдая, как его обычно сдержанный друг методично и безрадостно опустошает кружку за кружкой. Попытки завести разговор о чем угодно – о рынке, о новом оружии, о слухах из дворца – разбивались о стеклянный взгляд Лололошки и его односложные ответы. – Эй, Ло, полегче, – наконец пробурчал Вальдхар, хватая его за запястье, когда тот потянулся за четвертой порцией. – Ты ж не моряк после годового плавания. Что стряслось-то? Лололошка дернул руку, высвобождаясь. Его алмазные глаза, обычно ясные, были мутными, а щеки горели неестественным румянцем. – Ничего... не стряслось, – пробормотал он, снова наливая медовуху. Голос заплетался. – Просто... выпить хотел. С тобой... хорошо. – Он попытался улыбнуться, получилось криво. Вальдхар нахмурился. Хорошо? Парень едва сидел на табурете. Но допытываться было бесполезно. Он махнул рукой официантке: "Еще два!" Если уж пить, так пить. Может, проспится.

***

Эграссель нашел их через два часа. Он не спал, не ел, скитался по городу, как неприкаянная тень, терзаясь образами утра и ночи. Его эльфийская чуткость и патологическая сосредоточенность на Лололошке привели его к "Старому Гному" безошибочно. Он стоял в дверях, его высокий силуэт резко выделялся на фоне дымной полутьмы таверны. Его светлые волосы казались серебряными в тусклом свете. И глаза... Ярко-зеленые, они метнулись по залу и застыли на Лололошке. В них вспыхнул сначала шок, потом леденящая ярость. Лололошка сидел, облокотившись о липкий стол, подперев щеку рукой. Голова его раскачивалась. Кружка стояла пустая. Шатеновые волосы растрепались, рубашка была расстегнута на пару пуговиц. Эграссель заметил это сразу, и его пальцы сжались в кулаки. Он что-то невнятно бормотал Вальдхару, который мрачно допивал свою кружку. Эграссель двинулся. Бесшумно, как хищник. Его плащ развевался за ним, когда он резко рассекал толпу. Он подошел вплотную к столу. Запах алкоголя и пота от Лололошки ударил ему в ноздри, смешиваясь с его собственным гневом. – Что ты с ним сделал? – Голос Эграсселя был тихим, но таким острым, что даже шум таверны на мгновение смолк вокруг них. Он смотрел не на Вальдхара, а на Лололошкину склоненную голову. Лололошка поднял мутный взгляд. Увидев Эграсселя, его лицо расплылось в пьяной, нелепой улыбке. – Эгррассаа! – протянул он, пытаясь встать и едва не свалившись со стула. – Ты пришел! А я... я выпил... с Вальдом... Эграссель не смотрел на него. Его взгляд, полный немой ярости, был прикован к Вальдхару. – Я спросил, что ты с ним сделал? – повторил он, каждый звук – как удар кинжалом. Вальдхар медленно поставил кружку. Его серо-зеленые глаза встретились с горящими зелеными. – Сделал? – он фыркнул, но без обычной бравады. – Предложил выпить. Он согласился. Сам. И пил, как... – он махнул рукой в сторону Лололошки, – как заправский матрос в увольнении. Не удержал, да. Моя вина. Но не делай из него хрустальную вазу, Эграссель. Он не твой. – Он не в себе! – прошипел Эграссель, делая шаг вперед. Его рука непроизвольно потянулась к Лололошке, как бы защищая. – Ты видел, в каком он состоянии? Ты воспользовался! – Воспользовался?! – Вальдхар вскочил, стукнув кулаком по столу. Кружки подпрыгнули. – Я его ДРУГ, черт возьми! Он захотел выпить – я пошел с ним! В отличие от тебя, я не веду себя как его тень и не пытаюсь его задушить своей "заботой"! Он не мальчик! Он Ло! И он сам решает, пить ему или нет! Пусть даже дурацкое решение! – Друг? – Эграссель усмехнулся, и это было страшнее крика. В его глазах горело презрение. – Ты называешь это дружбой? Напоить его до беспамятства? Ты видел его сегодня утром? Он был... – Эграссель запнулся, сжав губы. Он не мог выговорить, каким Лололошка был утром. Его сокровищем. Его мукой. – Он был не в порядке! А ты... ты просто втащил его в эту помойку! – Я его не втаскивал! – зарычал Вальдхар. – Он пришел сам! И утро... какое еще утро? Что ты натворил с ним сегодня, эльф? Что случилось, что он полез в бутылку, как в спасительный колодец? А? Говори! Лололошка, с трудом фокусируя взгляд, пытался влезть в перепалку. – Ребята... не надо... я просто... выпил немного... Эграсса, я в порядке... Но его голос утонул в напряжении между двумя мужчинами. Эграссель не отвечал на вопрос Вальдхара. Он наклонился к Лололошке, его движения были резкими, но руки, когда он взял парня под локоть, чтобы помочь встать, дрожали от сдерживаемых эмоций. – Мы идем домой, – сказал он Лололошке твердо, игнорируя Вальдхара. – Сейчас же. – Нет уж! – Вальдхар перегородил им путь. Его коренастая фигура внезапно казалась грозной. – Я его доведу. После того, как ты его сегодня... напугал или что там сделал, я не доверю его тебе. Эграссель замер. Его зеленые глаза сузились до щелочек. В них мелькнуло что-то первобытное, опасное. Воздух вокруг них как будто сгустился. – Отойди, Вальдхар, – прошипел он. Каждое слово было обледеневшим. – Я не скажу дважды. Он идет со мной. Они стояли лицом к лицу. Грубая сила против эльфийской ярости, сдерживаемой волей. Вальдхар видел безумие в глазах старого друга. Видел, как тот буквально трясется от желания броситься на него, защищая свое "право" на Лололошку. Он видел и пьяного, потерянного Ло, который едва соображал, где он. Вальдхар сжал кулаки. Каждый мускул кричал броситься вперед. Но трезвая часть ума, та, что видела глубину эльфийского безумия, одержала верх. Прямой конфликт здесь и сейчас мог закончиться катастрофой. Для Ло. Он шагнул в сторону. Медленно. Не отводя взгляда от Эграсселя. – Ладно, – прохрипел он. – Забери его. Но гляди в оба, Эграссель. Если с ним что-то случится... Если твоя "забота" причинит ему боль... – Он не договорил, но обещание в его глазах было красноречивее слов. Эграссель не удостоил его ответом. Он просто крепче обхватил Лололошку, который бессильно обвис у него на плече, и поволок к выходу, не глядя по сторонам, не обращая внимания на любопытные взгляды посетителей таверны. Его спина была прямая, жесткая. Вальдхар остался стоять у стола, смотря им вслед. Он поднял свою недопитую кружку и с силой швырнул ее в каменную стену. Осколки и брызги медовухи разлетелись во все стороны. – Черт! – выругался он хрипло, глядя на липкую лужу на полу. Не знал он про утро. Но видел результат. И видел глаза Эграсселя. Война только что перешла в новую фазу. И он чувствовал себя бессильным.

***

Холодный ночной воздух ударил им в лица, когда Эграссель вынес Лололошку из душной, шумной таверны. Он нес его на руках, как беспомощного ребенка, одной рукой поддерживая под спину, другой – под колени. Тело Лололошки было расслабленным, податливым, голова безвольно запрокинута на плечо эльфа. Запах алкоголя, смешанный с его собственным, чистым ароматом, сводил Эграсселя с ума. Гнев и страх за него клокотали внутри, вырываясь наружу резкими, отрывистыми словами, которые он шипел ему в растрепанные волосы: – Что это было, Лололошка? Что? – Его голос дрожал, но не от холода. – До такого состояния? В этой… помойке? С этим… этим Вальдхаром?! – Имя звучало как плевок. – Ты что, с ума сошел? Ты мог отравиться этой дрянью! Упасть! Потеряться! Его… его могли… – Он не договорил, сжав челюсти. Картины возможных опасностей – пошлых, грязных – мелькали перед его внутренним взором, подливая масла в огонь ярости. – Ты не ребенок! Но ведешь себя как последний…! Он нес его по темной улице, к дому Лололошки, его шаги были быстрыми, почти бегущими. Каждый неверный шаг, каждый стон пьяного парня заставлял его сердце сжиматься. Он тряс его слегка, пытаясь встряхнуть, вернуть хоть каплю осознанности: – Проснись! Немедленно! Как ты мог так… так безрассудно…! Я же… я же волновался! – Последние слова сорвались нечаянно, выдав больше, чем он хотел. Но Лололошка не слышал. Или почти не слышал. Алкогольный туман в его голове колыхался, пропуская лишь обрывки фраз, тон – гневный, резкий, но… знакомый. Голос Эграсселя. И вдруг, сквозь пелену хмеля, прорезался острый, яркий образ. Утро. Холодок воздуха. Эграссель на пороге. Его бледное лицо. Его глаза… такие странные… испуганные? Жадные? Смотрящие… вниз. На расстегнутую пижаму. На открытую кожу. Стыд тогда, смущение… и это странное, щемящее тепло под ребрами. Тепло, которое сейчас, в пьяном забытьи, смешалось с желанием… загладить. Исправить. Сделать так, чтобы этот голос перестал звучать так сердито. Чтобы Эграсса… перестал бояться? Перестал отворачиваться? Лололошка слабо зашевелился на руках Эграсселя. Его мутные алмазные глаза с трудом сфокусировались на резком, напряженном профиле эльфа, подсвеченном лунным светом. На его сжатых губах. На знакомой линии скулы. Бездумно, движимый пьяной смелостью и смутным порывом, он поднял тяжелую руку. Его пальцы дрогнули, коснувшись щеки Эграсселя – легкое, неуверенное прикосновение. Эграссель вздрогнул, как от удара током. Его шаг споткнулся. Он резко посмотрел вниз, в мутные, но пытающиеся что-то выразить глаза Лололошки. – Эг…грасса… – прошептал Лололошка, голос хриплый, заплетающийся. – Про…сти… За утро… За пижа…му… Не… не сердись… И прежде чем Эграссель успел понять, что происходит, прежде чем его разум успел воздвигнуть хоть какую-то защиту, Лололошка потянулся к нему. Его губы – теплые, мягкие, пахнущие медовухой и чем-то неуловимо его – коснулись губ Эграсселя. Это был не поцелуй страсти. Не поцелуй осознанной нежности. Это был пьяный, неуклюжий, влажный и немного неловкий прикосновение губ к губам. Движение ребенка, пытающегося утешить рассерженного взрослого. Или… попытка запечатать извинение там, где слова уже не работали. Но для Эграсселя это был взрыв. Шок парализовал его на месте. Он замер посреди темной улицы, все еще держа Лололошку на руках. Его мир сузился до точки соприкосновения. Тепло. Мягкость. Запах. Ахуеть. Мысль была примитивной, животной, единственно возможной. Он не мечтал. Он не фантазировал. Его губы… Его губы были здесь. На его губах. Реально. Осязаемо. Пусть пьяные, пусть нелепые – но его. За шоком, быстрее мысли, хлынула волна обожания, переходящая в ярость одержимости. Его! Его поцелуй! Его Лололошка поцеловал его! Добровольно! Даже в таком состоянии! Это был знак! Судьба! Его тело отреагировало мгновенно, с животной силой, на которую не было никакого контроля. Кровь ударила в пах раскаленной волной. Член, уже напряженный от близости, от его запаха, от гнева и страха, встал мгновенно и болезненно твердо, упираясь в ткань штанов, будто рвался наружу, к источнику этого невыносимого, райского мучения. Эграссель глухо застонал – звук, застрявший между болью и невероятным блаженством. Желание было всепоглощающим, слепым. Повторить. Не этот детский, невинный прикосновение. Нет. С языком. Глубоко. Жестко. Захватить его рот, почувствовать вкус медовухи и его сущности на своем языке. Втянуть его дыхание, его стон. Прикусить эти губы, оставить синяк, метку, доказательство. Его руки сжали тело Лололошки так, что тот слабо вскрикнул от неожиданной боли. Эграссель почувствовал хрупкость ребер под пальцами, и это лишь подстегнуло безумие – желание сломать и тут же исцелить, обладать абсолютно. Но сквозь этот ураган пробился ледяной клин страха и стыда. Он пьян! Он не соображает! Он не понимает, что делает! Это не его выбор! Это подлость! Пользоваться им сейчас… Это было бы хуже, чем все его ночные фантазии. Это было бы настоящим насилием. Предательством того крошечного доверия, что еще осталось. Мысль о том, что Лололошка может очнуться и понять… увидеть его эрекцию, его дикий взгляд… вызвала приступ паники. И тут же – переживание за него. Его вскрик! Не причинил ли он ему боль? Лололошка слабо заерзал, его дыхание стало поверхностным, тревожным. Алкоголь, потрясение, этот дурацкий поцелуй… Он мог заболеть. Задыхаться. "Он может умереть!" – иррациональная мысль пронзила мозг ледяной иглой. Его обожание смешалось с ужасом ответственности. Эти противоречия – жгучее желание, животный стыд, паническая забота – сшиблись внутри него с такой силой, что Эграссель едва не уронил Лололошку. Он судорожно перехватил его, прижал к груди, чувствуя, как его собственное тело дрожит крупной дрожью. Его член пульсировал, требуя, умоляя, проклиная его за слабость. Губы горели – и местом поцелуя, и кровью от вновь прокушенной в попытке сдержаться губы. – Тихо… – прохрипел он, не узнавая свой голос. Он говорил и Лололошке, и себе, и своему взбесившемуся телу. – Тихо, солнышко… Все… все хорошо. Просто… молчи. Спи. – Каждое слово давалось с невероятным усилием. Он заставил ноги двигаться снова, ускорил шаг, почти бежал теперь к дому Лололошки. Ему нужно было укрыться. Спрятать его. Спрятаться самому. Убрать его от этого мира, от Вальдхара, от собственного безумия. И убрать себя от этого невыносимого искушения – его теплого, пьяного, беззащитного тела в своих руках, и воспоминания о тех губах… на своих. Поцелуй длился мгновение. Но его отголоски – физические, эмоциональные – будут терзать Эграсселя часами. Это была не победа. Это была новая, более глубокая яма в его личном аду, освещенная на мгновение ослепительным, обжигающим светом недостижимой мечты.

***

Дверь дома Лололошки захлопнулась с таким грохотом, что стены содрогнулись. Эграссель, задыхаясь, сжав в руках почти безвольное тело Лололошки, пронес его через прихожую прямо в спальню. Разум кричал «СТОП!», кричал о предательстве, о насилии, о точке невозврата. Но тело, его тело, пылающее от поцелуя на улице, от нестерпимой эрекции, от года сдерживаемого безумия, уже не слушало. Одержимость, как черная приливная волна, смыла последние жалкие остатки сопротивления. Он не положил – бросил Лололошки на кровать. Тело парня мягко отскочило на покрывале. Эграссель навис над ним, его высокий силуэт заполнил все пространство, перекрывая свет. Дыхание Эграсселя было хриплым, прерывистым, глаза – два горящих изумруда в бледном, искаженном страстью лице. В них не было больше ни стыда, ни страха – только всепоглощающий, дикий голод. – Мой… – хрипло вырвалось у него, больше похожее на рычание. – Ты… мой… наконец… Он не стал медлить. Не стал раздевать. Руки, сильные и дрожащие, впились в тонкую ткань рубашки Лололошки и рвали. Пуговицы отлетели, ткань разошлась по швам с неприличным звуком. То же самое произошло с брюками. Лололошка слабо вскрикнул от неожиданности и резкого холода воздуха, его мутные глаза попытались сфокусироваться на безумном лице над ним. Но Эграссель уже не видел его испуга. Он видел только обнаженную кожу – бледную, гладкую, такую желанную. Он набросился на нее, как зверь. Его губы, горячие и жадные, присосались к шее Лололошки, оставляя влажные, темнеющие пятна. Зубы скользнули по ключице, кусая, но не больно – с какой-то странной, неистовой нежностью, как будто он боялся повредить драгоценность, но не мог не пометить. Руки скользили по телу – по ребрам, по животу, по бедрам – сжимая, гладя, царапая ногтями в приступе неконтролируемого желания обладать каждой клеточкой. Он покрывал его тело поцелуями, лихорадочными, влажными, перемежающимися с укусами, спускаясь ниже, к плоскому животу, к линии бедер. Каждый стон, каждый вздох, вырывавшийся из груди Лололошки, подливал масла в огонь его безумия. Лололошка сначала замер. Шок от резкости, от холода, от рвущейся ткани протрезвил его на долю секунды. Он увидел Эграсселя – не друга, а какого-то незнакомого демона желания, с безумными глазами и искаженным лицом. Страх кольнул под сердце. Но… но затем пришли прикосновения. Грубые, но… наполненные такой яростной нежностью, такой тотальной поглощенностью им, что страх начал таять, замещаясь чем-то другим. Жаром. Смущением. И… ответным желанием. Туман алкоголя не рассеялся, но сместился, открывая давно скрытое – то самое тепло, которое он чувствовал утром, то самое смутное влечение, которое он боялся признать. Руки Эграсселя, сжимающие его бедра, его губы, жгущие кожу на животе… Это было страшно, но… не нежеланно. – Эг…ра… – попытался он прошептать, но голос сорвался в стон, когда губы Эграсселя нашли чувствительную точку у него на бедре. Его тело выгнулось непроизвольно, откликаясь на стимул. Этот стон стал для Эграсселя сигналом. Он поднял голову, его взгляд, пылающий, встретился с мутным, но уже не испуганным, а скорее… потерянным взглядом Лололошки. Эграссель увидел там не сопротивление. Увидел принятие. Пусть пьяное, пусть смутное – но принятие. И этого было достаточно, чтобы последние цепи лопнули. Он рывком сбросил с себя одежду. Его тело – стройное, мускулистое, с бледной эльфийской кожей – было напряжено как тетива. Член стоял твердо, почти болезненно, капая предсеменем от невыносимого возбуждения. Он не стал готовить его, не стал искать масла. Его терпение кончилось. Одержимость требовала немедленного, полного обладания. Он раздвинул бедра Лололошки сильными руками. Лололошка вскрикнул – коротко, от неожиданности и резкой боли, когда кончик члена Эграсселя грубо нажал на неподготовленный, тугой вход. Эграссель зарычал, закрыв глаза на мгновение, ощущая невероятную тесноту, жар, сопротивление. – Моя… – прохрипел он снова, и в голосе была и боль, и безумная радость, и мольба. – Моя… чистота… Мое сокровище… Он вдавился сильнее. Лололошка застонал, его пальцы впились в плечи Эграсселя, ноги инстинктивно обвили его талию. Боль была острой, но… странно смешивающейся с нарастающей волной чего-то нового, жгучего. Он чувствовал полноту, невероятную, почти невыносимую. Чувствовал жар тела Эграсселя над собой. Видел его лицо – искаженное наслаждением и мукой, прекрасное и пугающее. – Больно… – выдохнул Лололошка, но не для того, чтобы остановить, а как констатацию. Его руки скользнули с плеч на шею Эграсселя, обвили ее, притягивая его лицо ближе. Это движение, эта нежность посреди вторжения, сломала что-то в Эграсселе. Его жесткость дрогнула. Он замер, погруженный до основания, чувствуя, как Лололошка трепещет под ним. Он открыл глаза. Увидел влажные алмазные глаза, приоткрытые губы, румянец на щеках. Увидел доверие сквозь боль. И его безумие обрело новое измерение – нежность, столь же всепоглощающую, как и его желание. – Лололошка… – его голос сорвался на шепот, полный изумления и обожания. Он медленно, очень медленно оторвал бедра и так же медленно вошел снова, уже не так грубо, внимательно следя за лицом парня. – Моя… моя любовь… – Он наклонился и прикоснулся губами к его губам. Сначала осторожно, вопросительно. Лололошка ответил. Сначала неуверенно, пьяно, затем все глубже. Его губы были мягкими, отзывчивыми. Он поцеловал его в ответ, открыв рот, позволяя Эграсселю исследовать, доминировать. Стон смешался со стоном. Поцелуй стал глубоким, влажным, вкусным – смесь медовухи, соли от пота и чего-то неуловимо его. Эграссель плавился. Каждое прикосновение языка, каждый ответный толчок бедер Лололошки (теперь уже не от боли, а от нарастающего желания) заставляли его стонать прямо в рот парню. Блаженство, острое и сладкое, как нектар, разливалось по его телу. Он чувствовал, как Лололошка обнимает его сильнее, прижимает к себе, его ноги сжимаются на его пояснице. Ритм их движений менялся. От грубых, порывистых толчков Эграсселя к более плавным, глубоким, наполненным не только яростью обладания, но и любовью. Он целовал его между толчками – губы, шею, плечи, соски, шепча бессвязные слова обожания на эльфийском и общем языке: "Ты прекрасен... Мой... Мой навсегда... Никто не отнимет... Люблю... Боже, как я люблю тебя...". Его руки гладили его бока, бедра, ягодицы, не сжимая, а лаская, как самое драгоценное сокровище. Лололошка, хоть и пьяный, отзывался всем телом. Его стоны становились громче, мелодичнее, не от боли, а от нарастающего наслаждения. Он целовал Эграсселя в ответ, когда мог поймать его губы, его пальцы запутались в его светлых волосах, притягивая его ближе. Он не просто терпел – он отдавался. Его тело двигалось навстречу, искало большего трения, большей глубины. Его доверие, его ответное желание были для Эграсселя сильнейшим наркотиком. Когда волна накрыла Лололошки, это было внезапно. Его тело выгнулось в немой гримасе экстаза, пальцы впились в спину Эграсселя, глубокий, протяжный стон вырвался из его груди, смешавшись с рычанием эльфа. Ощущение его внутренних спазмов, сжимающих его член, довело Эграсселя до края. Он вскрикнул, имя Лололошки на губах, и погрузился в пучину собственного оргазма, такого мощного, что белый свет на миг заполнил его зрение. Он кончил глубоко внутри, содрогаясь, прижимая Лололошки к себе так сильно, что тому стало трудно дышать, но он не сопротивлялся, лишь слабо обнимал его, дыша часто и прерывисто. Эграссель рухнул на него, не в силах держаться. Его тело обмякло, дрожа в остаточных спазмах. Он чувствовал тепло Лололошки под собой, слышал его учащенное дыхание, чувствовал запах их смешанного пота и секса. Одержимость не ушла. Она лишь на мгновение утолила свой голод, превратившись в тяжелую, влажную, блаженную усталость. Он поднял голову, смотря в полузакрытые, мутные от усталости и остатков хмеля глаза Лололошки. В них не было ужаса. Было недоумение, усталость, но и… странное спокойствие. – Мой… – прошептал Эграссель на этот раз уже с нежностью, граничащей с благоговением. Он коснулся его разбитых губ своими, легкий, почти робкий поцелуй после всей предыдущей ярости. – Ты… мой теперь? Навсегда? Лололошка не ответил. Его глаза закрылись, дыхание выровнялось, переходя в сон. Но его руки, все еще обвивавшие шею Эграсселя, не разжались. Этого было достаточно. Для Эграсселя, чье сердце билось бешено от счастья и остатков безумия, этого было больше, чем достаточно. Он прижался щекой к его груди, слушая стук его сердца, и закрыл глаза. Ад и рай слились воедино в этой тишине после бури. Он обладал им. И это было так же страшно, как и прекрасно.

***

Новый день ворвался в спальню Лололошки не лучами солнца, а лезвием ледяного осознания. Он проснулся не от света, а от тяжести. Тяжести чужого тела, крепко обвившего его сзади, руки, словно стальной обруч, сжимающей его талию. И от запаха – смеси эльфийского леса, пота, секса и чего-то острого, первобытного, что было чисто Эграссель. Память нахлынула волной – пьяный ужас в таверне, поцелуй на холодной улице, грубость, боль, неистовство, нежность... и эта всепоглощающая, почти мистическая близость. Он замер. Каждый мускул напрягся. Шок был глухим, парализующим. Что он наделал? Что ОНИ наделали?Его ум, всегда такой острый, бешено крутился на месте, не находя опоры. Стыд за пьяную слабость, страх перед силой того, что произошло, смутное щемящее тепло от воспоминания о собственной отдаче – все смешалось в ядовитый коктейль. Он боялся пошевелиться. Боялся разбудить того, кто спал за его спиной, чье ровное дыхание обжигало его шею. Эграссель проснулся от тишины. От ощущения теплого тела в его руках и от пустоты, которая вдруг зияла в его душе, несмотря на физическую близость. Он открыл глаза и увидел затылок Лололошки, напряженные плечи. Его сердце упало. Он боится. Он сожалеет. Мысль ударила, как нож. Воспоминания о ночи – его собственная ярость, грубость, животное обладание – обрушились на него, окрашенные теперь в цвета ужаса. Я разрушил все. Я испугал его. Я стал монстром, которого боялся. Шок от осознания содеянного под смесью безумия и алкоголя был острее любого похмелья. Он хотел втянуться в себя, исчезнуть. Но его руки... они не слушались. Они впились в тонкую ткань ночной рубашки Лололошки (которую Эграссель, в приступе странного стыда, надел на него потом), цепляясь за тепло, за реальность того, что он имел его. Тактильный голод был физической болью, мукой. Отпустить было немыслимо. – Лололошка... – его голос был хриплым шепотом, полным вины и отчаяния. – Я... прости. О, Боги, прости меня... Я... я не хотел... не так... – Он не мог найти слов. Как оправдать неоправданное? Лололошка медленно, очень медленно повернулся в его объятиях. Их глаза встретились. В алмазных глазах Лололошки не было ненависти, но был испуг, растерянность, глубокая усталость и... вопрос. Огромный, немой вопрос: Что теперь? Эграссель не выдержал этого взгляда. Он прижал лоб к его плечу, его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. – Не прогоняй, – вырвалось у него, голос сломанный, детский. – Пожалуйста... Я... я исправлюсь. Я буду лучше. Я буду... каким ты захочешь. Только не уходи. Не оставляй меня. Это был не выбор. Не обсуждение "встречаться или нет". Это был вопль души, сломленной одержимостью и осознанием своей разрушительной силы. Лололошка, все еще шокированный, все еще не понимающий до конца своих чувств, увидел не могущественного эльфа, а раненого зверя, прижавшегося к нему в поисках спасения от собственного безумия. И его сердце, вопреки страху и рассудку, сжалось от жалости... и чего-то еще, очень опасного.

***

С этого дня Эграссель стал его тенью. Не просто другом, не любовником – а неотъемлемой, дышащей частью его существования, зависимой и благоговейной. Взгляд его ярко-зеленые глаза больше никогда не теряли того безумно влюбленного блеска. Когда он смотрел на Лололошку, казалось, весь мир переставал существовать. Это был взгляд обожания, поклонения, абсолютной поглощенности. Он мог часами просто смотреть на то, как Лололошка читает, мешает зелье или ест яблоко, с блаженной, почти идиотской улыбкой на обычно столь сдержанном лице. Тактильный голод. Он не мог не прикасаться. Постоянно. Легкое прикосновение к рукаву, когда они шли. Рука, лежащая на его колене под столом. Пальцы, вплетающиеся в его волосы "просто чтобы поправить". Объятия сзади, когда Лололошка стоял у окна. Поцелуи в макушку, в висок, в плечо – бесконечные, как дыхание. Каждое прикосновение было для Эграсселя глотком воздуха для утопающего, подтверждением реальности обладания. Он впитывал его тепло, его запах, как молитву. Если Лололошка по какой-то причине отстранялся (даже просто чтобы взять книгу с дальней полки), на лице Эграсселя на миг появлялось выражение почти физической боли, мгновенно сменяемое виноватой, умоляющей улыбкой. "Прости, солнышко мое, я просто... не могу иначе". Зависимость и "низкопоклонство". Он жил только для Лололошки. Его собственные исследования, интересы, даже базовые потребности отошли на десятый план. Он предугадывал малейшие желания: Чашка любимого чая появлялась на столе Лололошки раньше, чем тот о ней подумал. Нужные книги материализовались из Архивов, даже самые редкие. Он мыл его пробирки, подметал пол в лаборатории, гладил его рубашки с благоговением, словно это были священные одеяния. "Позволь мне, драгоценный. Я хочу заботиться о тебе". В его речи появились уничижительные нотки по отношению к себе: "Я недостоин тебя", "Ты так терпишь мое общество?", "Скажи, что сделать, мое сокровище? Любое твое слово – закон". Он ловил каждый его взгляд, каждую интонацию, как манну небесную. Он ходил за ним буквально по пятам. В библиотеку, на рынок (где теперь выбирал травы только Эграссель, сверяясь с его списком как со священным текстом), даже в уборную, терпеливо ожидая за дверью. Расставание на несколько часов было для него пыткой, он встречал Лололошку у порога, как после многолетней разлуки, с сияющими глазами и крепкими объятиями. Безумные предложения. Его обожание не знало границ стыда или условностей. Однажды, когда Лололошка, уставший, разминал шею, сидя в кресле, Эграссель опустился перед ним на колени. Он взял его руку, прижал к щеке, его глаза горели странным, почти мистическим огнем. "Ты устал, мое божество", – прошептал он, его голос был низким, хрипловатым от желания. – "Позволь... Позволь мне служить тебе. Я хочу... хочу, чтобы ты сел на мое лицо. Отдохни. Дай мне дышать тобой. Дай мне вкусить тебя. Это будет... это будет высочайшая милость, которую ты можешь оказать ничтожному рабу твоему". В его словах не было пошлости – только экстатическое желание унизиться, раствориться в нем, стать для него всем: подушкой, слугой, источником наслаждения. Лололошка покраснел до корней волос, смущенный и шокированный такой формой "заботы", и мягко, но твердо отказал, что вызвало у Эграсселя лишь глубокий, покорный вздох: "Как пожелаешь, солнышко мое. Я просто хотел облегчить твою усталость". Ревность – Тихий Ужас. Увидеть, как Лололошка разговаривает с кем-то другим – с книготорговцем, коллегой-алхимиком, даже со служанкой – было для Эграсселя пыткой. Ревность пылала в нем адским пламенем. Но он никогда не показывал ее. Внешне – идеальная улыбка, вежливый кивок, возможно, легкая, ненавязчивая рука на плече Лололошки, обозначающая "свой". Но внутри: Его пальцы, спрятанные в складках плаща, впивались в ладони до крови. Челюсть сжималась так, что болели виски. Взгляд, устремленный на "соперника", становился ледяным, пустым, как у змеи, замершей перед броском. В нем читалось одно: "Ты – пыль. Он мой. Отойди или умри". Но ни один мускул не выдавал этой ярости. Только Лололошка, ставший невероятно чутким к его состоянию, иногда ловил это ледяное мерцание в его глазах и чувствовал, как рука Эграсселя на его плече чуть сильнее сжимается на долю секунды. Тогда он старался поскорее закончить разговор. После таких эпизодов Эграссель становился особенно навязчивым, особенно "голодным". Он мог затеять долгую, детальную беседу о совершенно отвлеченной теме, лишь бы удержать Лололошкино внимание на себе, или засыпать его нежностью, тихими признаниями в вечной преданности, как бы смывая следы чужого присутствия. Лололошка жил в золотой клетке безумной любви. Его страх перед силой Эграсселя не исчез, но смешался с острой жалостью, ответственностью и... странной зависимостью самому от этой всепоглощающей преданности. Он был центром чьей-то вселенной. Это льстило и пугало одновременно. Он пытался установить границы, но каждое "нет", каждый осторожный шаг назад вызывал в Эграсселе такую волну немого страдания, такой щемящий взгляд покинутого щенка, что Лололошка неизменно сдавался. Он чувствовал себя и спасением Эграсселя, и заложником его одержимости. А Эграссель... Эграссель молился на него, дышал им, цеплялся за него, как утопающий за соломинку, боясь, что если ослабит хватку хоть на миг, его безумие окончательно поглотит его самого. Его любовь была райским блаженством и адской мукой, и единственным якорем в этом безумии был хрупкий ангел с алмазными глазами, к которому он приковал себя навеки.

***

Тихий рассвет. Первые лучи еще не коснулись ставень, но Лололошка уже проснулся. Привычное тепло – руки Эграсселя, крепко обхватившие его талию сзади, лицо, уткнувшееся в его шею, ровное дыхание на коже. Он не потянулся, не попытался освободиться. Просто лежал, ощущая эту тяжелую, душную безопасность. Алмазные глаза смотрели в потолок, ясные и усталые. Мысли о Вальдхаре, о простом, неотягощенном безумием разговоре, о глотке свежего воздуха – назойливо сверлили мозг. *Нужно выбраться. Хотя бы ненадолго.* Он начал двигаться осторожно, как сапер, разминирующий поле. Скользнул вниз, пытаясь вынырнуть из объятий, не потревожив спящего. Пальцы Эграсселя мгновенно сжались сильнее, во сне застонал, притягивая его обратно. Лололошка замер, сердце колотясь. Затем – снова попытка. Медленно, миллиметр за миллиметром, высвобождая руку, затем бедро... Эграссель хмурился во сне, его дыхание сбилось, рука бессознательно потянулась на опустевшее место. Лололошка, затаив дыхание, уже стоял у кровати. Он быстро, бесшумно оделся – простые штаны, рубашка, плащ. Оглянулся на спящего эльфа. Тот выглядел моложе, без привычного напряжения, но даже во сне его поза была позой обладателя, лишившегося добычи. Чувство вины кольнуло, но желание свободы было сильнее. Он вышел на цыпочках, притворив дверь без щелчка. *** Эграссель проснулся от пустоты. Холодной, зияющей пустоты в постели и в груди. Его руки сжали лишь воздух. Паника, острая и слепая, ударила по вискам. Он вскочил, глаза дико метнулись по комнате. – Лололошка? – Голос сорвался, хриплый от сна и страха. Ничего. Тишина. Сердце бешено заколотилось, в ушах зазвенело. *Ушел. Сбежал. Бросил.* Мысли неслись вихрем. *Испугался. Устал. Нашел другого? Вальдхар?* Имя вспыхнуло как факел ненависти. Он влетел в гостиную, в кухню – пусто. Возвращаясь в спальню, заметил на стуле отсутствие плаща Лололошки. Не просто вышел подышать. Ушел. Надолго. Эграссель схватился за косяк двери, пытаясь вдохнуть. *Не паниковать. Не паниковать.* Он заставил себя подойти к окну, распахнуть ставни. Холодный воздух обжег легкие. Он сканировал улицу – ни единого намека на знакомый силуэт. Где он? *С Вальдхаром.* Уверенность росла, черная и липкая. Его солнышко, его сокровище – с этим грубым, похотливым... *Он мог его обидеть. Обмануть. Увести навсегда.* Картины, грязные и жестокие, всплывали перед глазами. Его пальцы впились в дерево подоконника. Шаги на лестнице. Легкие, быстрые, знакомые. Эграссель резко обернулся. Дверь открылась – Лололошка, с румянцем на щеках от утренней прохлады, глаза чуть ярче обычного. Увидев Эграсселя у окна, он слегка вздрогнул. – Эграсса, ты уже проснулся? – спросил он, стараясь звучать естественно, снимая плащ. Эграссель подошел к нему. Шаги были бесшумными, но в глазах бушевал шторм. Он взял Лололошку за плечи, нежно, но так, что тот не мог вырваться. Его взгляд сканировал лицо, шею, руки – ища следы, знаки, хоть что-то. – Где ты был? – голос был тихим, слишком ровным. – Так рано? Я проснулся... а тебя нет. – В последних словах прозвучала детская обида. Лололошка потупил взгляд. *Скажи правду. Просто скажи.* Но вид напряженного лица Эграсселя, его дрожащих (он это чувствовал!) пальцев на своих плечах, остановил его. – Просто... прогулялся. Воздухом подышал. Голова болела с утра, – солгал он, избегая взгляда. – Один? – Эграссель наклонился чуть ближе. Его дыхание стало чуть чаще. – Ты уверен, что один, солнышко? Может... кто-то тебя встретил? Незнакомый? Или... не очень приятный? – Намек на Вальдхара витал в воздухе. Лололошка почувствовал, как ладони Эграсселя становятся влажными. Он видел, как тот сглотнул, как напряглись мышцы челюсти. Ревность душила его, но он пытался задушить ее в себе, прикрываясь заботой. – Один, Эграсса, – тверже сказал Лололошка, наконец подняв глаза. – Честно. Просто хотелось тишины. И свежести. Эграссель долго смотрел ему в глаза, как бы проверяя на ложь. Затем его плечи чуть опустились. Он выдохнул, но напряжение не ушло. Он притянул Лололошку к себе, обнял, прижав голову к своему плечу. Объятие было слишком крепким, почти болезненным. – Хорошо, драгоценный мой, – прошептал он в его волосы. Голос дрожал. – Просто... будь осторожен. Мир жесток. А ты... ты так хрупок. Так бесценен. Я волновался. Так волновался... – Он отстранился, поймал руку Лололошки, поднес к губам, поцеловал костяшки пальцев. Его губы были холодными. – Ты уверен, что все хорошо? Никто тебя не побеспокоил? Не обидел? – Он смотрел ему в глаза, и в его взгляде была мольба: *Скажи, что он не был рядом. Скажи, что он тебе не нужен.* – Все хорошо, Эграсса, – Лололошка выдернул руку, стараясь не раздражаться. – Все прекрасно. Пойду чай поставлю. Он отвернулся, чувствуя на спине тяжелый, полный невысказанной ревности и страха взгляд. Эграссель не отпустил его мысленно. Он стоял, сжав кулаки, глядя ему вслед, и на его нижней губе проступила капелька крови – он снова прокусил ее до крови, сдерживая крик: *Не ходи к нему! Он тебя погубит! Он отнимет! Ты мой!* *** Вечером напряжение витало в воздухе густым, липким туманом. Эграссель был неестественно внимателен, предупредителен до жути. Он подавал Лололошке чашку, едва тот подумал о чае, поправлял складки на его одежде с благоговением фанатика, его взгляд не отрывался, горячий и требовательный. Каждое его движение кричало: *Посмотри на меня! Дай мне знать, что я нужен! Что он тебе не нужен!* Лололошка чувствовал эту нервозность, эту кипящую под спудом ревность. Он знал, чем это грозит ночью – либо ледяным отстранением и молчаливыми слезами, либо... неутолимой жаждой подтверждения владения. Сегодня он предпочел второе. Для спокойствия. Для мира. И, возможно, из смутного чувства вины за утреннюю ложь. Когда они легли, Лололошка сам повернулся к Эграсселю. Прикоснулся к его щеке. Поцеловал его – мягко, но настойчиво. Это был сигнал. Сигнал и приглашение. Эграссель ответил мгновенно, как будто ждал только этого. Его поцелуй был глубоким, властным, в нем чувствовался голод и остатки дневной тревоги. Он притянул Лололошку к себе, его руки заскользили по телу – не с безумной яростью той первой ночи, но с настойчивой, требовательной нежностью. Каждое прикосновение, каждый поцелуй словно говорил: *Ты мой. Только мой. Никто другой. Забудь его. Чувствуй только меня.* Лололошка отдался. Он знал, что сопротивляться бессмысленно и только разожжет пламя. Он отвечал на поцелуи, двигался навстречу, шептал его имя. Он работал над его удовольствием с почти алхимической точностью, зная каждую точку, каждый стон, каждую дрожь. Его пальцы, губы, тело – все было инструментом умиротворения. Он подчинил ритм ему, откликался на каждое движение, усиливал каждое ощущение. Он *дарил* себя, сознательно и полностью, зная, что это единственный способ утолить сегодняшнюю жажду обладания, единственный способ превратить ревнивого демона обратно в поклоняющегося ангела. Эграссель тонул в этом море намеренной отдачи. Его страх, его ревность растворялись в волнах наслаждения, которое Лололошка так щедро изливал на него. Он стонал, его тело выгибалось, пальцы впивались в спину парня. Он шептал обожания, признания, благодарности, перемешанные с его именем. Он был на вершине, его сознание сузилось до точки соприкосновения их тел, до жара кожи, до голоса Лололошки, ведущего его к пику. Когда волна накрыла Эграсселя, это был взрыв света и тишины. Он крикнул, тело содрогнулось в судорогах блаженства, прижимая Лололошки к себе так сильно, что кости затрещали. Он плакал – тихо, беззвучно, слезами облегчения и безумной благодарности. Лололошка держал его, гладил по волосам, по спине, шепча успокаивающие слова, пока дрожь не стихла, а дыхание не выровнялось. Эграссель лежал, прижавшись лицом к его шее, его тело обмякло, тяжелое и довольное. Но даже в этой истоме, в этом море эндорфинов, тень не ушла. Он поднял заплаканные глаза на Лололошки. – Ты... ты завтра никуда не пойдешь? – прошептал он, голос хриплый от слез и страха. – Обещаешь? Ни к... ни к Вальдхару? Он... он же грубый. Может... нечаянно обидеть. Ты же мой ангел... Такой нежный... – Его пальцы сжали руку Лололошки. – Обещай, солнышко мое? Хоть завтра? Ради меня? Лололошка смотрел в эти зеленые глаза – бездонные, все еще полные слез, полные любви и этого вечного, изматывающего страха потерять его. Он видел, как важно для Эграсселя это обещание, какую пропасть оно закроет хоть на день. И он устал. Устал бороться, устал чувствовать вину, устал от этой тирании любви. – Обещаю, Эграсса, – тихо сказал он, целуя его в мокрые ресницы. – Завтра никуда не пойду. Только с тобой. Эграссель втянул воздух со всхлипом, как человек, выбравшийся из воды. Он прижался к нему сильнее, его тело дрожало от остаточных спазмов и облегчения. – Спасибо... – прошептал он. – Спасибо, мое сокровище... Мое все... – Он замолчал, его дыхание постепенно выравнивалось, переходя в сон. Но даже во сне его руки держали Лололошки так крепко, будто боялись, что обещание испарится к утру. Лололошка лежал без сна, глядя в темноту. Обещание висело на нем тяжелым камнем. Он знал Вальдхара ждать не будет. Значит, снова ложь. Снова нужно будет прятаться. И снова ночь умиротворения ценой еще одного кусочка свободы. Цепочка на его шее, подарок Эграсселя, внезапно показалась ему холодной и тяжелой, как ошейник. *** Утро было хмурым. Лололошка проснулся от шепота. Эграссель уже не спал, он сидел на краю кровати, одетый в простую, но безупречно чистую рубашку и брюки. Он смотрел на Лололошку, его глаза были огромными, тщательно вымытыми от следов слез, но в них все еще плавала тень ночного страха. – Доброе утро, мой свет, – прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. Поцелуй был легким, почти робким. – Как спалось? Ничего не беспокоило? – Спал хорошо, Эграсса, – Лололошка сел, потягиваясь. Он чувствовал на себе этот пристальный, анализирующий взгляд. Эграссель поймал его руку, погладил костяшки пальцев, словно проверяя, целы ли они. – Ты... ты помнишь свое обещание? – спросил он тихо, почти не дыша. – Никуда не уходить? Особенно... особенно не к нему? – Он не произнес имя, но оно висело в воздухе. Лололошка кивнул, избегая прямого взгляда. *Вранье. Сейчас совру снова.* – Помню. Никуда. Буду в лаборатории. Облегчение омыло лицо Эграсселя. Он улыбнулся – солнечно, искренне, как ребенок, которому вернули любимую игрушку. – Прекрасно! Я... я сбегаю в Архивы, найду тот свиток по лунным фазам, который тебе нужен для эксперимента. Вернусь быстро! – Он вскочил, полный внезапной энергии, его движения стали легкими, почти грациозными. Любое задание, любая услуга Лололошке были для него счастьем, доказательством его нужности. – Приготовь мне чай? Я скоро! Он ушел, напевая под нос какую-то эльфийскую мелодию. Лололошка слушал затихающие шаги, чувствуя себя последним подлецом. Он быстро оделся, его сердце колотилось. Он знал, что времени мало. Вальдхар ждал у старого фонтана на окраине рынка, как они условливались мысленно еще вчера. *** Встреча с Вальдхаром была глотком свободы. Грубый смех, простые шутки, разговоры о новом оружии у кузнеца, о глупых слухах из таверны – никакого безумного обожания, никакой тягостной заботы. Лололошка расслабился, впервые за долгие дни его улыбка стала естественной, а не вымученной. Они бродили по менее людным улочкам, Лололошка жадно впитывал ощущение нормальности. Он почти забыл о времени. А время шло. Эграссель, вернувшись со свитком раньше, чем ожидалось, не нашел Лололошки в лаборатории. Чай на столе остывал. Первая волна паники была холодной, как лед: *Он ушел. Нарушил обещание.* Вторая – раскаленной яростью: *К НЕМУ. Он с НИМ.* Эграссель стоял посреди пустой комнаты, его пальцы сжимали драгоценный свиток так, что бумага пошла волнами. Его лицо было каменным, только в глазах бушевал ад. Он не кричал. Не ломал вещи. Он вышел. Бесшумно, как тень. Он знал, где искать. *** Они вышли на небольшую площадь, где Вальдхар показывал Лололошке нового, здоровенного сторожевого пса купца Громова. Лололошка смеялся, слукая пса за ухом, когда почувствовал знакомое покалывание на затылке. Он обернулся. Эграссель стоял в арке напротив. Неподвижный. Его светлые волосы были идеально убраны, плащ лежал безупречными складками. На лице – спокойная, даже мягкая улыбка. Но глаза... Ярко-зеленые глаза были холодными, как глубины ледникового озера. Они смотрели не на Лололошку, а на Вальдхара. Смотрели без ненависти, без гнева. Смотрели, как смотрят на вещь. На препятствие. На пыль. Лололошка замер, смех застрял в горле. Сердце упало. Вальдхар, почуяв неладное, обернулся. Увидев Эграсселя, он нахмурился, его рука инстинктивно легла на рукоять ножа за поясом. Эграссель двинулся. Его походка была плавной, бесшумной. Он пересек площадь, не сводя ледяного взгляда с Вальдхара. Подошел вплотную к Лололошке, словно не замечая Вальдхара. Его рука легла на талию Лололошки – легко, но властно. Притянула его к себе. – Солнышко, – его голос был мелодичным, ласковым, как всегда. Но в нем звенела сталь. – Я принес свиток. Чай, кажется, остыл. Пойдем, я завалю свежий. – Он наклонился, поцеловал Лололошку в висок. Поцелуй был холодным. Его глаза все еще были прикованы к Вальдхару. Лололошка почувствовал, как дрожит рука Эграсселя на его талии. Не от волнения. От сдерживаемой ярости. Он попытался вырваться, но хватка была как тиски. – Эграсса, я... мы просто... – начал он. – Я знаю, драгоценный, – перебил Эграссель, наконец переводя взгляд на него. Его улыбка стала шире, но глаза не потеплели. – Ты же обещал никуда не уходить. Наверное, просто воздухом захотел подышать? И случайно встретил... старого знакомого. – Он снова посмотрел на Вальдхара. Взгляд был пустым, оценивающим. – Все в порядке? Никто тебя не побеспокоил? – Он поднял руку, пальцы коснулись цепочки на шее Лололошки – *его* цепочки. Он поправил ее, будто поправляя орден на мундире. Жест был медленным, подчеркнутым. Знаком собственности. Для Вальдхара. – Ты же знаешь, я всегда волнуюсь за твою безопасность. Вальдхар стоял, как вкопанный. Он видел этот взгляд. Видел дрожь в руке. Видел, как Лололошка побледнел. Он видел всю эту жуткую пантомиму "заботы". Его серо-зеленые глаза метнули молнии, но он сжал зубы. Прямо сейчас он ничего не мог сделать. Не для себя. Для Ло. – Все в порядке, Эграссель, – хрипло сказал он. – Просто псу ухо почесали. Ничего страшного. – Рад слышать, – ответил Эграссель, его голос был сладким, как патока. Он наконец посмотрел Вальдхару прямо в глаза. И улыбнулся. Широко. Искренне. И от этой улыбки, от этого пустого, холодного взгляда, бегущего мурашек пробежало по спине даже у Вальдхара. – Тогда мы пойдем. Мой алхимик устал, ему нужен покой. – Он слегка подтолкнул Лололошку вперед, не отпуская талию. – До свидания, Вальдхар. Береги себя. Последние слова прозвучали не как пожелание. Как предупреждение. Как приговор. Он увел Лололошку, не оглядываясь. Вальдхар смотрел им вслед, его кулаки были сжаты до хруста в костяшках. Он видел, как Эграссель, уже отойдя на приличное расстояние, обернулся. Всего на миг. И снова улыбнулся ему. Той же ледяной, безупречной улыбкой. А потом его рука на талии Лололошки сжалась так, что тот вздрогнул и чуть не споткнулся. Война не закончилась. Она только что перешла в открытую фазу. И Вальдхар понял, что противник гораздо опаснее, чем он думал. Эграссель больше не просто безумный влюбленный. Он был хозяином, охраняющим свою собственность. И он только что дал понять, кто здесь главный. И что будет с тем, кто посмеет посягнуть.

***

Дверь в их общие покои захлопнулась с тихим, но отчетливым щелчком. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом старых книг, трав и лежащим поверх него – тревожным электричеством невысказанного. Эграссель стоял у окна, его профиль был резким на фоне заката. Он обернулся, и привычная улыбка заботы скользнула по его лицу, но не коснулась глаз. Глаза, ярко-зеленые, были как замерзшие озера, скрывающие бурю под тонким льдом. – Солнышко, ну вот почему же ты мне наврал! – голос его был мелодичным, как всегда, но чуть выше обычного. Он сделал шаг навстречу, руки непроизвольно потянулись к Лололошке – поправить воображаемую пылинку на рукаве, пригладить непослушную прядь. – Я начал разбирать те травы с восточного базара, представляешь, там оказался истинский полынец! Чистейший! Я уже выделил эссенцию, она на столе, можешь... – Эграссель. Имя прозвучало не громко, но с такой ледяной четкостью, что эльф замер на полуслове. Рука, уже протянутая к волосам Лололошки, зависла в воздухе. Он увидел его лицо. Не привычную мягкую усталость или сосредоточенность, а каменную маску. Алмазные глаза, обычно ясные и любопытные, смотрели прямо на него, без привычного тепла, без уступчивости. В них была усталость. Глубокая, бездонная усталость, как у человека, несшего непосильную ношу слишком долго. – Что... что случилось, драгоценный? – Эграссель попытался улыбнуться снова, но улыбка получилась кривой, натянутой. Его собственные руки начали дрожать. Он инстинктивно сжал их за спиной. – Ты выглядишь... расстроенным? Кто-то обидел тебя? Скажи имя, я... – Остановись, – Лололошка перебил его. Его голос был тихим, но не дрогнул. Он сделал шаг вперед, не для того чтобы приблизиться, а чтобы выровнять дистанцию, стать на одном уровне. – Просто... остановись на минуту. Эграссель попятился, наткнувшись на край стола. Он чувствовал, как каменеет внутри. Эта интонация... она была новой. Пугающей. – Я... я что-то сделал не так? – прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, детская растерянность, смешанная с паникой. – Утро? Я знаю, я был... излишне обеспокоен. Но это же из-за любви! Из-за заботы! Ты же понимаешь? Я же только... – Я понимаю, – Лололошка сказал это спокойно, но это спокойствие было как ледяная вода. – Я понимаю, Эграсса. Я вижу твою заботу. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я вижу, как ты стараешься. Как ты борешься... с чем-то внутри. Он сделал паузу, собираясь с силами. Цепочка на его шее, подарок Эграсселя, вдруг показалась невыносимо тяжелой. – Но я больше не могу, Эграссель. Я задыхаюсь. – Слова вырывались тихо, но каждое было как удар. – Твоя любовь... она стала клеткой. Золотой, прекрасной, но клеткой. Я не могу дышать, не спросив у тебя разрешения. Не могу подумать о прогулке, не видя страха в твоих глазах. Не могу пообщаться со старым другом, не чувствуя, как твоя рука сжимает меня, как будто я улетучусь. Я устал, Эграсса. Устал до самого дна души. Эграссель стоял, словно парализованный. Его лицо побелело, губы дрожали. Все его существо кричало: Прикоснись! Обними! Убеди, что это не так! Но он видел стену в глазах Лололошки. Стену, которую сам же и возвел. – Я... я исправлюсь, – выдохнул он, голос сорвался на шепот. Слезы, предательские, горячие, выступили на глазах, но он яростно моргнул, стараясь их сдержать. – Я буду... менее навязчив. Буду держать дистанцию. Буду... буду просто смотреть издалека, если так нужно! Только... только не говори, что я тебе не нужен. Не говори, что уходишь. – Он протянул руку, моляще, но не смея коснуться. Лололошка посмотрел на эту дрожащую руку, на лицо, искаженное страхом и безумной любовью. Жалость, острая и знакомая, сжала его сердце. Но за ней шла твердость. Твердость отчаяния. – Я не ухожу, Эграсса. Пока. – Он подчеркнул последнее слово. – Но так больше продолжаться не может. Ни для меня. Ни для тебя. Ты... ты страдаешь. Постоянно. Я вижу это. Твоя любовь... она не просто давит на меня. Она съедает тебя изнутри. Эта ревность... этот страх... эта... потребность контролировать каждый мой шаг... Это... это нездорово, Эграссель. Он сделал глубокий вдох. Самый сложный шаг. Назвать вещи своими именами. – Мне кажется... – Лололошка чуть отвел взгляд, потом снова встретился с его горящими, полными слез глазами. – Мне кажется, тебе нужна помощь. Профессиональная. Не моя. Не Вальдхара. Кто-то, кто понимает... такие состояния. Кто может помочь разобраться в этом... в этом урагане внутри тебя. Помочь научиться... любить иначе. Без этой... боли. Без этого страха. Без этой... одержимости. Он не произнес слова "психолог" или "психотерапевт" напрямую. Но намек был ясен, как колокольный звон в тишине. Состояния. Помощь. Профессиональная. Научиться любить иначе. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Все напряжение, вся паника в Эграсселе сменились ледяным шоком. Слезы замерзли на ресницах. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, маской из белого мрамора. Только глаза, огромные и пустые, смотрели на Лололошку, словно видя его впервые. Или в последний раз. – Помощь? – он повторил слово шепотом, как что-то чужое, непонятное. – Профессиональная... помощь? Ты... ты думаешь, что я... – Он не договорил. Не смог произнести "безумен", "болен", "ненормален". Но это висело в воздухе между ними. Грандиозное, ужасающее обвинение. От того, кого он обожествлял. Он отшатнулся, как от удара, спиной ударившись о стол. Склянки с эссенцией звякнули. Его рука машинально схватилась за край столешницы, костяшки пальцев побелели. – Я... я люблю тебя, – прошептал он, и в этих словах не было прежней страстной убежденности, только бесконечная, щемящая потерянность. – Это... это разве болезнь? Любовь? Желание защитить? Оберегать? Быть рядом? Это... это же свято! Это единственное, что у меня есть! Единственное, что я... что я знаю! Он смотрел на Лололошку, и в его взгляде была не только боль, но и немой вопрос: Если моя любовь – это болезнь, то что же тогда я? И кто ты для меня, если хочешь отдать меня чужим людям, чтобы они... "вылечили" меня от нее? Лололошка видел эту бездну отчаяния. Видел, как рушится хрупкий мир Эграсселя. Жалость снова накатила волной, угрожая смыть его решимость. Он сжал кулаки, чувствуя, как цепочка на шее впивается в кожу. – Любовь не должна быть мукой, Эграсса, – сказал он тихо, но твердо. – Ни для одного из нас. Подумай об этом. Пожалуйста. Он не стал ждать ответа. Не смог бы вынести этого взгляда еще дольше. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Эграсселя одного в тишине, наполненной грохотом рушащихся стен его безумного рая. Эльф стоял, прижавшись к столу, его безупречная маска треснула, обнажив лицо, искаженное немым воплем ужаса и непонимания. Слово "помощь" висело в воздухе, как приговор, а запах истинского полынца вдруг показался ему горьким, как полынь.

***

Рассвет ворвался в спальню не золотым потоком, а серым, усталым светом. Он не разбудил, а вытащил Эграсселя из липкого, кошмарного полусна, где слова "помощь" и "болезнь" кружились вороньем над руинами его мира. Он лежал на спине, руки вдоль тела, пальцы впились в простыню так, что ткань порвалась в нескольких местах. Глаза были открыты, устремлены в потолок, но не видели его. Они видели пустоту. Абсолютную, гулкую пустоту, где раньше сияло солнце по имени Лололошка.

***

Внутри. Как будто кто-то выскоблил его душу тупым ножом. Осталась только холодная, кровоточащая рана и ледяной ужас. Слово "одержимость", брошенное Лололошкой вчера, висело в сознании огромной, пылающей надписью. Он всегда знал, что его любовь – не норма. Но знать и услышать это от него, от своего божества, от смысла существования... Это было иное измерение боли. Это было признание: его обожание – яд. Его поклонение – тюрьма. Его единственная истина – патология, требующая "лечения". Мысль о "чужом человеке", который будет копаться в его больном, извращенном чувстве, заставляла его физически тошнить. Украдут. Разберут на части. Заставят ненавидеть то единственное, что делает его живым. Страх был животным, первобытным. Физически. Каждая мышца была натянута как струна, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Голова раскалывалась – не от похмелья, а от перегрузки боли и паники. Глаза горели, сухие и воспаленные от бессонных слез, которые он сдерживал до хрипа в горле. Сердце билось неровно, то замирая, то колотясь как бешеное. Во рту – вкус пепла и крови (он снова прокусил губу до крови ночью). Он чувствовал себя разбитым, старым, вывернутым наизнанку. Самое страшное – тишина внутри. Тот вечный, навязчивый гул обожания, постоянный внутренний диалог о Лололошке, его потребностях, его красоте – смолк. Осталась только пугающая тишина и шепот: "Он считает меня безумцем. Он хочет меня исправить. От меня хотят избавиться". По отношению к Лололошке. Глядя на спящую спину рядом, он не чувствовал привычной волны обожания, желания прикоснуться, защитить. Чувствовал только ледяное отчуждение и паническую осторожность. Его рука, обычно так и тянущаяся к нему даже во сне, была прижата к телу, словно парализованная. Любое прикосновение – преступление. Любой взгляд – вторжение. Любое слово – ложь. Он боялся пошевелиться, боялся дышать громко, боялся существовать рядом с ним. Лололошка стал одновременно источником невыносимой боли и объектом смертельного страха. Оттолкнет. Окончательно. Если я хоть что-то сделаю не так. Лололошка проснулся не от света, а от напряжения, висевшего в комнате плотнее утреннего тумана. Оно давило на грудь, мешало дышать. Он лежал спиной к Эграсселю, но чувствовал его взгляд. Не любящий, не тоскующий. Пустой. И от этого – бесконечно страшный

***

Внутри Глубокая, тоскливая усталость, как после долгой битвы. Но под ней – острое, режущее облегчение. Он сказал. Наконец. Выпустил наружу тот гнет, что душил его месяцами. Была горечь – от причиненной боли, от вида этого сломленного истукана на другой стороне кровати. Но не раскаяние. Уверенность, хрупкая, но твердая: это было необходимо. Как вскрытие гнойника. И теперь – страх. Страх реакции. Страх окончательного срыва Эграсселя. Страх, что его слова не принесут исцеления, а лишь загонят болезнь глубже. И подспудно – смутная надежда. Может быть, теперь, когда стена иллюзий рухнула, что-то изменится? Может, этот взгляд пустоты – начало осознания? Физически. Тело ныло, будто его сжимали тисками. Голова была тяжелой, мысли вязкими. Он чувствовал каждую точку, где обычно лежала рука Эграсселя – на талии, на груди – теперь там была ощутимая пустота, холодная и неудобная. Привычная цепочка на шее жгла кожу, как ожог. Он хотел ее снять, но боялся, что этот жест будет воспринят как окончательный разрыв. Дышал он мелко, стараясь не выдать своего бодрствования. По отношению к Эграсселю. Жалость – острая, почти физическая. Вид этого сильного, красивого эльфа, превратившегося в дрожащую, замкнутую тень, был невыносим. Ответственность – он нанес удар, теперь должен помочь залечить рану, но как? Осторожность – как с диким, смертельно раненым зверем. Одно неверное движение – и будет срыв, агрессия или полное разрушение. И твердость. Незыблемая. Он не мог позволить себе дрогнуть, пожалеть и вернуть все как было. Это было бы предательством их обоих. Он также чувствовал странное одиночество. Эта комната, эта кровать были наполнены Эграсселем годами. Теперь здесь был только холод и страх. Он сделал глубокий, почти неслышный вдох и повернулся. Их взгляды встретились. Эграссель моментально отвел глаза, будто его ударили. Он резко сел на кровати, спиной к Лололошке, его плечи напряглись до предела. Он не сказал ни слова. Просто сидел, сгорбившись, его дыхание было поверхностным, частым. Лололошка тоже сел. Тишина звенела. Он видел, как дрожат пальцы Эграсселя, сжатые на коленях. Видел неестественную неподвижность его спины. – Эграссель... – начал он тихо, голос скрипел от напряжения. Эльф вздрогнул всем телом, как от удара током. Он не обернулся. – Я... Я приготовлю завтрак, – выдохнул он, слова вылетели сдавленно, торопливо. Он встал, движения были резкими, механическими, лишенными привычной эльфийской грации. Он не посмотрел на Лололошку, прошел мимо, глядя в пол, словно боясь коснуться его взглядом. Дверь в ванную закрылась за ним негромко, но звук прозвучал как хлопок грома в этой звенящей тишине. Лололошка остался сидеть на кровати. Облегчение смешалось с новой волной тоски. Он услышал, как в ванной включилась вода. Не звук умывания. Звук сдержанных, заглушаемых рукой рыданий. Тихих, отчаянных, полных такой бездонной боли и страха, что Лололошке стало физически плохо. Он сжал кулаки, глядя на пустое место рядом. Новый день начался. И он принес не рассвет надежды, а только холодный, серый свет и невыносимую тяжесть разбитых иллюзий и невысказанного горя. Путь к исцелению, если он вообще возможен, начинался не с шага, а с бездны, зиявшей между ними. И Эграссель стоял на самом краю, глядя в эту бездну с немым ужасом в своих потухших, когда-то ярких, зеленых глазах.

***

Прошли недели. Не дни – недели. Время растянулось вязкой патокой для Эграсселя. Каждое утро он просыпался в той же ледяной пустоте, где слова Лололошки ("одержимость", "болезнь", "помощь") звенели, как колокола ада. Но теперь к ужасу и отчаянию примешивалось что-то новое. Изнуряющее одиночество в своей боли. Он пытался заглушить его работой в Архивах, бессмысленным перебиранием артефактов, но тщетно. Безумие его любви не ушло. Оно лишь забилось в самый темный угол души, пульсируя тихой, невыносимой агонией. И Лололошка... Лололошка был рядом, но бесконечно далеко. Живой укор. Живая надежда. Источник невыносимой боли и единственный свет в кромешной тьме. Перелом наступил тихо, в одну из особенно беспросветных ночей. Эграссель стоял у окна их спальни (он теперь спал на узкой кушетке у стены, оставив Лололошке кровать), глядя на луну. Он не спал. Сон приносил кошмары, где его любовь разбирали на части чужие, бездушные руки. Вдруг он услышал сдавленный звук. Обернулся. Лололошка спал. Но сон его был беспокойным. Он ворочался, лицо искажала гримаса страха или боли. Его рука сжала край подушки, пальцы впились в ткань. И он... всхлипнул. Тихо, как ребенок. Звук, полный такой беззащитной тоски, что Эграсселя пронзило острее любого ножа. В этот миг что-то рухнуло внутри. Не стена отчаяния, а стена гордыни. Слепая, эльфийская гордыня, которая кричала: "Я справлюсь сам! Моя боль – мое! Никто не смеет ее видеть!". Он увидел не свою муку, а его муку. Муку, которую он причинил. Муку, которая не закончилась с его молчаливым страданием. Лололошка страдал сейчас, во сне, из-за него. Из-за его неспособности быть нормальным. Из-за его "святой" болезни. Решение созрело не как озарение, а как единственно возможный камень, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть окончательно и не утянуть за собой того, кого он обожествлял. Ради него. Только ради него. Чтобы этот всхлип больше никогда не повторился. Запись к специалисту (он нашел имя через старые, глубоко запрятанные контакты отца – мудрого эльфа, который тоже не справился с болью, но не нашел сил искать помощи) была похожа на подписание смертного приговора самому себе. Он выбрал не мага-целителя, не священника, а человека. Ученого-психиатра из Имперской Академии, славящегося хладнокровным анализом. Эльф боялся жалости. Боялся, что его чувство назовут "прекрасным, но слишком сильным". Ему нужен был скальпель. Даже если он убьет. Первые сеансы были адом. Голый, дрожащий от стыда и унижения рассказ о своей "нечистой", "извращенной" любви. О мыслях запереть, превратить в артефакт. О ночах отчаяния и грязных фантазиях. О ревности, пожиравшей его изнутри. О ледяном ужасе потерять. Он ждал осуждения. Презрения. Диагноза "монстр". Вместо этого он услышал спокойный, аналитический голос: "Опишите чувство, когда вы впервые осознали свою привязанность. Что происходило в вашей жизни тогда? Где был ваш отец? Ваша мать?" И Эграссель, сквозь слезы ярости и сопротивления, начал говорить. О холодной, опустевшей после смерти матери библиотеке-крепости отца. О мальчике, который годами жаждал хоть капли тепла, хоть слова одобрения и получал лишь вежливую, ледяную отстраненность. О том, как его детская потребность в любви и принятии, загнанная в самый темный угол, вырвалась наружу чудовищным, всепоглощающим потоком при виде Лололошки – этого воплощения тепла, ума, жизни, которого ему так не хватало. Он не просто рассказывал. Он перепроживал. Боль одиночества. Гнев на отца. Отчаяние непринятия. И как все это сплелось в один узел с его чувством к Лололошке. Это не было оправданием. Это было пониманием. Медленным, мучительным осознанием, что его "одержимость" – не демон, а искалеченный, запертый в темнице голодный ребенок, который увидел в Лололошке солнце и вцепился в него, боясь навсегда остаться во тьме. Пониманием, что его любовь не свята и не проклята – она травмирована. Работа была каторжной. Каждый сеанс оставляил его вывернутым наизнанку, опустошенным, но с крошечным осколком нового взгляда. Он учился отделять Лололошку-человека от Лололошки-спасителя, на которого он навесил все свои нереализованные потребности. Учился видеть в нем отдельную личность с правом на свободу, усталость, других людей. Учился ловить первые волны ревности и паники до того, как они превращались в ледяной ужас или ярость. Учился дышать. Просто дышать, когда страх сжимал горло. И прикосновения... Прикосновения стали другим полем битвы и первыми шагами к миру. Раньше его касания были: Владением. Крепкие, не допускающие отпора. Рука на талии – обруч. Объятия – клетка. Подтверждением. Постоянные, навязчивые. Касание руки, поправление волос – не для него, а для утоления своей ненасытной жажды подтверждения "Он здесь. Он мой". Страхом. Дрожь в руках – не от нежности, а от животного страха отпустить. Теперь прикосновения Эграсселя к Лололошке были: Настороженными. Как будто он прикасался к святыне, которая может обжечь. Или рассыпаться. Его рука тянулась, но замирала в сантиметре от руки Лололошки, будто спрашивая молчаливого разрешения. Пальцы, прежде сжимавшие как клещи, теперь лишь слегка, неуверенно касались ткани рукава. Каждое движение было осознанным, выверенным, продуманным. Он постоянно сверялся со своими ощущениями: Это для него? Или для меня? Не слишком ли? Не напугает? Краткими. Он больше не мог позволить себе часа не отрывать руку. Прикосновение – секунда, две. Потом осторожное отведение. Как будто он боялся, что его рука, привыкшая к собственничеству, предаст его и сожмет сильнее. Вопрошающими. Он научился... спрашивать. Не всегда словами, хотя и это тоже: "Можно?" – прежде чем поправить воротник. Но чаще – взглядом. Он ловил взгляд Лололошки, и в его зеленых глазах читался немой вопрос: "Дозволено ли?" И лишь увидев малейший кивок, отсутствие напряжения, он совершал действие. Это было мучительно медленно, но невероятно важно. Дрожащими. Дрожь в пальцах осталась. Но теперь это была не дрожь сдерживаемой ярости или страха, а дрожь напряженного контроля над старыми, глубоко въевшимися рефлексами. Дрожь усилия, направленного на то, чтобы прикоснуться правильно. Без боли. Без страха. Без требования. Сосредоточенными на отдаче, а не на взятии: Он пытался прикоснуться так, чтобы это принесло Лололошке комфорт. Легкий массаж висков, когда тот уставал, но только после явного согласия и только столько, сколько было нужно, а не пока Эграссель сам не насытится его близостью. Подать руку, чтобы помочь встать, но тут же отпустить. Накрыть пледом, если видел, что зябко, и отойти, не задерживаясь. Для Лололошки эти новые прикосновения были... потрясением. Сначала – только настороженность. Каждое приближение руки Эграсселя заставляло его внутренне сжиматься, ждать старого захвата, старого взгляда безумия. Он видел напряжение в каждом мускуле эльфа, видимую борьбу, и это было одновременно трогательно и пугающе. Не сорвется ли он снова? Но постепенно, неделя за неделей, сквозь настороженность начал пробиваться робкий росток доверия. Он видел усилия. Видел, как Эграссель буквально ломает себя изнутри ради того, чтобы прикоснуться иначе. Видел боль в его глазах, когда он вовремя останавливал себя. Эти краткие, вопрошающие, дрожащие касания были искреннее любой прежней пылкой декларации. Они были доказательством работы. Доказательством того, что его слова не пропали втуне. Доказательством, что Эграссель борется. Не за то, чтобы вернуть его в клетку, а за то, чтобы научиться любить рядом, а не вместо свободы. Однажды вечером, когда Лололошка сидел, углубившись в свиток, Эграссель молча подошел. Он остановился в шаге. Лололошка почувствовал его присутствие и поднял голову. В зеленых глазах был знакомый немой вопрос и... глубокое уважение к его пространству. Лололошка, не отрывая взгляда, чуть кивнул. Эграссель осторожно, как перышко, положил руку ему на плечо. Не сжимая. Не задерживаясь. Просто... коснулся. На долю секунды. Передавая тепло, поддержку, молчаливое "я здесь, я стараюсь". И убрал руку. В его глазах не было прежнего голода, только тихая, усталая надежда и огромное усилие. Лололошка не сказал ничего. Но когда Эграссель отошел, он невольно потрогал то место на плече, где была его рука. Там не было ни боли, ни отпечатка владения. Было лишь легкое, почти неуловимое тепло. И впервые за долгие месяцы в его сердце, рядом с усталостью и осторожностью, шевельнулось что-то похожее на тихую, хрупкую надежду. Ледяная пустота между ними еще не растаяла, но в ней появились первые, тончайшие трещинки, сквозь которые пробивался свет. Свет тяжелой работы и мужества, на которое способна только настоящая, пусть и искалеченная, любовь.