сердце в объятиях

я стал старше 

и привык просыпаться уставшим. 

притворяться бесстрашным, 

быть надежным и важным, 

делать вид, что не плавится башня.

— песня про кота, soltwine 

арсений курит уже вторую подряд, аристократично зажимая большим и указательным пальцами сигарету, почти театрально выгибая кисть и пытаясь фильтр от нервов не раздавить. получается с трудом. кажется, что у него вообще всё в последнее время получается с трудом — и с людьми коммуницировать, и сессию закрывать, и работу работать. у него слегка кружится голова, ноги становятся ватными — вот-вот, кажется, и упадёт. но держится всё равно. назло. назло привычному никотину, который обжигает лёгкие и ударяет в голову. арсений думает, что сигареты — это пауза. пауза между постоянной жизненной гонкой, участником которой он стал не совсем по своему согласию. его поставили перед фактом — вот такая жизнь, живи, пожалуйста. да даже «пожалуйста» забыли сказать. просто выкинули — как выкидывают маленьких детей в открытое море, чтобы они учились плавать в процессе. арсений вот тоже учился плавать в процессе — и кролем, и брассом. и баттерфляем даже — арсению и он оказался по плечу. но жизнь всё равно была всегда выше на пару голов. арсений никогда не мог до неё дотянуться, даже умея всё и сразу. жизнь не интересовалась его умениями — она просто текла. так, как течёт горная река, которую не могут остановить ни камни, ни люди, ни засуха. горная река всё равно продолжает течь. а арсений всё равно продолжает жить. вокруг — тихий шорох улицы. далёкий стук трамвая, редкий шум машин, мокрый асфальт после дождя. он отражает тусклый свет фонарей. сигарета в пальцах тлеет медленно. свежий петербургский воздух принимает едкий никотиновый запах так же стойко, как и арсений принимает все испытания. все, но только не тревогу. внутри давит тяжесть, сердце бьется слишком быстро, дыхание сбивается, и кажется, что грудь вот-вот сожмёт кто-то сверху. арсений думает, думает, думает. потом опять думает, шипя, когда дотлевшая до фильтра сигарета неприятно обжигает пальцы. арсений на ватных ногах доходит до мусорки, выкидывает окурок и опускается на ближайшую лавку, прикрывая глаза. буквально на секунду. на долю секунды. в голове набатом бьётся тупая фраза, которую он сказал на очередных посиделках у серёжи в квартире. она бьётся без остановки и всё никак не хочет из головы уходить. эта фраза — как заноза под кожей. не видно, но ноет. не вытащить. арсений говорит себе, что эту фразу уже все забыли, что никто не предал ей значения — ну да, немного дурацкая, но неужели только он говорит дурацкие фразы? конечно, нет. через минуту друзья уже обсуждали чужой плейлист, а арсений продолжал держать в голове то, как звук его голоса отбивался от стен — кажется, даже они от его глупых слов хотели смеяться. серёжа вот постоянно вбрасывает похожее. но он забывает о факте существования этих слов через секунду. он на них не зацикливается, не задумывается о значении, не думает долго о том, изменилось ли чьё-то мнение о нём после этой фразы. он просто не думает. это для него — пустышка, которая ничего не значит. ну фраза и фраза, ну было и было — именно так он однажды сказал загоняющемуся по очередному пустяку арсению. и арсений бы рад согласиться. принять то, что да, не все и не всегда говорят ебать возвышенные фразы, которые подходят по контексту, как влитые. что у всех бывают «коммуникативные неудачи», про которые им рассказывали на одном из семинаров. что невозможно всегда говорить что-то абсолютно прекрасное и подходящее. мир же не рушится из-за этого. конечно, мир не рушится — думает арсений. мир вообще устойчивый пиздец — до тупых фраз маленьких человечков, которые ходят по этому миру, ему нет никакого дела. да и до самих человечков, если честно, тоже. но вот личный мир арсения всё-таки рушился — в этом серёжа ошибался. его мир медленно рушился каждый раз, когда собственные губы говорили что-то не то. что-то не так. вот и сейчас арсений опять погружается в тот злополучный момент, когда сказал херню. и каждый раз, когда он думает о нём, внутри рушится какое-то крошечное здание. наверное, на здании было написано «уверенно чувствовать себя с людьми». он никогда этого не умел. старался, конечно. но не умел. когда река жизни выбрасывала его на берег, она не объясняла, как коммуницировать с другими человеками, которые веками ходят по миру. не объясняла. вот арсений и не умел. парень нащупывает в кармане пачку, открывает её и почти цепляется пальцами за новую сигарету, когда слышит позади шаги. арсений кидает быстрый взгляд на одни конкретные окна многоэтажки, возле которой он сидит. эти окна на восьмом этаже светятся то фиолетовым, то жёлтым, то розовым светом — арсений знает, что там, за ними, друзья обсуждают что-то, сплетничают — возможно, и об арсении, но ему хочется верить, что нет, — крутят бутылочку, пьют мартини и выбирают, на правду они будут отвечать или действие выполнять. арсений знает, что им там спокойно и хорошо. а вот арсению — нет. на лавочку справа опускается человек в капюшоне и с кучей колец на пальцах. опускается, ставит локти на бедра и поворачивает голову. голову с совершенно зелеными, конечно, глазами. лесными. успокаивающими. — ты чего ушёл? — антон двигается ближе, так, чтобы бедра едва-едва сталкивались, и пальцы на пробу опускает на арсеньевское колено, стуча по нему легко, отбивая какой-то ритм, который понятен только ему. арсений шумно выдыхает и качает головой. — да что-то… душно. дует ветер, забираясь под легкое худи, которое арсений впопыхах натягивал на голое тело в серёжиной ванной. парень обнимает себя руками за плечи и на антона упорно не смотрит. знает, что один взгляд глаза в глаза — и расколется. — а если честно? — антон двигается ещё ближе. он спокойный очень — и этим своим спокойствием парень заряжает будто бы и арсения заодно. заземляет. — а если честно — то невозможно дышать, — арсений поворачивает к антону голову и утыкается в родное и знакомое плечо лбом. мысли, стучащие в голове, успокаиваются. не совсем, не полностью и не абсолютно, но всё равно успокаиваются. — не хочешь поговорить? — антон не давит — арсений его за это очень любит. бесконечно сильно, бесконечно громко и бесконечно тихо. просто очень любит. — по хуйне загнался, — шепчет. шепчет, перекрывая шёпотом мягкий майский ветер. — из-за девчонок? — антон оглядывается — на улице темно, людей вокруг почти нет, — и кладет руку на чужую спину, сжимая мягкую ткань арсеньевской кофты не сильно, но ощутимо. — из-за того, что опять говорю пиздец много и не думаю нихуя о том, что говорю, — арсений говорит это скороговоркой, зарываясь лбом в родное плечо сильнее и скуля едва слышно. антон замирает на мгновение. замирает, а потом цепляется рукой за чужую талию, обхватывая хрупкое тело и притягивая ближе. принимая. — арс, — антонов голос звучит где-то сверху. пачка сигарет жжётся в кармане, кулак до сих пор сжимает зажигалку, дыхание до сих пор прерывистое и сбитое. арсений чувствует, как волнами накатывает паника. словно ты стоишь в воде по колено и видишь, как на тебя несётся огромная волна с пеной сверху и с жуткой улыбкой. волна знает, что ты себя не спасёшь. и что никто не спасёт. — арс, — знакомый голос пробивается сквозь пелену на глазах, сквозь сбитое дыхание, сквозь ощущение, что ты тонешь. но арсений не тонет. арсений сидит на лавочке, сжимает в руках зажигалку, глубоко дышит и чувствует, как его обнимает антон. — ребята даже не заметили ничего, серьёзно, — арсений цепляет внимание за антонов голос. только за него. — тебе часто кажется, что люди запоминают любую твою фразу, сказанную невовремя или невпопад, но это не так, слышишь? — антон поднимает руку с родной спины к таким же родным щекам, обхватывая их и приближаясь ещё немного. — правда в том, что никто не знает, что именно ты хотел сказать. никто не знает, как ты хотел это сказать и хотел ли вообще. арсений наконец поднимает на антона глаза, сталкиваясь ими с лесом. бескрайним тёплым лесом, который горит даже в темноте. арсений бы очень хотел уметь так же гореть. в любой темноте, в любой непонятной обстановке, в любом казусе или в любом кризисе. светить. антон однажды сказал ему, что на самом деле арсений светит, просто не замечает этого сам. арсений отдает всё хорошее, что долго копил внутри, держится с людьми на позитиве и оптимизме и улыбается широко. курит только по праздникам. или не только — он разжимает руку случайно, потому что пальцы уже подрагивают от напряжения, а антон сразу натыкается взглядом на красную зажигалку. — ты же… — арсений вдыхает прерывисто и опускает голову, готовясь к тому, что его будут ругать. он опять разрушил идеальный образ. вот чёрт. — эй, арс, всё хорошо, — антон суетится, потому что замечает стремительное изменение чужого настроения. — у меня дома лежат. я редко. я только по особым случаям, тох, — арсений, искренне пытаясь не, всё равно начинает оправдываться. — всё хорошо, арс, — антон притягивает арсения к себе в объятия — парень падает в них, как влитой. так, как будто только там ему и место — в этих больших, тёплых переплетениях рук. вместе с дыханием на ухо. — я понимаю тебя. не осуждаю совсем, арс. тоже сам постоянно курю, ты же знаешь. арсений знает. конечно, знает. антон всегда пахнет табаком и спокойствием. арсений к этому запаху привыкает. арсению этот запах очень сильно нравится. и антон, кстати, тоже. — как ты сейчас? — арсению кажется, что парень хочет добавить в конце что-то приторно-милое — родной, солнце, милый, — но осекается. помнит, какие у арсения с этими обращениями отношения. арсений особенно ценит, когда кто-то запоминает какие-то мелочи. самые дурацкие, самые крошечные и незначительные. но запоминает ведь. — следующие три дня буду возвращаться мыслями не только к той тупой фразе, но и к этому моменту, — арсений растягивает губы в улыбке. не вымученной, не натянутой, а искренней. антон держит арсения крепко, словно боится, что тот снова провалится внутрь себя. пальцы осторожно касаются позвоночника — точечно, будто по карте, и каждое новое прикосновение говорит трепетное: «я здесь. я с тобой». арсений это чувствует. очень хорошо чувствует. в груди ещё что-то тянет, но весь он постепенно расслабляется. мир словно перестаёт на парня давить. — ты дыши, — антон шепчет не на ухо, а куда-то в висок, пока губы касаются волос. — просто дыши, а я рядом буду. и арсений дышит. сначала — рвано, потом — медленно. он сжимает ладонью антонову руку. тёплую, надёжную, живую. ослепительно живую. эти минуты он позволяет себе не держаться. не быть сильным, не собираться в кучу, не притворяться, что всё в порядке. он позволяет себе сидеть на лавке, подтянув ноги к телу, утопать в родных объятиях, глубоко дышать и за человека напротив крепко хвататься. — клянусь тебе, ребята вообще не придали ей никакого значения. совсем-совсем, — арсений кивает легко, выпутываясь из объятий и сталкиваясь лбом с антоновым. — я люблю тебя, помнишь? — у антона голос уже более размеренный — он знает, что от арсеньевской тревожности так просто не избавиться. но он знает, что арсению становится легче. арсению становится легче и арсений помнит, что его очень сильно любят. и этого достаточно.