О лисах и ласточках

«С древнейших времен, лис сравнивают с человеком. Красив человек, все говорят — мил и обворожителен, как лиса. Нерешителен — его считают недоверчивым и осторожным, как лиса. Любит выдавать ложь за истину — и это его качество сравнят с лисьей лживостью. Тех же, у кого не счесть друзей, обычно именуют вожаками лисьей стаи… Если лиса хочет завлечь мужчину, то чаще всего принимает облик красивой женщины. Если же лис хочет соблазнить женщину, он принимает облик красивого мужчины» - Фэн Мунлун Лед. Полынь. Морошка. Едкий запах дыма. Жгучая смола. Холод пальцев. Мороз в легких. Обжигающее дыхание. Острее, чем клинок. Тоньше, чем лепесток аполеска. Больнее, чем выстрел в упор. Каждое его прикосновение отзывается ноющим эхом в груди. В смутном свете луны его глаза темно-алые, как кровь. Она сжимает медные пряди, прикасаясь губами к холодной коже. Он ловит ее дыхание. Каждый вздох. Грешница. Голос темных матрон вырывает когтями из сладкой дремы. Она раскрывает глаза: кромешная мгла. Сонмы звезд смотрят свыше. Звенящая тишина. Такая, что вот-вот разобьется, как хрустальная ваза. Такая, что слышно, как пульсирует кровь в венах. Как бешено колотится сердце. В горле. Ласточка погибнет вдали от гнезда. Она знала нежность чужих рук, но не тепло родных. На ночь колыбельную ей пела нянечка, укрывая одеялом, вышитым золотыми нитями. Бледная кожа, почти прозрачная. Темно-синие волосы, ниспадающие на плечи. От рук пахло молоком и белыми цветами. Лед пальцев ласкал затылок, напевая о дальних мирах и любви, что выше смерти. Тогда сны были крепче. И чище. Невиннее. Надеюсь, боги наградили вас за праведность? Вздох. Раз-два-три-четыре-пять Птичка дом летит искать Выше облаков держись Охотнику не попадись Всего лишь детская считалочка. Она сжала ткань ночной сорочки: там, где сердце. Попыталась вздохнуть полной грудью. Сковало. Так случалось, когда мысли были слишком громкими. Нужно посчитать до десяти в обратном порядке. Игры с пламенем, что однажды разгорится ритуальным костром. Они были ей по душе. Руки сжимались каждый раз, когда он был слишком близко. Желание коснуться, сжать холодную ладонь, поцеловать костяшки пальцев. Эти шрамы ветвями уходили под плотные рукава. Ей хотелось коснуться губами каждого. Рафинированное безумие. Боги не наградили меня за праведность. Есть вещи непростительные. Есть непозволительные для леди ее положения. Есть правила, которым нужно следовать. Жизненно необходимо. Так ее учили с раннего детства. Как хорошо, что Лайс не видит моих снов. Как хорошо, что не слышит эти мысли. Рассудок ее покинул. Можно винить во всем магнетар. Я не желаю его видеть, это просто какое-то наваждение. Главное, продолжать дышать. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре... Ласточка полюбила лиса.

*

Третий день на Сильване. Она не знала такого холода прежде. Не знала голода, от которого сводит желудок. И усталости, от которой подкашиваются колени. Но самое ужасное не это. Теперь он постоянно рядом. Ее не должно к нему тянуть с такой силой. Или это влечение к смерти? Окуренная дымом костров, воспетая шаманами даль. Мир, где всем правит мертвый снег. Пусть знахарь приложит к сердцу аконит и метеоритную пыль, прочитает ее хворь по звездам, нашепчет на раны и вытащит этих демонов. Или она пропадет.

*

Но это его мир. Дикая Сильвана. Звери, чьи алые глаза горят в ночи. Голодные, жаждущие крови. Непролазные леса. Болота. Бесплодная земля. Холод, забирающийся под одежду. Сырость. Запах костровищ. Когда он был совсем мальчишкой, едва не погиб от лап диких животных. Не в последний раз смерть поцеловала его в лоб. Она его любила, как приемного сына. Пасынка. Нежная мачеха, сжимающая мягкие руки на шее. Но ему хотелось жить. Возможно, слишком.

*

В очаге танцевало пламя. Она так и не смогла сомкнуть глаз. Спустилась вниз. В тусклом свете пламени он казался еще бледнее. А глаза горели багрянцем. Хотелось вернуться в комнату, но он повернулся. Она не смогла сдвинуться с места. Если я улыбнусь, буду вежлива, он не почувствует, как я нервничаю. Возможно, не заметит, как дрожит мой голос. - Вас тоже беспокоит бессонница, Соррет-консье? - Леди Истри, - на лице мелькнула тень улыбки. - Такому, как я, сны даются тяжело. А вот вы должны спать как невинный младенец. - Отнюдь, - вздохнув, она опустилась на последнюю ступень лестницы. - Вот как. Могу я узнать, что вас тревожит? Вы. - События последних дней не дают спокойно сомкнуть глаза. - Понимаю, - он ухмыльнулся. Я ведь даже не лгу. Не совсем. - Вы не рады вернуться на родину? Вижу печаль на вашем лице. - Это смутная радость, - он нервно провел рукой по волосам. - С привкусом горечи. Когда я был маленьким, мне приходилось несладко, леди Истри, - он усмехнулся. - Очень несладко. Убей своих любимых. Челюсть свело. Он поморщился от накативших мыслей. Отвернулся к пламени. Провел ладонью по старому ковру. - Вас что-то гложет, - она не унималась. - Ничего существенного. Не хочу отнимать ваше время и лишать сна. Вам необходимо отдохнуть, леди Истри. Снова отталкивает. Ее злила инертность. Отстраненность. Сдержанность, противоположная буре в ее душе. Она сжала с усилием перила. Хотелось подойти и сказать что-нибудь гадкое, что-нибудь совершенно непозволительное, чтобы смыть это спокойствие с его лица. Смазать эту деланную улыбку. Фальшивую и сахарную до скрипа на зубах. Гадкое чувство: он видит меня насквозь. Знает каждую черточку лица, каждую ужимку, каждую эмоцию, каждое слепое пятно. Каждое слабое место. Как улыбаюсь, когда лгу и когда смущаюсь, как отвожу глаза, когда не могу справиться с собой, как не могу отвести глаз от его губ. Как глубоко дышу, когда пытаюсь успокоиться и начинаю отсчитывать до десяти. Губы едва шевелятся. Каждую слабость видит, как точки на карте. На карте, которую знает уже наизусть. И от этого хочется кричать. Будто слыша ее мысли, он поднимается и подходит ближе. В глазах плещется огонь. Он опускается на колено на уровень ее глаз. Касается ее лица. Осторожно, словно проверяя границы дозволенного. Спрашивая, где проходит красная черта. Не произнося ни слова. Ее больше нет. Кончики пальцев обжигают не хуже пламени. Ледяное лезвие, рассекающее плоть. Она не ощущает, как дрожит. Как предательски замирает сердце. От него пахнет озоном, сырой землей, холодной древесной корой, звездным пеплом, жженым углем, погребальным дымом ... Она касается его губ. Едва-едва. Он шумно вздыхает. Его губы складываются в ухмылку. Надменную и по-юношески едкую: он знал, что так будет. Обжигающий стыд. Её ладони опускаются на его грудь. Лжец. Как бешено колотится его сердце. Фальшивое равнодушие. Она чувствует каждый удар, отзывающийся под подушечками пальцев. Чувствует, как плотно смыкаются его руки на ее талии. Как сминают ночную сорочку. Как он медленно теряет контроль над собой: его руки дрожат. Она звучно выдыхает в его губы. Поцелуй становится глубже. Он не дает ей дышать. Вздох замирает в грудной клетке. Почти пытка. Какого целовать собственного убийцу? Мучительно. Он прикусывает ее нижнюю губу: на грани боли. Мурашки забираются под одежду. Он проводит кончиками пальцев по изгибам ее шеи, будто случайно забираясь пальцами под ворот сорочки. Ей вспоминается тот постыдный сон: лишь на мгновение. Ласточка попалась в лапы лиса. Внизу живота все сжимается в тугой узел. И в это самое мгновение он отпускает ее. Во взгляде читается сожаление, смешанное с виной. Испуг. Он потерял контроль над ситуацией? Непростительная дерзость. Прочесывает пальцами волосы. Это похоже на раскаяние. Он отводит глаза: - Мне не стоило, - сквозь сбитое дыхание слова едва различимы. - Прошу меня простить, это было неуместно. Я не должен был... - Вы трус, - срывается с губ. Она закрывает рот ладонями. Но уже поздно. Обида, помноженная на стыд. Слова повисают в воздухе. Она срывается и сбегает по лестнице вверх.

*

В детстве нянечка ей рассказывала сказку. О проклятом птицелове. Он забредал в звездные сады и крал в сети самых ярких, самых певучих птиц. Они бились в сетях, как неистовые, ранились и гибли. Если съесть сто сердец звездных птиц, поговаривали, можно обрести бессмертие. Или вернуть душу. Заставить биться даже сердце покойника. Но успел ли птицелов собрать всю сотню? И чего он жаждал более всего? Которая я по счету? Первая или последняя? 13, 66, 98? Сегодня руны, высеченные на коже, жгли по-особенному. Темный ритуал. Дымный запах праха отзывался фантомной болью. Верность, защита плода, плодовитость. К горлу подкатила тошнота. Она постучалась, прежде чем войти. Помолвленной девушке непозволительно находиться в покоях другого мужчины. Она ощутила дрожь. Грешница. Жертвенный голубь, летящий в лапы птицелова. - Да, леди Истри, можете войти. Он стоял спиной, глядя в окно. Она не могла видеть лица, но чувствовала: его что-то гложет. Ест изнутри. - Прошу прощения за неуместное поведение, - она перевела дыхание. - Мне бы хотелось обсудить случившееся и расставить точки над и, - едва заметно она переминалась с ноги на ногу, сжимала правой рукой ткань платья. С силой, так, что на внутренней стороне ладони оставались следы от ногтей. - Это моя вина, не тревожьтесь. Ваша честь не пострадает, - его голос впервые казался безжизненным, гулким. - Я назвала вас трусом. - И были правы, - в голосе проявились нотки злости. - Я в самом деле трус, - это звучало, как вызов. Он обернулся. Тусклый сильванский свет нежно гладил его по волосам. Сочилась медь. В глазах блестела тревога. Или уязвимость? Я не могу отвести взгляд. Еще мгновение, и он все поймет. Если уже не понял. Кого я обманываю? Лгать себе — самая неблагодарная вещь на свете. - Не говорите того, о чем пожалеете. - Я не пожалею, - сердце пропустило удар. - Я не могу ничего с собой поделать. Простите мне эту слабость, - Мерцелле захотелось расплакаться. Он подошел ближе. - Я..., - она была готова произнести это. То, что вертелось на языке. Но ее прервали: - Не нужно, - он порывисто закрыл ей рот ладонью. Импульс. Мгновение. Что-то щелкнуло внутри, что не поддавалось логике. Он отдернул руку: - Прошу прощения. Снова унижение. Стыд. - Мерцелла, пожалуйста..., - его голос стал приглушеннее. Он умолял. - Если я не важна вам, просто отпустите. Я уйду и больше не побеспокою, - она выдохнула. - Никогда. Она почувствовала, как он сжал ее ладонь. С силой. Поднес к лицу и осторожно поцеловал костяшки пальцев, затем — запястье. Словно читал мысли. В ушах звенело: взгляд зверя, загнанного в угол. Лиса, угодившего в капкан. Всполох. В его глазах качнулся янтарь. Потемнел. Запах озона, холода, железа притягивал ее. Сейчас он был так близко, непозволительно близко. Шаманское зелье. Она вновь поцеловала его в губы. Резко, будто укусила. Украла то, что не было ее по праву. И он ответил. Все невысказанное растаяло. Она вцепилась в меховой ворот его формы. Он подхватил ее под бедра, жадно прижимая к себе. Дыхание стало прерывистым. Он опустил ее на постель. Десять, девять, восемь, семь... Острее ожога. Его губы коснулись шеи. Она выгнулась: дыхание шумно сорвалось с губ. Мысли путались. Пальцы осторожно касались ее ног, медленно забираясь под шелк струящегося платья. Он поцеловал ее ключицы, едва ощутимо прикусив кожу. Новый вздох — пальцы коснулись внутренней стороны бедра, медленно разводя ноги. Шесть, пять, четыре... Каждое движение и каждое касание отзывалось гулом во всем теле. Он коснулся губами каждой высеченной руны. Каждого ожога. Едкая, пронизывающая боль растекалась по венам. Грешница. Три, два... В его прикосновениях не было растерянности. Выученная нежность. Опытная, чуждая ей самой осторожность. Он знал, куда положить руку, где коснуться, когда отступить, а когда — прижать крепче. Он очертил языком контур шеи, изгибы груди, сосок, едва царапая его зубами. Спустился ниже. С ее губ сорвался гулкий стон. Ощущения заострились до предела и стали похожи на пчелиные укусы. Раз... В голове не осталось мыслей. Только белый шум. Они встретились глазами: последняя граница. И она сдалась. Вновь пойманная ласточка в лапах дикого лиса. И на сей раз — ей не сбежать. Она выгнулась, чувствуя, как его пальцы проникли внутрь. Сдавленный стон отозвался внизу живота. Скрутился в жгут. Пальцы погрузились глубже, заставляя ноги сводить судорогой. Ещё мгновение. И он вошел в нее, заглушив очередной стон поцелуем. Она прижалась к нему всем телом: в висках пульсировала кровь. Сердце билось в горле. Кожа казалась раскаленной добела: болезненной и обжигающей. Руки Дециана сжали бёдра Мерцеллы, притягивая её к себе ещё ближе. На мгновение он замер, прежде чем начать двигаться медленными, глубокими толчками. Его пальцы впивались в мягкую плоть её бёдер, удерживая её на месте, пока он снова и снова входил в неё. Пока она не забыла, как дышать. Резкий, прерывистый крик сорвался с ее губ, застыв в воздухе. Время замерло. Бледный луч света скользнул по ее обожженной коже. Звенел прозрачный полдень. Белое небо легло на пол приблудившейся кошкой. Он обнял ее крепче, чем прежде. Нежным движением убрал локон с ее лица. Хотелось молчать. И скользить кончиками пальцев, исследуя каждый сантиметр его тела. Шрам за шрамом. Царапина за царапиной. Карта жизни/ карта смерти. Карта всего, что ей дорого.