reunion in a lucid dream

Пощёчина не удивляет Тилла. Удивляет сила, с которой её наносит Урак. Его рука с треском врезается в щёку Тилла, обжигая кожу. Цепи на его шее звенят, в каждом ударе — чистое насилие. Кляп бесполезен — он не глушит боль. Он — испытательный манекен, кукла с разбитым фарфоровым лицом. Сними кляп, ублюдок. Тогда он покажет Ураку, как на самом деле избивают людей до смерти. В конце концов, Урак останавливается. В ушах Тилла звенит кровь, лицо будто прижгли к открытому пламени. Он с трудом открывает один глаз — второй, похоже, не слушается. Позади Урака у двери переминаются два охранника. По протоколу, победителей Alien Stage запирают до тех пор, пока риск для их безопасности не будет устранён. Они, наверное, не ожидали, что главным риском окажется один из своих. — Ты меня разочаровал, — говорит Урак. Классическое начало. — Кроме первого раунда против того ноунейма, ты не показал никаких способностей в этом сезоне. Такие низкие рейтинги. Все думают, что твоя победа — случайность или что я подкупил участников, чтобы подстроить бои. Ты понимаешь, как это выглядит для меня? Тилл закрывает глаз. Слушать этот бред нет смысла. Следующий удар точен, бьёт в грудь, сминая лёгкие. Тилл захлёбывается, пытается вдохнуть, но не может пошевелиться. Ни сказать, ни двинуться. — Ты победил по удаче. Тебе повезло, что предыдущий победитель самоуничтожился. Тебе повезло, что первый бой был с той мухой. И тебе повезло, что Иван— Ярость Тилла вспыхивает мгновенно, ослепляя. Он бросается вперёд. Кандалы на шее и лодыжках вцепляются с яростью. Урак вне досягаемости. Пошёл ты. Пошёл ты. Глаза горят. В соседней камере кто-то зверски вопит. Ты не имеешь права произносить его имя, не смей, не смей, ублюдок. Одним чётким движением Урак хватает его за челюсть и резко поднимает голову — для лучшего контроля. Тилл ничего не видит. Лицо мокрое. — Всего одно упоминание — и ты теряешь разум? Пошёл к чёрту, пошёл к чёрту, пошёл к чёрту. — Ты испытываешь моё терпение. Хватка Урака крепнет. От нехватки воздуха и искажённого лица должно быть не по себе, но сегодня Тиллу плевать. Всё это не имеет значения. Ему нужно только одно: чтобы кто-то снял этот чёртов кляп — или чтобы Урак ударил чуть выше и левее, и закончил всё. — У тебя хватает дерзости думать, что твоя жизнь принадлежит тебе? Тебя щадили на каждом шагу, и ты думаешь, это даёт тебе право поступать, как хочешь? — Голос Урака срывается на шёпот. — У тебя даже нет всей информации. Что-то в этом изменении тона — как тонкая игла, вонзившаяся в самую суть гноящейся отравленной раны внутри Тилла. Он пытается снова сосредоточиться на Ураке, понять его. Но Урак — чистый лист. Каждое его слово — загадка. Хватка ослабевает. Урак отступает назад, опускается в кресло. Одного взмаха руки достаточно, чтобы охранники закрыли за собой дверь. Теперь они снова вдвоём. Как в начале. Исток. — Это последний шанс, который я тебе даю, — говорит Урак.

***

51. Аплодисменты. 52. Кровь. Она впитывается в его обувь. В следующий раз придётся выходить босиком. 53. Спонсоры предпочитают его чище. Им интересна смена имиджа: раньше — бунтарь, теперь — кукла. Как неожиданно. Даже Лука не проявлял такой глубины обаяния и таланта. Лирика звучит ласково, сладко. Он почти её не помнит, только баллы. На этот раз он не даёт сопернику набрать и десяти очков. Придётся выступить лучше. Он может. Он должен. 54. Свет обжигает. Иногда, когда он бродит по бессонной ночи, единственное, что может унять боль — это холодное стекло, прижатое к щеке. Скоро он будет свободен. Он справится. Нужно лишь стараться лучше — просто, блядь, лучше, и тогда всё закончится, он будет свободен. Спонсоры хотят больше искренности. Больше чувств. Им становится скучно. В этот раз оценки были хуже. Он провалил финальный куплет. Зрители поняли, что в конце он не был искренен. Урак ведёт его в комнату, заваленную бумагами и ручками, и говорит: ты знаешь, чего я хочу, — и ему, блядь, больно это делать, до смерти больно, но он разрывает грудную клетку, вырезает сердце шариковой ручкой и заливает кровью ноты; толпа сходит с ума. А вот и финальный список. Снова.

***

Юна не может отдышаться. Её нога подрагивает. Единственный звук в комнате ожидания — это стук ручки о подлокотник её кресла. Тик-так, тик, тик, тик-так. Сбитый ритм; ей нужно помнить, как расставлять ударения в строках перед припевом. Если получится — победа в кармане. Она великолепно поёт, а ещё лучше умеет вкладывать чувства в каждую песню. Эта песня создана для неё: тоска, безнадёжное стремление к тому, что всегда было вне досягаемости. Никто не справится лучше. Так сказал её опекун. С ней всё будет хорошо. Она справится. А когда Юна победит, она поедет домой, обнимет своего опекуна и поблагодарит его за то, что дал ей этот шанс, а потом заберёт свой выигрыш и сбежит на далёкую планету, где её никто не найдёт. Только она и её опекун — вместе, в мире и покое. Она справится. У неё есть мечты и цели, которых она должна достичь. Стук в дверь вырывает её из задумчивости. Опекун предупреждал её о визитёрах перед выступлением. Это может выбить тебя из колеи, — сказал он с тревогой. Один палец провёл по её щеке. — Я хочу, чтобы ты смогла показать всё, на что способна, без помех. Если ещё не время — не открывай. Проблема в том — как понять, что время пришло? Что, если её дисквалифицируют за то, что она не пришла вовремя, или проигнорировала пришельца, который должен сопроводить её на арену? Тогда всё закончится, даже не начавшись. Она не может проиграть так. Юна глубоко вдыхает, наполняя лёгкие до краёв, и выдыхает одним рывком. Она открывает дверь. На пороге стоит трёхкратный победитель и самая большая угроза для жизни Юны. — Я пришёл пожелать тебе удачи, — говорит Тилл. Первая мысль Юны: его стилисты, должно быть, его ненавидят. Другого объяснения нет — его одежда явно предназначалась для участника вдвое крупнее. Белый плащ свисает с его костлявых плеч; брюки стянуты ремнём, затянутым на самую тугую дырку; ни одно из украшений — ни серьги, ни браслеты — не говорят о роскоши, которую он, без сомнения, должен был познать как победитель Alien Stage. Даже макияж не выдерживает критики. Один крупный план, и вся аудитория поймёт, что он не спит. Бледный. Худой. Слабый. Из-за чего вообще Тилл может терять сон? Может, он проиграл деньги в азартных играх или страдает от побочных эффектов от «угощений», которые наверняка принимает день за днём. Неудивительно, что её опекун сказал, что она может победить. Одна строчка — и победа её. Единственное, что выделяется — это его глаза. Ярко-зелёные. Тревожащие. Лишь спустя мгновение она замечает, что он тоже её изучает. — Ты нервничаешь? — спрашивает он. Когда она не отвечает, он облокачивается на дверной косяк и вздыхает. — Я не играю в игры. Просто любопытно. — А если я совру? — Тогда я ничего с этим не смогу поделать. Юна хмурится. Она слышала столько историй о победителе до Тилла — в 49 сезоне. Он был победителем в самом полном смысле этого слова. Каждое видео, которое она смотрела с его участием, только подтверждало это. От изящного изгиба его пальцев до светлых ресниц, от эфемерных нарядов, выходящих за рамки формы и тела — вот кто такой победитель для Юны. Но не... это. Не мужчина, который выглядит так, будто не спал уже много лет. В нём нет огня. Нет нечеловеческого совершенства. Он обычный. Такой, кто мог бы быть в её группе, провалить прослушивание и позже быть продан на мясо. — Я выиграю, — говорит Юна, внезапно уверенная в этом. — Я нервничала, пока не увидела тебя. Но теперь, глядя на тебя, я уверена. Я не проиграю тебе. У меня есть дела, которые я должна завершить после этого сезона. Я не умру этой ночью. Глаза Тилла приоткрываются. Опять эти жуткие глаза. Это как— По спине пробегает холодок. Температура в коридоре резко падает. Она отступает на шаг. Он даже не смотрит на неё. Его взгляд направлен в её сторону, но он её не видит. Он смотрит сквозь неё, будто она стеклянная. Будто она уже мертва, и он просто разговаривает с её призраком. Что за черт? Что за черт? — С тобой что-то не так, — выпаливает Юна. Тилл медленно моргает. Её руки дрожат. Она сжимает пальцы в складках юбки, пряча их из виду. Слишком поздно. Он уже всё понял. — Уходи, — говорит она, голос срывается. — Уходи. Тебе нельзя здесь быть. — Юна, — тихо произносит он. Даже её имя в его голосе заставляет её содрогнуться до глубины души. — Я... я больше не разговариваю с тобой! Уходи! Дыхание рвётся из груди. Будто кто-то уронил её — она свободно падает в атмосферу. Скоро она ударится о землю или вылетит в вакуум космоса, и никто её не вспомнит. Она умрёт, а Тилл— Нет. Она победит. Она убьёт его, победит, уйдёт и будет счастлива. Обязательно. Она должна. — Прости, — вот и всё, что говорит Тилл. Он разворачивается и уходит, но Юна не двигается, пока даже эхо его шагов не исчезает из её памяти.

***

— Я не могу продолжать давать тебе шансы, — говорила Хёна. — Если он не хочет идти, значит, не может. Уже три раза было слишком рискованно. Четвёртый? Это самоубийство. Даже если тебе снова удастся проникнуть внутрь, это должен быть последний раз. Либо он уходит с нами, либо умирает там. Я не могу больше рисковать людьми, Мизи. На этот раз условия лучше. Хёна позаботилась об этом. Мизи дадут двадцать минут, чтобы спокойно поговорить с ним, выслушать его причины без спешки, убедить, что на этот раз — несмотря ни на что — им нужно уйти. Мизи складывает руки и прижимает их ко лбу. Она больше не верит ни в каких богов, но ведь должен быть хоть один или два, — кто поможет ей спасти последнего живого человека из её класса. Она глубоко вдыхает и представляет, как чьи-то пальцы ласково обнимают её лицо, скользят по скулам. Просто разминка, Мизи. Бояться нечего. — Суа, будь моим проводником, — шепчет она и толкает дверь. «Комнатой» было бы слишком щедро называть ту камеру, в которой живёт Тилл. Даже когда они выступали на сцене, у него было больше личных вещей. Закладка в виде цветка, которую он сделал в саду. Медиатор, выточенный им вручную. Ноты, приклеенные к стене. Но от его личности в этой комнате ничего не осталось. Это белый квадрат без окон и украшений, с тремя предметами: ручкой, бумагой и кроватью, которая выглядит неиспользованной. Только резкий свет сверху. Тилл сидит, обмякнув, в углу комнаты напротив двери; он даже не поднимает взгляда, когда она входит. Ручка скатилась к краю его безжизненных пальцев. Он не снял ботинки, хотя они испачканы грязью и... Это не грязь. Это кровь. Он всё ещё в том же костюме, в котором выступал на сцене три дня назад. — Тилл, — шепчет Мизи, чувствуя, как внутри неё что-то ломается. Он не поднимает глаз. Четыре года постоянных сражений должны были закалить её сердце, но... как? Одного сезона хватило, чтобы убить ту, кем она была раньше. А Тилл прошёл через четыре. Согласно записям, которые показала ей Хёна, его уже записали в пятый. Она бросается к нему и опускается на колени, нежно обнимая его лицо ладонями. Может быть, человеческое прикосновение. Что-то знакомое, тёплое. Очнись, Тилл. Очнись. — Тилл, — с трудом произносит она. — Посмотри на меня. Эй, это я. Я — Мизи. Мы вместе росли. Тилл, пожалуйста, я здесь. Посмотри на меня. Прошу тебя. Она не знает, сколько времени проходит, прежде чем он возвращается в себя, но в конце концов он моргает и поднимает взгляд. В его глазах — узнавание. Больше ничего. — Мизи, — сипло говорит он. — Да, привет, — говорит Мизи, пытаясь улыбнуться. Она откидывается назад, садится на пятки и обхватывает его руки своими, растирая пальцы, чтобы согреть. Господи, он же ледяной. — Как ты? — Бывало и лучше. Мизи кивает, быстро моргает, чтобы прогнать подступающие слёзы. Сейчас не время. У неё есть цель. Дома она сможет развалиться на части сколько захочет. Но не сейчас. — Да, похоже на то. Мы можем поговорить? — Я всегда рад поговорить с тобой, — бормочет Тилл. У неё перехватывает горло. Боже. Суа... Иван... кто угодно справился бы лучше. Но осталась только она. — Хорошо, — говорит она. — Знаешь, как я сюда попала? — Повстанцы, — отвечает Тилл. Его взгляд проясняется. — Вы пришли, чтобы снова вывести меня наружу. — Чтобы освободить тебя, — мягко поправляет она. Его губы сжимаются в тонкую линию. Даже одно изменение в выражении лица заставляет её кожу покрыться мурашками. Хёна всегда говорила, что её инстинкт — вот что спасает ей жизнь. Острое чувство опасности. Сейчас оно буквально кричит в её голове: она ходит по тонкому льду. Надо помнить — это не тот Тилл, которого она знала. Логически она понимает: он бы никогда не причинил ей вреда. Но он — победитель. Победитель четыре раза подряд. Очевидно, он изменился. Нужно что-то придумать, быть осторожной в формулировках, если она не хочет порвать последние нити его рассудка. — Тилл. Нам нужно идти. Я не знаю, почему ты всё это делаешь, и если хочешь — можешь объяснить. Но я обещаю тебе, что что бы ни держало тебя здесь... — Мизи. — Пожалуйста. Ты — единственный, кто у меня остался. Это не то, что она собиралась сказать. У неё есть Хёна, есть Исаак, Дьюи, все друзья, которых она обрела, путешествуя по вселенной как свободный человек. Но иногда этого недостаточно. Тилл знает её. Он знал её в саду, знал как соперницу, как старого друга. Он — семья. Она не может снова оставить его. Он должен пойти с ней в этот раз, иначе это будет преследовать её до конца жизни. Голос у неё хриплый. Тилл вытирает её щёку запачканным чернилами пальцем — она плачет. Боже, именно этого она и не хотела. — Ты должен пойти со мной, — это всё, что она может вымолвить. — Пожалуйста. Я не могу снова оставить тебя. — Можешь. — Не могу. Что бы ни держало тебя здесь — оно того не стоит... Его рука опускается. Она зашла слишком далеко. Мизи бросается к нему, хватается за его плечи, крепко прижимает его к себе. Он — словно каменная глыба, жёсткий и неподатливый. Машина. Она утыкается лбом в выступающую кость его плеча и цепляется за него изо всех сил. — Пожалуйста. Пожалуйста. Это того не стоит. И... даже если стоит, мы можем вернуться, можем сделать всё, что ты хочешь. Я знаю, тебе не нравится участвовать в этом. Я знаю, тебя заставляют. Мы можем убить их, обещаю, кого хочешь, чью бы голову ты ни пожелал — она твоя. А если ты устал даже от этого — это тоже нормально. Но просто... просто пообещай, что пойдёшь со мной. Пожалуйста. Жесткость уходит. Мизи едва не плачет от облегчения. Тилл — она всё ещё может его спасти. Ей удастся вытащить его из этого ада— — Я не могу. Время замирает. Но Тилл продолжает говорить. — Меня никто не заставляет, Мизи. Это мой выбор. Её отталкивают, а у неё нет сил сопротивляться. Будто кто-то перерезал нити, соединяющие её суставы. — Думаю, у нас нет времени на объяснения, — говорит Тилл. — Ты осталась дольше, чем в прошлый раз, но, наверное, времени у тебя не так уж много, да? Я не смогу всё объяснить. Ты бы не... — Он сглатывает. — Хотя, если это ты, может, и поймёшь. Но я не думаю, что имею право сравнивать. — Я не понимаю, — шепчет Мизи, потерянная. — Я знаю, — говорит Тилл. — Всё в порядке. Иди. Ты не оставляешь меня здесь. Обещаю тебе. Не знаю, сколько ещё времени уйдёт, но... У неё кружится голова. Он говорит слишком много вещей, которые не укладываются в голове. Это его выбор? — Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду — ты... ты сам попросился участвовать? Как Лука? — Безучастность Тилла только подчёркивает, как сильно дрожит её тело. — Ты хотел этого? Хотел убивать всех этих... всех этих детей? Тот самый палец, испачканный чернилами. Он скользит по её костяшкам. — Да, — говорит он. Мизи резко встаёт. — Нет, — говорит она. — Я знаю, ты лжёшь. Ты не мог этого хотеть. Даже если речь шла о твоей жизни, тебя должны были заставить — ты не мог сам попроситься... — Если ты следила за новостями, то знаешь, что я появляюсь на тех вечеринках для спонсоров. Как Иван. Никто не понимал, зачем он это делал. Тилла заставлял его ублюдочный хозяин. Мизи цепляется за эту мысль. — Урак. Он тебя заставляет? Он тебя принуждает? Он тебя продаёт— — Я продаю себя сам. Он даёт мне приглашение. Я принимаю. Я надеваю лучшие одежды, пою для них, а потом... — Он поднимает ручку и начинает крутить её между пальцами. — А потом прошу, чтобы они записали меня на ещё один сезон. — Нет. — Я же говорил, это мой выбор, — говорит Тилл. — Значит, у тебя есть причина, — отчаянно говорит Мизи. — Да, но я всё равно прошу их позволить мне убивать этих детей. Так тебе легче будет оставить меня? — говорит Тилл. Мизи уже качает головой, не успев даже обдумать это. Это неправильно. Она знает. По её подсчётам, Тилл должен был отправить на смерть — десятки детей, десятки таких, как Суа. Но это не вяжется с тем Тиллом, которого она знала. Должны быть смягчающие обстоятельства. — Что удерживает тебя здесь? — спрашивает Мизи. — Мы можем забрать это с собой. Это... корабль, на котором мы прилетели, в грузовом отсеке есть место, это может быть... — Оно не поместится, — говорит Тилл. — Технологии, — осознаёт Мизи. — Слишком крупное. Другие планеты не настолько развиты. А наш корабль не оборудован... Тилл, да что, чёрт побери, тебя удерживает? Её руки мечутся по его телу. Шея, запястья, лодыжки — всё чисто. Ни трекеров, ни ошейников с бомбами, ни кандалов. Основание его шеи гладкое, только резкий изгиб позвоночника. — Дело не во мне, — говорит Тилл. Его взгляд сдвигается к двери, тело напрягается. И в ту же секунду включается тревога. На этот раз настоящая. Он вскакивает, поднимает её, толкает к двери. — Уходи. Сейчас же. Она пытается сцепиться с ним рукой, но он уходит от захвата и отталкивает её дальше по коридору. — Я же сказала, я не оставлю тебя! — И не оставляешь! — кричит Тилл. Выстрелы. Она лихорадочно ищет свой пистолет, отталкивает Тилла за спину, чтобы прикрыть его. Но он не двигается. Он стал выше с тех пор, как они расстались. Может, на два, три сантиметра. Поздний скачок роста. Выстрелы становятся глуше. Где-то в другом блоке слышны крики. Она опускает оружие. Её глаза горят. — Тилл. — Глаза вперёд, — говорит Тилл. — Мы встретимся с тобой позже. Потом он толкает её, и в этот раз выстрелы звучат совсем рядом, пули свистят над её головой, но Тилл уже юркнул обратно в комнату, дверь захлопнулась. Она сглатывает, расстреливает троих охранников, перепрыгивает через их тела. Ещё четверо падают на её пути к выходу. Корабль уже двигается, когда она его замечает. Она бросается к нему, прыгает к двери прежде, чем та окажется вне досягаемости. Хёна подтягивает её внутрь. Мизи вцепляется в рубашку Хёны, и та не пытается её оттолкнуть. Мягкий поцелуй в макушку. — Он не пришёл, — говорит Хёна. Это не вопрос. Молча, Мизи качает головой. Пальцы Хёны начинают перебирать её волосы. Они отросли. — Он сказал, почему? — Какая-то технология. Слишком крупная. Слишком продвинутая. Его удерживают. — Думаешь, они что-то в него встроили? — Не это. Но он сказал, что скоро всё закончится. Я не успела спросить, почему. Хёна вздыхает и откидывается назад, и Мизи следует за ней, опускаясь ниже, чтобы уткнуться лицом в её живот. — Детка, у тебя какие-то чересчур проблемные друзья. — Ты ведь тоже мой друг. — Я — улика номер один, малыш. Но всё в порядке, раз уж мы в этом вместе. Мизи шмыгает носом. — Ты так думаешь? — Всё, что я говорила про "последний раз", — это был блеф. Если он и правда твоя семья, мы вернём его. Клянусь. — Ладно. — А когда встретимся с ним, навешаем ему по полной за всё, что нам устроил. Это будет как обряд посвящения в банду. Как тебе? — Нам надо будет... — Накормить его, хочет сказать Мизи, но в словах Хёны что-то её останавливает, заставляет отпрянуть, прокрутить всё обратно. Что-то не так. Она возвращается в мыслях назад. — Мизи? До того, как она покинула планету. До того, как вышла из здания. До того, как появились охранники— Пазл складывается. — Он сказал "мы", — слышит свой голос Мизи. — Что? Технология слишком большая, чтобы уместиться на корабле. Что-то, что ценнее жизни Тилла. Хотя, если это ты, может, и поймёшь. Но я не думаю, что имею право сравнивать. — О боже, — говорит она.

***

Лестница в подвалы Урака — пять пролётов, за которыми тянется невыносимо длинный коридор, заканчивающийся тяжёлой арочной дверью. Охранник не реагирует на появление Тилла. Его уже предупредили о визите. Десять цифр — первый код. Ещё один извилистый коридор, ещё один пролёт. У Тилла закладывает уши. Вторая дверь требует двенадцать цифр, и охранник здесь новый. Он не узнаёт в Тилле питомца Урака. Молодой новобранец. Явно потрясён тем, кого раньше видел только на больших экранах. Тяжесть его взгляда висит у Тилла за спиной до тех пор, пока дверь не захлопывается. Третья дверь. Четырнадцать цифр. Этот охранник его ненавидит. Тилл думает, она, наверное, раньше была какой-то дворянкой, проиграла пари, что её питомец победит Тилла. Очевидно, не победил. Тилл не знает, в каком сезоне это было. Ему плевать. Она рычит на него на языке, который он не узнаёт, но он вводит код, и она исчезает. У четвёртой двери Тилл вынужден остановиться и опереться о стену, чтобы перевести дыхание. Спуск сюда всегда был испытанием. Урак, наверное, так и задумывал. Единственное, что сильнее его обид — это, по крайней мере, его обещания. Тилл выпрямляется и вводит код. За четвёртой дверью охраны нет — если ошибёшься хотя бы на одну цифру, дверь просто взорвётся, так что в дополнительной защите нет особого смысла. Первые три охранника — скорее средство устрашения или способ унизить. Он до сих пор не понял, что именно. У пятой двери сквозь щели наконец начинает пробиваться свет. Отражаясь от металлических стен, цвета становятся голубыми, как небо в саду. Его шаги становятся увереннее. Финальный код — двадцать цифр. Он не ошибается ни в одной. Это мышечная память. Он мог бы прийти сюда во сне. Возможно, уже приходил — хотя не помнит. Тихий сигнал, и дверь открывается. Тилл входит, ступая тихо, с благоговением. Он делает два шага, прежде чем ноги подкашиваются, и он ползёт оставшееся расстояние, выдыхая только тогда, когда пальцы касаются края капсулы. Стекло прохладное под его руками. Слышен лёгкий журчащий звук жидкости, слабое гудение генератора. Больше никаких звуков. Тилл закрывает глаза и представляет себе сердце, связанное со всеми этими проводами в капсуле, с трубками, обвивающими ноги, поднимающимися по позвоночнику, входящими в основание шеи. Дальше — к неработающему сердцу. Тилл открывает глаза. Навстречу ему — спящее лицо Ивана. С тех пор, как Тилл приходил в последний раз — три недели назад, — мало что изменилось. Тогда ему понадобилась дюжина "подарков" и изрядная порка под видом допроса, чтобы убедить Урака в том, что Мизи никак не причастна к проникновению. Но Урак ненавидел сам факт того, что Мизи вообще удалось сбежать живой, и выместил злость на Тилле, снова приковав его к комнате. Он оседает у капсулы. Господи, как же он устал. Оковы не способствуют крепкому сну, но хуже всего было быть вдали от Ивана. Он почти сошёл с ума, прокручивая в голове всевозможные сценарии — вдруг Урак передумает, вдруг он просто порвёт Ивана на куски прямо на месте. Но Урак держит слово. Конец будет. Он должен быть. — Иван, — шепчет Тилл. Тело в капсуле не шевелится, не дёргается — и это нормально. Он к такому привык. — Урак сказал: десять побед — и он вернёт тебя. Я уже на середине. Пятьдесят пятый сезон. Даже Лука смог только четыре, представляешь? Волосы Ивана плывут в воде. Хоть бы как-то слить её, чтобы он стал похож на себя. На того Ивана, которого помнит Тилл. С распущенными волосами, с кривым зубом, с хитрым прищуром глаз. А сейчас — он будто заморожен во времени. Кровь, впитавшаяся в костюм. Слишком чистый, слишком бледный. Белый — не его цвет. — Я справлюсь, — говорит Тилл. — Только подожди. Если я хорошо выступлю... Он замолкает. Сотни мёртвых детей — если он справится. Если не справится — тоже. Лёгкие Тилла будто покрываются льдом. Пятьдесят пятый сезон. Одна мысль об этом парализует ему ноги. Раньше страх ощущался только в пальцах ног — Иван, смеясь, однажды назвал его чудаком за это. А теперь — будто вся нижняя часть тела у него отключена. Её могли бы ампутировать, и он бы даже не заметил. Иногда ему снится, что её нет, и он понимает это только тогда, когда видит нули в счётах и встречает взгляд Ивана — пустой, ничего не видящий. Тилл прижимает лоб к стеклу капсулы, как можно ближе к Ивану. — Если я справлюсь — они вернут тебя, — шепчет он, скорее себе самому. — Просто подожди ещё немного. Остался последний шанс. Он не имеет права его упустить.