Общажная хтонь

Поле жужжало под подошвами, как электроплита на максимуме. Горячий воздух качался над травой, пульсировал вместе с дыханием игроков, как будто сама арена вела счёт. Городской турнир. Вокруг — бетонные трибуны, запах гари и остывшего кофе. На табло ещё нули, но уже всё было в минусах: влажность в мышцах, раздражение под лопатками, избыток адреналина. Команда УВРВО — в старой форме: чёрные футболки с серыми полосами, немного облупившиеся, как кожа после солнечного ожога. Леон втягивал воздух ртом. У него пересохло в горле. Шлем давил, как обруч. Лакроссная клюшка казалась не продолжением руки, а её наказанием. Рядом с ним — Никон. Затянутый, сосредоточенный, будто склеенный из жил. Молчит. Только взгляд — тот, что выжигал спину. Чёрный, густой. Слепой и всевидящий одновременно. — Ты готов? — выдохнул кто-то сзади. Леон не ответил. Он не был готов. У него всё внутри пело, вибрировало — не в унисон с мячом, не в ритме победы. Он не хотел быть героем. Он хотел, чтобы кто-то убрал ладонь с его затылка, хотя её там не было. Свисток. Резкий, как пощёчина. Он сорвался с места, как будто не бежал, а падал вперёд. Противники — из какого-то техникума с юга — сразу пошли в плотный пресс. Игрок с длинной шеей и кольцами на пальцах врезался в Леона плечом. Леон сглотнул боль, удержался, подал пас, как учили. Клюшка просвистела воздух. — Быстрее, Серф! — крикнул кто-то. Никон? Снова неразличимо. Голос терялся в гуле. Никон обогнал его — гибкий, быстрый. Его хвост — из двух сплетающихся волокон, тугой, как аркан — выбивался из-под формы. Леон смотрел на спину Никона, как на цель. Даже не мяч был целью. Он — как бы сам не понял, как, — просто хотел быть рядом. Соперник в синей майке врезался в него на повороте. Рёбра затрещали, воздух выбило. Он упал на локоть, пальцы скользнули по земле. Сукровица, грязь, пыль. Кто-то посмеялся сверху. — Неженка, — бросил игрок и уже бежал дальше. Леон не ответил. Зажал локоть, поднялся. Его тошнило. Он снова увидел Никона. Тот повернулся к нему на миг — только миг — глаза хищные, не спрашивающие, а сверяющие. Жив? Леон сделал знак: «да», — и побежал дальше. Игра вгрызалась в них, как песок в глаза. Никон подавал, Никон блокировал, Никон матерился — тихо, отрывисто, без эмоций, как военный врач. Леон не понимал половины стратегии, но действовал по горячему следу. Где был Никон — там был он. Где мяч — там пульс. И вот — снова: рывок. Леон ловит мяч, держит, обходит одного. Второй сбоку, он не успевает. Врезаются. Леон падает. Жёстко, локоть снова, щиколотка скручивается. — Ублюдок, — вырывается у него. Но не он один говорит. Никон налетает как буря. Сносит второго игрока, толкает его плечом, хватает за майку. Клюшка падает. Кто-то кричит. Судья подбегает. — Штраф! Дисквалификация! — Ты его толкнул, мразь! — шипит Никон. — На сломанную ногу! Судья жестикулирует. Кто-то орёт с лавки. Орфей уже встал. Шенти держит голову руками. Леон сидит на земле. Его трясёт. Он смотрит на Никона: тот расправляет плечи, тяжело дышит. Кровь на скуле — не его, кажется. Или его? Пауза. Судья, в итоге, не дисквалифицирует. Только штраф. Никон не смотрит на Леона. Уходит на скамейку. Леон встаёт. Молча. Как будто из болота. Нога болит. Всё тело гудит. И всё же он идёт дальше, до конца тайма. Снова свисток. Счёт — ничья. Они поменялись сторонами. Влажная спина формы прилипла к лопаткам, клюшка ныла в пальцах, как будто жила своей жизнью. Леон хромал, но не уходил. Адреналин то поднимал его выше собственного тела, то сбрасывал вниз, под рёбра, туда, где копилась тошнота. Никон после штрафа сидел в тени, почти не дыша, будто сам себя сдерживал изнутри. Он вышел обратно на поле — молча, без предупреждения, как буря возвращается на круг. Леон не смотрел на него, но чувствовал его. Даже не кожей — под кожей. Тонкий ток между ними, который никто не мог видеть, но каждый, кто был рядом, интуитивно отступал. Следующая атака шла сбоку. Мяч летел быстро, как насмешка, и кто-то из противников — высокий, со странно светлыми глазами — резко изменил траекторию. Леон, уже замахнувшись, не успел среагировать. Почувствовал удар под ребро, как коленом. Тело согнулось. Он потерял равновесие, пошёл вниз, локоть ударился о щиток, дыхание вылетело, словно его выбросили из собственной грудной клетки. Пыль. Сухая, как кость. Леон кивает. Неуверенно. Как будто не ему этот вопрос. Как будто тело — не его. Они добивают матч как на автопилоте. Игра кончается. Кто-то орёт: «НИЧЬЯ!» Кто-то хлопает. Кто-то матерится. Леон стоит у края поля, закусив губу до крови. Всё тело ломит, в ушах гудит. Но внутри — звенит. Он не может понять, то ли от боли, то ли от возбуждения. Никон где-то рядом. Дышит громко. Но не смотрит. Молчание после боя тянется, как после признания, сделанного в ярости. Раздевалка пахнет потом и тканью. Не телами — тканью. Намокшими от игры бинтами, пропитанными майками, сплющенными носками. Всё в этом воздухе вязло, как в усталости после крика. Леон стоял у стены, опершись лопатками, будто держал потолок на своих плечах. Он не двигался. Только глядел в одну точку на полу. Шевельнись — и развалится всё, что он себе наскоро склеил. Мимо проходили члены команды, кто-то с бутылкой, кто-то с окровавленным бинтом. Смеялись, спорили, матерились. Но до Леона никто не дотрагивался. Никон появился последним. Спокойный. Без бинтов. Только слегка вспухшая вена на шее выдавала, что внутри ещё бушует то, что он не сказал. Он подошёл, остановился напротив. Между ними было меньше метра. Но расстояние — вечность. — Ты стоишь, как будто я тебя предал, — тихо, негромко, без нажима. Просто констатация. Леон вскинул взгляд. В глазах — ничего красивого. Ни печали, ни обиды. Только та обугленная точка, в которой всё сгорело и не потухло. — А ты разве нет? — тоже тихо. Даже шёпотом. Но это звучало, как плевок. Никон не моргнул. Просто посмотрел. Долго. Так, как будто пытался пробиться сквозь. Как будто искал в Леоне ответ, которого сам не знал. Его пальцы сжались в кулак, снова разжались. — Это ты просил, чтобы я был тише, — выдохнул он. — Я стал. Но теперь, когда ты молчишь, в голове орёт хуже. Леон оттолкнулся от стены. Прошёл мимо. Почти коснулся плечом, но не коснулся. Он хотел сказать: «Я устал». Хотел сказать: «Мне не больно». Хотел сказать: «Ты мне нужен». Но сказал только: — Лучше бы ты просто играл, Никон. Он не обернулся. Но слышал, как тот остался стоять. Так же, как он стоял сам. Как будто оба ждали, что кто-то из них позовёт. Но никто не позвал.