Электрический пейзаж

Снег ложился на плечи пушистой вуалью, воздух был сухим и звенящим от холода. Молвин кутается в шарф по самые глаза — его нос уже покраснел, а дыхание превращается в белое облачко, как у чайника. Рядом с ним Блс — в лёгкой куртке и осенней шапке, с красными ушами и глазами, щурящимися от мороза. Он утверждал, что "мороз делает мысли яснее", но сам ежился и прижимался к Молвину так, будто хотел слиться с ним в один большой шарф. — А если бы у нас была гигантская кружка чая, мы могли бы в ней купаться, — задумчиво сказал Блс, щекоча губами ухо Молвина. Молвин хмыкнул, пряча лицо у него на груди, и тихо ответил: — С пакетиком размером с подушку? Тогда бы мы были как листы чая, которые завариваются при добавлении горячей воды. — Я и так завариваюсь, когда обнимаю тебя, — театрально простонал Блс, закутывая их обоих в свои руки. Они стояли посреди белого парка. На щеки падали снежинки и в ту же секунду таяли. Молвин перебирал пряди волос Блса, вылезающие из-под шапки, и, даже сквозь ткань, целовал его в макушку. "Оркестр и трубы — Твои замёрзшие губы…" Молвин провёл пальцем по щеке Блса, словно проверяя, не стал ли он сам музыкой в его руках. Блс закрыл глаза, чувствуя себя почти нотой — высокой и дрожащей. "И пусть ты врёшь за нас двоих — Мне всё равно тепло от слов твоих." — Ты же понимаешь, что чай был метафорой, — усмехнулся Молвин. — Всё, что ты говоришь, становится чем-то настоящим, — шепнул Блс. — Мне и правда тепло. "Мне так тепло…" Он прижал Молвина к себе, сильнее, чем раньше. Их дыхание смешалось, тела — почти тоже. "А наверху, смотри, снежок…" — Смотри! — Блс резко поднял голову. — Салют! "Стоим, из груди вырезаем Предметы этих строк…" В небе взрывались цвета, раскрашивая заснеженный парк в невозможные оттенки. Молвин прижался к Блсу, и в груди будто резонировало — не от звуков, от слов, которые они не сказали. "Горизонт изломлен, Электрический пейзаж…" Вспышки фейерверков отбрасывали на снег хаотичные тени — как будто весь мир треснул на стекле и теперь отражал только их двоих. "Отбросит всё И оставит только нас…" В тот момент не существовало ни улиц, ни времени, ни обязанностей. Только их дыхание и снег, что, казалось, шептал свою тишину. "И окна-ублюдки, и твари-фонари…" Фонари вдоль дорожки мигали и тускнели, будто уступая место настоящему свету — от фейерверков, от глаз, полных огня. "Снежинки сжигаем тёплыми щеки…" Молвин провёл тыльной стороной ладони по лицу Блса. Там таяла снежинка, оставляя за собой мокрую полоску. Слишком тёплая кожа. "И током бьются в дымке кубиков-домов Наши пальцы в тонкой паутине оголённых проводов…" Их пальцы переплелись, обнажённые, как провода — тонкие, уязвимые, но соединённые в одно целое. "И шёпот снега, И улыбка тёплых глаз была Электричества сильнее в миллионы раз…" Молвин смотрел на Блса, и фейерверки могли бы не быть — потому что эти глаза освещали весь мир ярче. Он улыбнулся. Снег шептал вокруг, как будто соглашается: да, это и есть тепло. Настоящее. Сильнее любого огня.