Пустота помнит все!

— Стоило мне начать помогать тебе, помогать нам, всему миру, как ты отворачиваешься от меня?! — Я не хочу! Не хочу, не хочу, заткнись! *** Одиннадцатилетний Боб, сколько себя помнил, всегда был один. Один в школе, один в своей комнате, один по жизни. К нему не тянулись одноклассники — это он, наоборот, искал их внимания; у него не было питомцев, чтобы им рассказать о своем дне и пальцами пройтись по гладкой шерстке; он все делал сам, один, или в компании самого себя. Или не делал, тут уж как посмотреть. Седьмого мая (дата отпечаталась в его памяти, казалось, навечно) родители впервые сильно поругались, до такой степени, что отец замахнулся. Боб зажимал тогда рот руками, и глаза его панически расширялись, когда он отступал, тогда как мать что-то слезно шептала и просила. Из того дня Боб отчетливо помнит только смазанные линии движений отца и собственный холодок под кожей. Но этого хватило, чтобы он до дрожи в коленях боялся любого взрослого, дернувшегося слишком резко. — Твоя тетрадь, — учитель истории небрежно кинул ее на стол, проходя мимо, а Роберт вздрогнул всем телом и отшатнулся. — С тобой все в порядке? Мистер Майкл посмотрел с подозрением и остановился на полушаге. Все обернулись, и их взгляды были такими пронизывающими, что ощущались лазерами, готовыми распилить Боба. Боб сглотнул, отводя взгляд. — Д-да, все хорошо… Парень сгорбился, открыл тетрадь на какой-то странице, просто чтобы открыть. Он смотрел на нее и не видел текста, а в ушах отражалось громкое «Ты меня не затыкай, женщина!» и звук пощечины. Боб зажмурился и громко выдохнул. На него часто косились странно, так что на этот случай (очередной, можно было бы сказать) просто не обратили должного внимания. Парень просто странный. Подростки все странные. — Хэй, там, — прикрикнул кассир, когда Боб уже собирался взять пачку печенек и конфеты. Он обернулся с вопросом в глазах, а кассир ему кивнул. — Там цена не переставлена. Не сто тридцать центов, а сто пятьдесят пять. Боб кивнул и развернулся спиной к говорившему. Сто пятьдесят пять. Это не много. Но у него столько нет. Он давно сюда заходил, и всегда цена была одна, так что… Лишней мелочи не было. Тоскливо посмотрев на упаковку мятных конфет, Боб положил ее на место. Он оплатил у парня только печенье. Шоколадное, с шоколадной крошкой. Кто-то мог сказать, что Боб ест много сладкого, а Боб скажет, что это для ума, и смущенно скроется в ближайшей тени деревьев, потому что признаться в том, что ему просто нравится вкус шоколада — стыдно. А еще у него осталась пара лишних монет, которые можно припрятать для следующего раза. Если поднакопить еще немного, то хватит на конфеты. Нет. У них нет проблем с финансами. Отец и мать работают, хоть и со средней ЗП, на столе всегда есть много еды. Просто Боб обожает шоколад, а они… такие. Просто каждый раз стоит ему съесть сладкое, мать начинает читать нотации о зубах, а отец хватается за ремень. Но родителей не выбирают. Проще купить самому и спрятать под кроватью, чем дождаться, когда ему преподнесут это на праздник. Ну сил нет так долго ждать! Такой рутины был много. Пожалуй, даже слишком. Прийди, уйди, накопи, доучись. Дни сливались в недели. Недели — в месяца. Выйти, или не выходить из комнаты? А что, если папа в плохом настроении? Да у него всегда плохое настроение. Но если сейчас хуже? Значит пусть катится к чёрту. Только через месяца Боб понял, что говорит сам с собой. Это не пугало, было даже забавно на каждую свою мысль получать свой же ответ. Боб смеялся и продолжал думать на два фронта, когда оценки по техническим предметам улучшались. Он запоминал больше. Он думал быстрее, он откуда-то понимал зачем эти буквы в вычислениях с цифрами, скобочки, корни и странные косинусы, которые раньше вызывали дурноту и головокружение. Теперь он был намного выше в школьном рейтинге, ведь помимо пятерок за гуманитарные предметы, он стал получать несмелые, но все же четверки за технические. Учителя скромно улыбались, считая, что это их заслуга: молодцы, поставили на ноги, а ведь дохлый номер был. Боб смеялся, отвечал столь же скромно. Он только рад был уменьшению криков за оценки и не заметил, когда голос стал не только отвечать ему и подсказывать решения (вообще, Боб не понимал, как часть него может помнить больше, чем он сам, но был доволен), но и первым начинать диалог. — Слышишь? Соседи сверлят. — Слышу. Мама утром на них жаловалась. Боб посмотрел в окно, где сияло солнце и ездили машины, и вернулся к книге. У него была удобная мягкая кровать, на которой было удобно читать книжки, опираясь спиной о стену — свет падал идеально. Он перевернул страницу, когда в голове послышалось: — Мне не нравятся наши родители. Это… Было неожиданно. Боб об этом раньше же думал. Точнее думал, но не так… резко. — Ты не думал. А я — да. — Но мы думаем об одном и том же, — буркнул он. Боб почувствовал поднимающуюся волну негодования и поджал губы. Ощущение было такое, будто ему во внутренности залили инородную жидкость. Что-то помимо крови. Неприятное и чужое. Это не его эмоции. Это кто-то другой… Разочарован. Открытие было настолько бредовым, что он захлопнул книгу и замер, нахмурившись. Боб прикрыл глаза, зажмурился, снова открыл, но ничего не поменялось. Только больше раздражения. У него и эмоции теперь двоятся? Звучало жутко и Боб даже представил, как однажды они станут кем-то вроде сиамских близнецов: одно тело, два сознания. У сиамских, конечно, и тело немножко двоилось, но такого счастья Бобу точно не надо… Боб оглянулся, вздохнул и тихо прошептал: — Они не плохие, они просто… Люди. Он не знал, что этим высказыванием научит другое Я ненавидеть людей. Не знал, что это повлечёт за собой тьму, не знал, что Другой только начинает жить и любое неосторожное слово, да и осторожное тоже, звучит для него истиной в первой инстанции, так что говорить такое… Черт. Но это будет потом, а сейчас Боб только несмело ждал ответа от пустоты, сминая в руках плед и хмурясь. Пустота не ответила. И надолго исчезла с радаров, а Роберт погряз в бытовухе и проблемах с выпуском, работой, ЖКХ и прочими прелестями жизни, так что думать забыл о том разговоре. Это так угнетало. Повседневность. Он хотел быть кем-то… Кем-то вроде Старка, вроде Стива Роджерса или Халка. А получался только Боб. Маленький, жалкий Боб Рейнольдс. А потом он нашел их. Наркотики. И они тоже внесли огромный вклад в то, чтобы Боб забыл Голос. В старшей школе очень легко найти всякого рода запрещенку, очень легко скатиться вниз и быть выкинутым с пинком под зад. Боб выполнил все на десять из десяти. А началось с того, что он нашел, где купить дурь. Случайно подслушал чужой разговор. И попробовал. И еще. И потом снова, а так по кругу, и вот он уже не может остановиться, а оценки становятся хуже, хуже, хуже. Он теперь вывозил только на надеждах учителей о том, что мальчик одумается и перерастёт. Мать кричала, била посуду, словно родом была не из бедной американской семьи из дешёвой комедии, а из настоящего итальянского рода стерв. Боб ее такой не видел. Отец хватался за ремень, но скорее не от желания образумить, а просто мечтая найти новую грушу для своей агрессии. Нашел ведь. Роберт бормотал что-то несвязным языком и закрывал голову руками, пока отец орал и бил его и свою жену за то, что та не уследила за ребенком. Про то, что это была и его обязанность, отец не вспоминал. Мразь. А пустота помнит все. Она на то и пустота, чтобы в ней все было. Боб понимал, что сам себя не контролирует. Что он не понимал, так это то, зачем постоянно запирает себя в ванной и царапает руки, когда те тянутся к ручке двери, и не дает выйти, пока не станет так хуево, что даже двигаться сил не будет. Не понимал, почему руки трясутся, и он не может вколоть новую дозу, а если и понимал, то списывал на наркотический бред или еще что. Он и забыть успел о том странном голосе из детства, который иногда рассказывал ему занятные сказки о темных королевствах, луне и гитарах. А он взял и напомнил о себе. Ни с того ни с сего. И очнулся Роберт в белой палате, где ужасно воняло таблетками, спиртом, и бог знает еще чем. Вяло осмотрев помещение и зажмурив заслезившиеся от света глаза, он измученно застонал, прикрывая глаза рукой. — Очнулся наконец. Голос был везде и нигде. — Ты кто? — вяло отозвался Боб. В горле было сухо, как в Сахаре. — Не помнишь. Так и думал, — пустота усмехнулась (по крайней мере, Боб это остро чувствовал, а вот как — вопрос другой). — Не помнишь того, кто тебе скрашивал скуку? Что, совсем-совсем не помнишь? — и, помолчав секунды пять, закончил. — Как грубо. Боб если и пытался что-то вспомнить, то не смог. — Н-да. Так и помогай людям. — Ты где вообще? — на выдохе спросил он совершенно усталым и вымотаным голосом. Хотелось провести руками по лицу, стряхнуть усталость, но тело было таким вялым… Да и так тоже хорошо… — Они подумали, что нас можно использовать, как расходный материал, — начал тот же кто-то, снова насмехаясь. — Какие наглые. Думали, что мы с дозы слезть не можем, а значит ничего страшного, если эксперимент проведут на почти бездомных. Ну… — протянула пустота. — Наркоман из нас двоих ты, сколько б я не пытался тебя отучить, а я… Несколько лучше жалкого червя под сапогом… — презрительный смешок врезался в сознание ножевым. — Так что продолжай спать и не мешай, Роберт. Глаза слиплись снова, и Роберт провалился в темноту. В темное было больно. Его постоянно кто-то трогал, в кожу вонзались, казалось, тысячи игол, а кровь то выкачивали, то вкачивали обратно, а потом снова по кругу. Одним словом, сон при температуре под сорок. Боб не оценил. Так что открыть глаза в белой палате во второй раз казалось очень даже хорошо. Тело зудело, хотелось сбросить с себя раздражающую одежду и основательно так вымыться. Казалось, его кожа так стянулась, что он в большей степени был ящером, чем человеком. Хорошо хоть слабости не было. Наученный горьким опытом, Боб открывал глаза не сразу. Зажмурился, присмотрелся к свету через веки и вот только тогда, убедившись, что какие-то плохие люди снова не уменьшили в помещении яркость, их открыл. Резануло также. Он тихонько зашипел, потирая веки. — Роберт, очнулся. Как себя чувствуешь? В помещение вошла высокая женщина в белом, с такими же светлыми волосами. Ну ладно, может и не такими же, может и волосы у нее были желтоваты, а одежда вообще-то серая, но и Боба поймите! Только что чуть не ослеп. — А Вы.? — он непонимающе смотрит на женщину, что присела на край его кровати, и неосознанно отодвигается. — Ох, в последний раз тебе вкололи слишком много, да? Я попрошу уменьшить дозу, — на этом моменте ее глаза как-то озорно блеснули, что Роберту не понравилось. На этот раз. А это частая практика.? Правда? Ох, вот так фокус. А он не помнит. — Расскажи о своих ощущениях. — Эм… Зачем? Он смотрел на нее не отводя взгляд, а в голове была такая пустота, будто только родился. И пусть Боб не знал, что чувствуют новорожденные, но, учитывая, что те ничего не знали, даже то, что Земля крутится вокруг Солнца, а Асгард — дом Тора… Они были где-то на одном уровне. — Ну, как же? Чтобы я поняла, как ты себя чувствуешь, сравнила твою реакцию… — Мисс де Фонтейн! — прервали ее. — Там это, — тут девушка кинула взгляд на Боба и замялась. И чем он ей мешал? — ЧП. В правом секторе. И они так переглянулись, что Боб ничего не понял, а они точно что-то поняли. И названная де Фонтейн пулей вылетела из палаты. Позже он так всем и говорил. Помню, как был в палате, а потом… А потом это все. — Разве ты не желал показать всем, на что ты способен? — пророкотало рядом таким знакомым голосом, что Боб вздрогнул. Опять. Он резко обернулся, отскакивая от ожившей тени, чтобы тут же чуть не упасть, запнувшись о собственные ноги. — Разве не желал? Так я даю тебе шанс. Тень плыла к нему, кажется, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы заставлять его сердце биться в десять раз быстрее. Полностью непроглядная тьма, сосредоточенная в подобии тела, с двумя щелками света. Но даже этот свет был мертвым. — Я не хочу вредить им, — упрямо гнул свою линию Боб, но все же споткнулся, упал и содорожно пытался отползти от Войда. Так он себя назвал теперь. — Так мы себя назвали, — исправил Он. — Нет! — закричал Боб. — Нет! Я не хочу! Не хочу так называться, и вредить им тоже не хочу! Хватит! Это слишком быстро для него. Слишком, слишком быстрый сюжет, если сравнивать с годами рутины, к которой он так привык. Что делать? Бежать? Куда? В мире нет ничего; если Он, Войд, овладел какими-то силами, пока Боб плавал в пустоте несколько месяцев, то Боб ничем не мог ему ответить, потому что, опять-таки, он плавал в пустоте, спал! Черт возьми, какого черта он не помнит ничего?! Как все пришло к этому, почему его хочет убить эта хрень, почему провалы в памяти?! Почему-почему-почему?! Он так хотел получить ответы, что забыл, когда Пустота подошла к нему вплотную и присела на одно колено. Он сглотнул, конечности заледенели. Боб замер от ужаса. — Всякий раз, когда я стараюсь помочь тебе, ты безжалостно отвергаешь мою помощь и кусаешься в ответ, — Войд схватил его за подбородок, крутя из стороны в сторону. — Глупый пес. Не понимаешь, что в моей власти посадить тебя на цепь и запереть в конуре, не выпуская даже на праздники. Этого добиваешься? Хочешь растворить свое сознание и не проснуться? Не надоело тебе бездействовать? — Может и так. Может и надоело! Да только ты разобраться не даешь ни в чем, я даже не понимаю, что ты делаешь! Что происходит?! Пустота замолчала. И недобро усмехнулсь. — Тебе не понравится. Не стоит о таком спрашивать, мальчик, врачи всегда были теми еще безумцами. А уж ученые… Боб поджал губы. Даже если он не получит ответов, даже если продолжит бродить по миру, как слепой котенок, даже если… К чему просыпаться, если весь город, весь мир будет в руинах? Ради кого? Пустота фыркнула, стукнув его по темечку и как-то особенно обреченно вздохнула. — Глупец. Снова цепляешься за тех, кто о тебе даже не помнит. — Замолчи, — цедит он сквозь зубы и сильнее вжимает голову в плечи, смотря исподлобья. Тьма усмехается по-злому и Боб думает, что уже плевать. Если он собственноручно погрузил мир в хаос — плевать. Будь, что будет. — Я не тьма. Тьма злая, а я всего-навсего пуст. Пустота выкидывает его в классе школы. Зеркало номер один. *** В конце концов все обошлось и можно было даже не бояться, что Боб пропустит пару лет своей жизни где-то на окраине сознания. Да, теперь он боялся упустить момент. Помня о плачевном опыте, смотрел с таким восторгом на все, что команде порой неловко становилось. То, как он задумчиво наблюдал за готовящей что-то вкусно пахнущее Еленой, всегда вгоняло ее в смущение, и она становилась безумно неловкой. Говорила обрывисто, начинала кривляться и в целом двигаться не так грациозно, как раньше. Боб мягко улыбался и сравнивал Елену-тигрицу на задании с Еленой-в-смущении дома. Выигрывала вторая. Он с какой-то неясной эмоцией наблюдал за Джоном, когда тот просто ходил рядом, говорил что-то или просто ругался с кем попало. Боб думал, что слушать ругань Джона очень интересно и что он выглядит очень странно утром, только проснувшийся, без своего настроя убью-закопаю. За Эйвой он смотрел чуть меньше. Отчасти из-за того, что та постоянно где-то пропадала и команда нередко проводила без нее весь день, а девушка объявлялась под вечер, вся в пыли и немножко с бордовой корочкой. Она объясняла это тем, что героям, как обычно, не платят, а сидеть на шее у Барнса она не собирается. Команда тогда приняла это на заметку, но, как обычно, извернула по-своему и загрузила Баки: скажи своей Валентине (тут он возмущенно фыркнул), что бесплатно не работаем, бесплатно только кони пашут. Сказал он так или нет, они не знали, но платить им стали. И Эйва стала ошиваться весь день с ними в гостиной. Меньше всего он смотрел на Баки и Алексея. И если Баки это колыхало примерно никак, то Алексей всячески втягивал «нашего маленького американского мальчика» в разговор, на что Роберт смущенно смеялся и с необычной грацией уходил от темы. Алексей возмущался, пыхтел, а Елена пихала его в бок, говоря, что парню нужно привыкнуть. Короче, все было хорошо. А потом ему купили фотоаппарат и все стало даже лучше, и теперь в комнате у Боба уже тридцать снимков его с командой, просто команды, ее участников по отдельности, ну и групповые фото по два-три человека. В общем, он был доволен. И даже когда в голове внезапно прошелестело: «Пни его прямо сейчас, раздражает, ” — Роберт только неловко улыбнулся и попросил Джона убрать свои ноги от него. Тот закатил глаза, но согласился. А в голове недовольно засопели. «Прости, пожалуйста.» «Иди к черту, Рэйнольдс.»