Колыбельная ангела

Его руки холодные. Холодные-холодные, как у мертвеца. Ивану страшно, что однажды сравнение станет реальностью. Что однажды ему захочется оплакать, а он не сможет, ведь, кажется, у него есть только эта искусственная улыбка, растянутая пальцами перед зеркалом. По худым предплечьям расползаются некрасивые кляксы гематом от инъекций, чернеющие в полутьме комнаты поветрием крошечных бездн. Иван касается их аккуратно, как научился касаться уветливых цветов, будто исследуя расплывчатые контуры и чувство, подскакивающее в груди от ощущения бархатной кожи, схоже не обладающее четкими границами, а потому проливающееся на органы и конечности рыхлой дрожью. То, как Тилл, не знаючи, позволяет ему дотронуться, не дергаясь, не отскакивая от него, точно от кипятка, непривычно, искусственно, как обманчивые грезы, но волнующе. Оттого хочется блуждать так строго приструненными до сей поры ладонями везде, где он жаждал: скатиться с вершинки кадыка во впадинку ключиц, чуть сжать щеки, сморщив мордашку, взъерошить волосы, надавить на мягкую мочку большим и указательным… Любопытно, но интереснее, когда Тилл реагирует на его поползновения, пусть всклокочено и ершисто, не разделяя его восторг, но тем поглаживая мечту Ивана быть им замеченным. Потому возбраняет себе эту тягу, комкая ее, как лист бумаги с неудачными строками несозревших песен. Трубки тянутся от обессиленного, слишком юного для пережитых страданий тела ядовитыми змеями; одна — прямиком от ошейника, заколачивающего его свободу в гроб, надетого, как на бешеного щенка, чтобы, если очнется, любая попытка сбежать грозила удушьем. Но разве по силам было бы ему вообще бежать? Иван не отрицает возможность — с упрямостью Тилла, с его горячностью он смог бы ползти даже на сломанных ногах. Всегда не подчиняющийся, скалящий зубы, он совсем на него, Ивана, безжизненно послушного, как марионетка, не похож. Иван ложится рядом, скромно ткнувшись носом в плечо, поджав колени и просунув пальцы в промежутки меж чужими — держащий, но не удерживаемый в ответ. Даже дышит совсем тихо, будто Тилл в любой момент может проснуться, пихнуть его пяткой в бок, брезгливо вытереть руки и отвернуться. А он жутко не желает оставлять его в этой комнате наедине с тисками бездушных стен, насекомоподобным писком инопланетных приборов и тьмой. Писк ему особенно не нравится. Тошнотворный, оставляющий гудки эха в голове, он надоедает, раздражает и словно зудит под кожей роем ползучих тварей, побуждая расчесать ее до царапин. Зажмурившись, Иван все равно терпит поражение в строительстве барьера против досаждающего звука и все больше волнуется, что он потревожит Тилла, вновь скрутит в его разуме жесткую пружину бессонницы, которая не даст ему расслабиться и вынудит упущенные дремой часы проступить синевато-серыми следами около глаз. Пусть даже так, против воли, но ему нужно выспаться. К тому же Ивану по душе разглядывать и запоминать, каковы черты его лица в безмятежности, и он эгоистично жаждет укрупнить эти мгновения. Потому он поет. Поначалу едва слышно, будто пальпируя почву, которая ненароком может оказаться хрупче яичной скорлупы, и наблюдая за Тиллом, вглядываясь, не моргая, пока становится совсем уж невмоготу. Уверенность в ласковом голосе крепнет, мелодия точно согревает воздух и укрывает их узорчатым одеялом, связанным из чутких слов. Стерильно серая комната, где пахнет, как в десятках подобных, горечью препаратов и детскими страданиями, крохотно оживает и теряет долю внушаемого страха, который после долгих лет не ощущается мгновенным ужасом, но все еще барахтается трепетом в животе. Иван обнаруживает, как приятно петь для Тилла, пусть он и не догадывается о радушии его жеста, о добрых прикосновениях и, быть может, все еще пугающе пристальном, но лишенном грубости взгляде, в котором он — красивый талантливый юноша, с острыми языком, взором и костяшками, которые ощутимо (с, безусловно, такой сладкой для Ивана болью) врезались в его скулы; и даже больше, чем юноша, — целая вселенная, его собственный неизведанный рай, единственная рана, что ноет, единственная нужда, что мучает. Ни игрушка, ни питомец, ни чей-то эксперимент и инструмент для развлечений, только Тилл. Тилл, Тилл, Тилл. Как хочется бесконечно смаковать его имя, крутить на кончике языка, рассасывать, будто вкуснейшую конфету, звать и видеть, как отзывается, вплетать в текст каждой песни, чтобы в каждой он жил, чтобы никогда и ни за что его существование не исчезло без следа, даже когда исчезнут они сами. Иван так увлекается, что не успевает заметить надвигающуюся беду; его голос обрывается резко и неожиданно, когда по спокойствию чужого лика пробегает рябь. Тишина повисает над ними комком, а слова застревают в горле костью, больно упираясь в нежную полость. Писк приборов гудит, чудится, еще громче и мерзко ворочается в солнечном сплетении, когда Иван напряженно отсчитывает секунды, не зная, что произойдет в следующую. Но ладошку Тилла держит все так же — любовно крепко, боясь, что отберут. Его глаза приоткрываются осоловело; словно свинцовые, веки так и норовят упасть обратно, а из-за влажной пелены трудно даже разглядеть цвет радужек. Они пусты — эмоции будто все еще дремлют, оставляя сосуд очей красивым, но полым и бессмысленным. И все же… Смотрят они прямо на Ивана (или правильнее сказать, что на Ивана они лишь направлены?), отчего и жутко, и радостно. Прямо на него — чудо, не иначе. Пусть так, пусть неосознанно, но Иван впервые впитывает образ колючих глаз не как второстепенный персонаж с незначительной ролью, не как призрак, не как обделенный ребенок, с которым играют в затянувшееся «сделаем вид, что его нет», а как человек, который существует, которого видят, который чем-то — пусть уродством, пусть пугающими глазами и фальшивой улыбкой — зацепляет взгляд. Это длится недолго: будто проиграв в битве, веки Тилла все же опускаются, лицо разглаживается до былой умиротворенности, и краткий миг их зрительного (и все же одностороннего, как предполагает Иван) контакта гаснет. Иван улыбается, испытывая свое счастливое отчаяние, и мгновением позже продолжает петь…

───── ◉ ─────

Послеобеденное свободное от занятий время Иван проводит всегда похоже. Сценарий может несколько разниться, но его смысл идентичен и крутится вокруг одной лишь персоны. Он притворяется его тенью, неотступно шагая, куда бы Тилл не пошел, будто меж ними натянута леска. В этой зоне, которая, очевидно, призвана создавать для питомцев иллюзию беззаботности и свободы — высокое безбрежное небо, кучерявые деревья, но всегда немые (ибо здесь нет ветра, как и плохой погоды), везде, куда ни глянь, ворсистый зеленый ковер с вкраплениями цветов, — тепло; теплее, чем в лишенных такого многообразия красок зданиях. Иван смотрит на других обитателей Анакт Гарден, что увлечены своими играми или приносящими удовольствие хобби, для коих нет другого места в тесном расписании каждого воспитанника. Они кажутся в своем большинстве веселыми и жизнерадостными — кажутся детьми, мир которых полон развлечений, будто на их коже нет меток, будто под белой одеждой не прячутся порезы и синяки. Среди них Иван находит и Мизи, и Суа, захваченных бегом друг за дружкой. Он не завидует им, как и никому другому. Как можно, если его досуг в разы приятнее, даже если с ним никто не играет и не говорит? Ведь он — именно он! — составляет Тиллу компанию, хоть и знает, что вряд ли дарит ею наслаждение. Но хорошо и то, что его не выгоняют, а терпят, свыкнувшись с его манерой следовать хвостом, как свыкаются с существованием какого-нибудь знакомого или родственника, раздражающего по причине и без. Тилл корпит над рисунками, плотно заполняющими кремовые листы его потрепанного блокнота. Черкает, перерисовывает, что-то бормочет. Так сосредоточенно, что Иван сам тише мыши и скромно сидит рядышком, поворачивая голову туда-сюда, как болванчик, чтоб уж не слишком досаждать взором. Трава щекочет босые ноги; Иван специально снял обувь, чтобы чувствовать себя чуть ближе к Тиллу, будто даже такая незначительная, но разница была барьером меж ним — одним из многих существующих. Он старается сосредоточиться на этом ощущении, чтобы не допустить какую-нибудь оплошность, например, не задеть стопу Тилла, которую он то вытягивает, то поджимает под себя, сгорбившись над блокнотом. А ведь хочется жутко; ладони до сих пор помнят, как осязалась его холодная мягкая кожа… Тилл не слишком прячет свои художества от нежеланного компаньона, но и, конечно, не спрашивает у него оценки. Потому подглядывать вполне законно и Иван не манкирует возможностью изучить небрежные монохромные линии карандаша. Где-то на этих страницах хранятся, как и в сердце Тилла, образы Мизи. Там даже есть Суа, да и другие воспитанники, что просились стать моделью юного творца (он пыхтел, кривился, но редко отказывал). Нет только Ивана. Он не видел никогда, по крайней мере. И все же… Вглядываясь в глаза нарисованных существ, Иван будто смотрит в зеркало, лицезря знакомые бездонные ямы. — Кто это? — спрашивает, не справившись с любопытством, придерживающим брыкающийся разум за уздцы. Тилл останавливается, крутит между пальцами карандаш, будто решая, стоит ли ответить или сделать вид, что ничего не слышал, а Иван — бесплотный фантом, который — конечно — не говорит. Но все же произносит: — Ангелы. Рассказы о Боге и рае сопровождают каждого ребенка с ранних лет, скормленные вместе с завтраком, обедом и ужином, введенные в вены жгучими растворами, облепившие мозг сказками-проповедями. Но Иван в первый раз видит, чтобы кто-то изображал небожителей, да еще и так, в далеком от светлого обличии. — Ангелы? Его голос звучит изумленно-недоверчиво, и уязвленный тем художник, видно, принимает сказанное за насмешку, потому фыркает, скалится и дергает плечом в попытке отстраниться, а лучше вообще захлопнуть блокнот и сесть куда подальше. — Я их слышал! И тут же, зло выдохнув и насупившись, что оправдывается, замолкает, нахохлившись, как наэлектризованный шарик, который опасно трогать. Иван больше ничего не спрашивает, только косится на рисунки и чувствует, как неспокойно сердце, как что-то крутит внутри и как вздрагивают уголки губ. Он не похож на ангела, у ангела должны быть светлые глаза. Но он не против остаться хотя бы в таком искаженном образе в памяти Тилла. А Тилл, повернувшийся так, чтобы не видеть Ивана даже на периферии, прикусывает кончик карандаша, который час мучаясь от мысли: почему у его ангелов голос Ивана и Ивана глаза…