I. Сказ о вавилонском солнце

      В храме тихо и по приятному прохладно. Солнце проникает в огромный зал лишь через распахнутые золотые двери и небольшие окошки, которые находятся высоко-высоко под купольным потолком. А потому в знойный день быть здесь — настоящая благодать. Сонхва думает об этом каждый раз и сегодня тоже. Он не был в храме всего несколько дней, но уже успел соскучиться по запаху благовоний, шарканью ног служителей, по звуку капающего воска на постаменты высоких золотых статуй. Он обходит каждую из семи, оставляя у ног свои дары в виде золотых монет. Но главная цель — это Сарпаниту.              Он помнит, как отец молился ей каждый день, надеясь на то, что богиня подарит ему царского сына, а значит и положение при дворе. Но каждый день его молитвы разбивались, оставляя наложника ни с чем. Тогда, будучи ещё совсем маленьким и несмышлёным, Сонхва не понимал, что может дать молчаливая и неподвижная статуя. И только спустя годы осознание к нему пришло. Надежда. Каждая молитва давала его отцу надежду, а значит и силы жить.              Теперь молитвы дают силы Сонхва.              Возложив с десяток золотых на каменную плиту, он опускается на колени и поднимает голову. Сарпаниту кажется невообразимо огромной, сияющей в редких лучах солнца. Заученные молитвы слетают с губ, делая Сонхва ближе к Богам. Ему чудится, что с легким ветерком его волос касается сама Богиня, отчего мурашки бегут вниз по спине, под лёгкие шёлковые одеяния.              — Сонхва! Сонхва! — раздаётся вдруг звонкий голос за спиной, но Сонхва не дёргается, заканчивая молитву. — Сонхва, вас зовут в…              — Тише, юная Статира. В храме не кричат, не гневи Богов.              Голос Сонхва льётся подобно журчащей воде в источниках. Он открывает глаза, поднимается с колен для того, чтобы поцеловать золотые пальцы на ногах статуи, а после мягко гладит низ своего живота, надеясь на милость Сарпаниту. И если потребуется, он придёт сюда вновь.              — А теперь говори, Статира, — другим, властным голосом просит Сонхва, когда они выходят из храма. Солнце печёт макушку и приходится накинуть на голову тонкий платок, бахрома которого прикрывает глаза.              — Варду царских покоев просили отыскать тебя. Господин в предгоне. Он зовёт вас.              Улыбка трогает губы. Сонхва поднимает глаза к яркому солнцу, а пальцами снова трогает живот. Может быть это знак? Может сегодня Богиня будет к нему благосклонна? Надежда в душе только крепчает. Как и желание.              Пройдя через раскидистые сады и пруды, он вдруг поворачивает не к дороге, которая ведёт к дворцу, а идёт прямо, к яркому и высокому зданию царского гарема. Сегодня здесь шумно, ведь устроены купания во внутреннем дворике. Вода из фонтана льётся реками, а евнухи подносят ещё, обливая обнажённых омег и гамм, а также их бегающих детей.              Сонхва не помнит тот день, когда оказался здесь в первый раз. Но помнит, как быстро полюбил это место. К нему относились как к сыну самой Иштар, ведь уже тогда о красоте его ходили легенды. Все вокруг верили, что если рядом с ними живёт подобной красоты омега, то значит они благословлены на счастье. И уже с юношества Сонхва приходилось брать на себя ответственность из-за чужих надежд. Благо Боги облегчили его жизнь, наделив его доминантными качествами, что сделало Сонхва главным в гареме, настоящей луной. Весь известный мир хотел увидеть оживший миф, но достойны этого были лишь немногие. И ещё меньше было тех, кто могли сыскать любовь Сонхва.              — Наслаждаешься солнцем, Уён? — интересуется Сонхва, спустившись во дворик с каменной галереи. Все вокруг расступаются перед ним, кланяются, пытаясь уловить хотя бы взгляд.              — Скорее прохладой воды, — юноша подбирается к краю фонтана, облокачиваясь на мраморный ободок. Он ярко улыбается, подставляя лицо солнцу, которое попадет во внутренний яркий двор. А потом вдруг тянется к мокрой от воды белой персидской кошке, которая до этого пыталась отогреться, но теперь опять на половину погружена в воду. — Смотри, это чудовище ещё чудовищнее, когда мокрое.              — Оставь мою Звёздочку в покое, — Сонхва мягко касается мордочки кошки и та лижет между пальцев.              — Ко мне она так не относится.              — Потому что ты мучаешь её, глупенький.              Уён дует губы, но лик его светлеет, когда Сонхва наклоняется, чтобы поцеловать. Юркие пальцы оглаживают талию старшей омеги и пытаются утащить за собой в воду.              — Уж нет… Меня ждут, милый. Не сейчас.              Чужие губы снова недовольно складываются, но настаивать Уён не смеет.              Этот мальчишка получил всю возможную любовь Сонхва как только появился здесь. Он оказался трофеем долгого Восточного похода. Когда же Уёна привезли в гарем, то тот шипел и рычал подобно котёнку дикой рыси. Только Сонхва смог приручить юношу, а после обучил всему, что знал сам, приблизив к себе. И вырос Уён избалованным, но ярким, как солнце, и талантливым, как Нанайя. И подобно этой же богине, он был до ужаса любвеобильным. Ему было мало ласк омег и гамм гарема, мало ночей с царевичем Саном, даже самим царём. Похоть и страсть были и остаются его силой. Даже Сонхва уже не может похвастаться подобным задором.              — Обещай принести принца в чреве, — Уён почти-то беспардонно кладёт руку на живот Сонхва, прижимая его обнажённого к себе спиной. Здесь, в покоях главного наложника, на них никто не глазеет. Хотя они оба не стеснялись ласкаться в том же дворе. Как и все обитатели гарема.              — Если только Богиня будет благосклонна ко мне, — Сонхва улыбается и кладёт руку поверх чужой ладони. А после оборачивается, чтобы мягко коснуться губ Уёна. — Не тоскуй тут один.              — Почему же один? Пришла весть о победе в Бактрии, царь велел раздать всем золото и устроить пир. А где пир, там и секс.              — Несносный мальчишка, — усмехается Сонхва, одеваясь в полупрозрачную тунику и подвязываясь поясом. Уён растягивается на мягком ложе, сминая расшитые золотыми нитями покрывала. — Только не смей тащить сюда кого-то. Если придёшь спать, то один.              — Я не смогу уснуть один.              — Возьми Звёздочку с собой.              — У этой кошки привилегий больше, чем у царских омег. Ты слишком строг к ним.              — Я справедлив, — браслеты звенят на тонких запястьях. Сонхва дополняет образ маслами, которые капает в волосы и на кожу. — А их нужно держать в порядке, а то они станут слишком жадными. Как ты.              — Эй! — возмущается Уён, изворачиваясь и подтягивая к себе кошку. Та шипит на омегу, но позволяет себя гладить. — Как ты так можешь говорить о любимой омеге?              — Ты не исправим, — Сонхва наклоняется и целует Уёна в щёку. — Как только Сан вернётся из Бактрии, я пожалуюсь на тебя.              — Я сам на тебя пожалуюсь!              Когда Сонхва наконец приходит к покоям старшего наследника, то солнце постепенно клонится к закату. Варду обходительно омывают ему ноги, не разгибая спин, а только потом открывают массивные двери, пуская вовнутрь просторных покоев. Здесь уже где-то горят свечи, стоят ванночки с розовой водой и на полу валяются влажные от пота и воды полотенца.              — Я заждался тебя, моя луна, — доносится нежный голос из-за спины и Сонхва расплывается в улыбке. Пальцы альфы сжимают ткань на бёдрах, натягивая её в районе паха.              — Ты же знаешь, что гарем нельзя оставить ни на минуту. Твой отец слишком разбаловал их.              — Отец стареет и любит, чтобы его ласкали и обольщали. И он уверен, что может добиться этого только через золото и подарки.              — Во времена моей молодости он не был так щедр и просто брал, что хотел, — Сонхва поворачивает голову и ведёт носом по чужой щеке, после чего ловит мягкие губы своими, утопая в сладком поцелуе.              — Не говори так, душа моя. Ты ещё молод.              — Хонджун, я помню день, когда ты родился. Мне было десять. А тебе уже двадцать пять. Арифметика проста, мой господин.              То, что Сонхва старший из всех омег в гареме не является тайной. Всех ныне живущих там омег и гамм он лично встречал, кого-то обучал, любил и хоронил. За почти тридцатилетнее пребывание в стенах дворца многое, что случилось и с ним, и с империей. Но всё ещё не нашлось той омеги, которая смогла бы заменить его. Здесь он не олицетворение богини, он и есть богиня.              — Надеюсь, что евнухи не давали тебе скучать, пока меня не было, — с огоньком в глазах говорит Сонхва, толкая Хонджуна на подушки широкого ложа. Он забирается следом, усаживаясь на крепкие бёдра.              — Я не подпускал их к себе, — пальцы царевича скользят от колена по бедру и под тунику, сжимая ещё не налитый кровью член. Сонхва выдыхает шумно, прикрывая глаза от удовольствия. — И ласкал себя сам, представляя тебя. Мне никто не нужен. Только ты.              — Глупый мальчишка… Стоило спуститься в гарем и выбрать кого-то. Любая омега и гамма будет только рада возлечь с тобой. Родить тебе сына.              — Я слышу в твоих словах тоску, моя луна, — Хонджун немного понижает голос и развязывает пояс, чтобы снять с плеч тунику, обнажив божественно прекрасное тело. Но взгляд тут же цепляется за толстую полоску шрама внизу живота. Пальцы невольно касаются его. Сонхва вздрагивает, как не вздрагивал с Уёном. Потому что прикосновение альфы иные. — И, кажется, я знаю причину твоей печали…              — Это в прошлом, мой господин.              — Если бы ты только сказал о том, кто сделал это. Я бы преподнёс тебе его голову, а кровью удобрил сад.              — Я уже сотни раз говор, что это пустое. Лекари сказали, что моё чрево зажило и я смогу выносить дитя. Но дело в другом, — Сонхва поднимается и ткани спадают окончательно. Спустившись за вином, он отходит к приоткрытым резным балконным дверям. Вавилон за ними шумен и огромен. — В том, что я уже не молод, а тебе нужен здоровый наследник.              Сонхва хитрит и пытается уйти от разговора о нападении семилетней давности. И ведь получается. У него получается семь лет скрывать то, что его пыталась убить царица, мать Хонджуна. Властная и горделивая женщина, сумевшая родить только одного ребёнка, делает всё, чтобы у неё не появилось конкуренток и конкурентов. Однажды она упустила одного, а у царя в итоге появился ещё один сын, который правда лишился отца-омеги через два месяца после рождения. Она убирала одну царскую омегу за другой, используя своих людей в гареме. И тогда, семь лет назад, вновь отдала им приказ, решив, что Сонхва затмевает её слишком сильно. Неизвестно, хотела ли она убить Сонхва, но точно пыталась добиться того, чтобы тот никогда не смог родить. Лекари обещали, что рана затянется и Сонхва сможет выносить дитя, но вот прошло семь лет, а всё, что у него есть — это молитва и надежда. Наследник же Хонджуну нужен уже сейчас.              — Не хочу детей ни от кого, кроме тебя, — шепчет Хонджун, подобравшись со спины. Он ласково убирает чёрные как тёмная ночь волосы и целует в шею. Сонхва мягко улыбается. — Хочу просить отца поженить нас. Хочу, чтобы ты носил мою метку.              — Глупости это всё, — мягко говорит Сонхва, разворачиваясь. — Тебе нужна царица, а не гаремный раб. Слышал, что к тебе хотят сватать царицу из Македонии и дочь фараона. Не отказывай им.              Сонхва делает шаг в сторону, но вдруг оказывается резко прижат к тем самым дверям. Бронзовый сосуд падает на пол, разливая красное вино по белому мрамору. Хонджун жадно целует, кусает за губы, а ладонями сжимает бока до синих пятен. По затылку бегут мурашки, когда альфа рычит в поцелуй, явно недовольный политическими разговорами сейчас. Но Сонхва не теряется, как это было бы с молоденькой омегой, а берёт всё в свои руки. Он сжимает длинными пальцами затылок, оттаскивая Хонджуна от себя как щенка. И тот вдруг скулит, подавляемый омегой.              — Не теряй терпения, — шикает Сонхва и его подкрашенные чёрные глаза загораются огнём.              — Не хочу слышать пустые разговоры, когда ты рядом, — Хонджун дёргает головой, чтобы освободиться от хватки. А потом перехватывает ладонь и целует нежную кожу, наслаждаясь мгновением ласки. Гон всё сильнее дурманит разум альфы, Сонхва видит это в глазах напротив. А потому и решает отложить разговор о политическом браке на потом.              — Тогда не будем отвлекаться, мой господин.              Сонхва обходит его, покачивая бёдрами, заставляя золотые украшения звенеть. Забравшись на ложе вновь, он разводит коленки в сторону, откровенно предлагая себя. И взгляд Хонджуна темнеет окончательно. Воздух в покоях тяжелеет, и высокие своды будто начинают давить на голову. Потому что всё сужается до одной только постели и двух людей, которые любят.              Пальцами Хонджун тянется к завязкам на своих штанинах, пытаясь разобраться с ними, когда подбирается ближе. Но вдруг останавливается, когда в обнажённую грудь упирается ступня. Хонджун тут же целует её, закидывая себе на плечо.              — Знаешь, по Вавилону ходит поговорка: «Не дашь — не получишь», — хитро говорит Сонхва, наклонив голову. Волосы его ниспадают по плечам.              — Откуда тебе знать, о чём болтают в городе, когда твои чудесные ножки, — и снова целует рядом со щиколоткой, — почти тридцать лет не ступали по земле вне дворца?              — Не обязательно выходить из комнаты, чтобы увидеть весь мир.              — Диковинный ты, — усмехается Хонджун. Он опускает чужую ногу и целует коленку, потом другую, а затем резко переворачивает Сонхва на живот и ставит на те самые колени. Омега же сначала приподнимается на локтях, но падает на грудь, стоит Хонджуну с жадностью провести языком меж ягодиц.              — Мой господин!..              — Сам же говорил. «Не дашь — не получишь».              Сонхва густо краснеет и жар скользит по шее вниз, заставляя сжаться. И Хонджун смеётся, чувствуя сокращения мышц губами. Смазки выделяется много, и он собирает её языком, толкаясь вовнутрь омеги. Сонхва кажется ему горячим, ещё больше желанным. Собственный член уже болезненно тяжёлый и хочется прикоснуться к себе, облегчить ощущения. Но сейчас чужое удовольствие в приоритете. Да и к тому же не может оторваться, закатывая глаза, когда чувствует, что смазка начинает капать на постель и течь по подбородку. Сонхва больше не зажимается и он открыт перед ним.              А потому Хонджун добавляет ещё и пальцы, толкая их в Сонхва. Тот сопровождает это стоном, роняет голову на подушки и кончает через несколько таких движений, содрогаясь телом. У него нет сил сжиматься, а потому альфа с отвратительно пошлым звуком слизывает всё то, что успевает собраться. Оттого ноги Сонхва дрожат сильнее. Хонджун поднимается выше, чтобы поцеловать за ухом.              — Надеюсь, что моя луна была довольна и…              Закончить не успевает и протяжно стонет, стоит Сонхва только толкнуться назад, бёдрами о бёдра. А потом Хонджун вдруг резко оказывается на смятых подушках и покрывалах. Сонхва сидит на пятках, смотря на него хищно. И подбирается ближе плавно и медленно, подобно пантере, которая выслеживает свою добычу. Даже глаза дикие. В постели его доминантные качества просыпаются с возбуждением, и ещё никому в этом дворце не удавалось их задавить. Когда-то отец рассказывал, что дед Хонджуна был доминантным альфой, но к счастью Сонхва был ещё совсем мал, чтобы стать его наложником.              Сонхва стаскивает с Хонджуна последний элемент костюма и перекидывает свою длинную ногу через его бёдра. Но садится он так, чтобы иметь возможность свести коленки, а чужой член зажать между своих бёдер. С губ Хонджуна тут же срывается стон, когда чувствует приятное, такое нужное сейчас трение. Поза для Сонхва до ужаса неудобная, приходится откинуться назад и упереться руками о ноги альфы и использовать исключительно силу таза для того, чтобы двигаться. Но откровенное блаженство на лице Хонджуна придаёт ему сил.              — Ещё немного и грозный господин, будущий властитель Азии, заскулит как щенок, — нашёптывает Сонхва, зная, как подобное действует на Хонджуна. Тот краснеет, кожа становится горячей. Предстоящий гон всё ближе. — Хочешь, я скажу, что сделаю с тобой, когда гон спадёт через несколько дней, а?              — Омега… луна, ну же, — Хонджун заторможено моргает, а взгляд становится затуманенным. Ещё немного и вместо гона он может упасть в пространство, очевидно задавленный собственной омегой.              — Ты будешь хорошим маленьким господином и получишь мой член в себе. Так уж и быть, твой отец не узнает о том, каким бывает его сынок. Хотя не слукавлю, сказав, что и он грешил подобным.              Сонхва замедляется в своих движениях, сжимает внутренние части бёдер плотнее, чувствуя себя приятно липким и мокрым от чужой смазки. Собственный член снова наливается кровью от частого трения. Теперь эти движения заставляют дрожать ещё и Сонхва. Руки его слабеют, голос предательски срывается на стоны. Он бы так и свалился, если бы не Хонджун, который с рыком толкает омегу назад, переворачивает и тут же толкается в него. Сонхва смеётся от резкости Хонджуна, но тут же сжимается на горячем члене. Внизу живота приятно ноет и с губ снова срывается молитва Богине.              — Не смей молиться, когда я трахаю тебя, — Хонджун вдруг дёргает Сонхва за волосы, удерживает ладонью под подбородком. Омега охает, стонет, сжимаясь сильнее. — Сейчас я твой Мардук.              — Он покарает тебя за подобно-ах! — Сонхва дрожит сильнее, когда Хонджун двигается в нём до шлепков кожи о кожу.              — Плевать, — тяжёлое дыхание опускается на шею Сонхва. Он чувствует опасную близость чужих зубов. Но отвлекается от мысли о метке, когда ладонь альфы ложится на низ живота. — Плевать на Богов, пока я чувствую, какой ты здесь горячий.              — Хонджун…              — Да, зови меня по имени, — губы целуют за ухом, вниз по шее, плечо. — Хочу, чтобы ты молился только мне. Чтобы я был твоим богом.              — Ненасытный мальчик, — смеётся Сонхва и Хонджун толкает его между лопаток, вынуждая упасть на постель грудью, но продолжает держать за тёмные пряди.              Больше они не говорят, тишину в покоях разрезает только тяжёлое дыхание, хлюпающие звуки и хриплые стоны. Хонджун двигается отрывисто, почти не замедляясь, а Сонхва вдруг теряет всё своё самообладание, позволяя альфе владеть собой полностью. Всегда так было. Ещё в первую ночь, когда царь привёл его к сыну для первой близости, Сонхва понял, что это его альфа. И что здесь он только ради него. Ради Хонджуна и его наследия. Ни царь, ни его второй сын, ни кто-то из гарема не сможет затмить для него Хонджуна.              Он — его солнце. Его смысл жизни.              Когда возбуждение дурманит голову сильнее, Сонхва тратит все свои силы на то, чтобы сжаться для Хонджуна. Тот стонет громко в потолок и кончает, сжав пальцами округлые бёдра Сонхва. Тот же вновь беззвучно обращается к Сарпаниту, но даже молитва не задерживается на его губах, когда Хонджуну вгоняет член глубже, завязая внутри омеги узел. Сонхва содрогается в оргазме, не таком ярком, как в первый раз, но более долгом, дурманящем.              — Полежим немного, — шепчет в затылок Хонджун, укладывая Сонхва на бок. Тот вздрагивает каждый раз, когда узел внутри двигается. Но расслабляется, стоит Хонджуну прикрыть ладонью живот и соответственно шрам.              С губ Сонхва слетает что-то похожее на согласие, и он прикрывает глаза. Но мысли роятся в голове, не давая успокоиться.              — Когда приезжает твой брат? — тихо спрашивает он через несколько минут.              — М-м?.. Через полторы недели прибудут первые воины и обозы с трофеями. После этого дня через два-три Сан с войском.              — Будет праздник?              — Конечно. Отец уже приказал готовить город к торжеству. Почему спрашиваешь?              — Чтобы понимать, готовить ли новые покои для новых наложниц и наложников…              — Отец говорил про нескольких. Даже сам сын бактрийского сатрапа, — Хонджун мягко ведёт по волосам рукой, чтобы случайно не лечь на них, не сделать больно.              — Сын сатрапа?              — Даже не смей снова говорить о других, — и пальцами разворачивает голову омеги к себе, смотрит так внимательно. — Мне никто не нужен кроме тебя. Если не ты, то значит никто.              Сонхва улыбается мягко и кивает, ловя губами лёгкий поцелуй. Впредь он будет молчать о своих планах. Если всё получится, то Хонджун получит наследника и Сонхва примет его, будет любить как своего ребёнка. Лишь бы его солнце продолжало светить.