Последний стыд и полное блаженство

"Значит, вы наконец повстречали настоящего Кризалиса.

Не человека.

Чудовище.

Существо, созданное Рубинштейном, чтобы проверить, каковы пределы возможностей человека с особенностями психики.

Он, как хищное животное, будет охотиться, пока не загонит и не убьёт."

За тридцать лет сознательной жизни Володе как-то не приходилось сходить с ума из-за любви. Влюблялся он регулярно и всерьёз, но никогда больше, чем сейчас, не чувствовал себя таким дерзким и свободным. Он ничего не понимал в романтике, а потому смелые мысли принимал как должное, без страстей и мигреней. Жить было сладко и легко. Впрочем, всё происходит в первый раз. Без подготовки. Бессовестно. Марая вместе с курткой репутацию порядочного человека. До сих пор никогда Володе, как порядочному человеку, не взбрело бы в голову блестеть, словно медный таз, от пота и крови. Но он блестел. Вся комната, целый особняк с его надменным старческим характером, набитый пылью и горячим человеческим фаршем, ощутил на себе эту перемену. Липкий пол затрещал. Дерево поломалось в хватке и заныло, как расстроенная скрипка. На голову покрошилась побелка. Дом зазвенел и забился в припадке, отторгая инородный организм. Володины виски пульсировали. Звук рвущихся швов отдавался эхом и заглушал мысли. По лицу что-то текло. Кризалис этого не замечал. Мира вокруг он не видел, а скорее додумывал, что могло бы быть на его месте. Были люди. Был хруст. Было ещё кое-что не до конца понятное, вроде галлюцинаций или, может быть, очень убедительной фантазии, что сразу привлекло его внимание. Туман, туман, туман, шея, лицо, глаза. –Узнаёшь меня? Поэт стоял, оперевшись невредимой рукой о деревянный комод. Живой. Едва ли реальный. Кризалис остановился в одном широком шаге от него и раскрыл пасть, будто хотел заговорить, но не произнёс ни слова. Взамен, из животной утробы донеслось то ли бульканье, то ли рычание, то ли скулёж, то ли все три звука одновременно с каким-то болезненным надрывом, почти со стыдом и слезами. –Ну, зачем ты на меня рычишь? Разве так можно? –Ты?.. Кризалис еле шевелил челюстью – клыки царапали непослушный язык. Слюна обжигала подбородок и капала на пол. Поэту показалось, что глаза у него стали совсем бархатными. Под ресницами не отражался свет. –Я, кто ж ещё. Отвратительное зрелище. Посмотри на себя, что ты тут устроил? Поэт не позволил себе отвести взгляд. Он держался уверенно, хотя крупно дрожал вместе с несчастным комодом и, если честно, был готов в любой момент упасть в обморок. Не его вина, что Чумной Доктор с нахальной воровкой решили воткнуть его в этот пыльный угол в качестве живой мышеловки. Слава Богу, всё шло по плану. С другой стороны, его самого уже начинала мучить совесть. Он один был виноват в чужом срыве, и за ошибки пришло время платить. –Я? –Ты. Неужели тебе не стыдно? Здесь столько крови. Соберись, не совсем же ты сумасшедший. –Нет... Чужой отрешённый взгляд скользнул по его телу. Сверху вниз. Снизу вверх. Оставляя вязкую дорожку, пачкая крахмальный воротник и проникая под одежду. Кризалис присматривался. Видимо, рассудка в нём было достаточно, чтобы засомневаться – тот или не тот. –Что "нет"? –Нет... Он плохо соображал, но видел всё намного ярче, ощущал всё в сотни раз сильней. Поэт заметил, что в его руке блестит нож. Принёс с собой или одолжил хозяйский? Неважно. Он бы не напал. Поэт – свой, он знал об этом. Но было что-то в этой звериной гримасе, приводящее в бессознательный животный ужас. –Давай сделаем это быстро. Слушай мой голос. Он выпрямился, насколько мог. Кризалис облизнулся. Гипноз на зверя действовал плохо и отнюдь не всегда, но стихи он любил и охотно слушал. –Фу, на какую глупость пойдёт человек... «Открой, открой зелёные глаза! Мне всё равно, каким тебя послала Ко мне назад зелёная страна! Я – смертный брат твой. Помнишь, там, в Карпатах? Шекспир ещё тобою не дочитан И радугой расходятся слова. Последний стыд и полное блаженство!..» За стеной зашебуршали Чумной Доктор с подружкой. Значит, подслушивают. Ждут эффекта. Эффект – какой-никакой, но был. Скорее от большого читательского таланта, чем от гипноза. Прошло не больше трёх секунд тишины, как морду Кризалиса вдруг исказила судорога. Он сложился пополам и зашёлся кашлем. Помимо густой крови, он через минуту выплюнул чью-то кость, вставшую поперёк горла. Та звонко стукнулась о пол и укатилась Поэту под ноги. На всё ушло мгновение – Поэт не поспевал за ситуацией, – но было в этом что-то романтичное, основательное и очень серьёзное. В самой идее, что он лечит чужое безумие стихами о любви. Об этом он подумает позже. Булькание прекратилось. Поэт ожидал, что Кризалис первым делом захочет поссориться. Схватит за шею и выскажет всё, что накопилось. Ну, пускай. Он это заслужил. –Я... тебя... напугал? Самоуверенность провалилась куда-то в пятки. Зверь пришёл в себя и заговорил совсем как человек. Как Володя. Ласковый Володя, каким он был до терапии. Поэт не чувствовал опасности, но предстать перед Володей таким – грязным, униженным, разбитым – ему было по-человечески стыдно. –Нет... нет-нет... зачем меня пугать? Не зазнавайся. Трус. –Ты весь трясёшься. Что произошло? –Вот ещё, я ничуть не трясусь. Это ты. Тут холодно. Ты весь мокрый, ты мёрзнешь. Кризалис. –Что? О чём ты? –Не подходи. Стой, где стоишь. Он выставил работающую руку перед собой. Только сейчас Кризалис заметил кость, безобразно торчащую из белого рукава. Его сердце сжалось. Поэт как-то сразу всё понял. –Нет, это сделал не ты. Успокойся. Не смотри. –Больно? –Не твоего ума дело. Воспалённый разум не мог понять, отчего так спёрло воздух. –Я ничего не помню. Я пришёл за тобой. Там... пальто... Кризалис не видел разницы между живым телом и грязным плащом, брошенным где-то в глубине дома, – они слились в единый жалостливый образ. Одно никак не перестанет трястись, как осиновый лист, и капризно мяться перед его лицом, другое накануне молча жалось к груди. Одно в руках плавится и сопит куда-то в шею, другое – шуршит и мнётся так, как делает любая другая ткань. Одно – Поэт... и другое – Поэт. Кризалис устал. И запутался. –Пальто! Ты серьёзно? Я просто снял его. А ты... Ладно... Подойди. Кризалис хотел бы обнять, но побоялся сломать Поэту рёбра. Как же показать, что он безопасен? Сейчас это было очень важно, и ничего, кроме этого, не имело значения. Сокращая расстояние одним рывком, может, нарочно – насколько это было возможно в его состоянии, а может, случайно согнулся в коленях и упал аккурат перед ним. Сверху вниз. И посмотрел – снизу вверх. Поэт ногой придавил нож и огладил его щёку тыльной стороной ладони. Он был смущён и растерян. –Ну, ты чего... Видишь, как я совсем тебя не боюсь? Только держи лапы при себе. Ты весь в крови. –Жень. Кризалис прильнул к руке, не разрывая зрительный контакт. Обговаривая план, девочки решили, что Поэту больше всего идёт строгость. Увидел, подекларировал, тут же ушёл с успехом. Поэт сразу с этим согласился и даже отчётливо представил, как протрезвевшему Кризалису станет неловко за своё поведение и как он снова останется в долгу. Тогда всё будет, как прежде. Он передумал. Он тоже хотел домой. –О чём ты вообще думал? Я же просил не искать приключений себе на голову. –Я так переживал за тебя... –Ты решил, что я умер. Мне рассказал Чумной Доктор. А твоя подружка хочет, чтоб я извинился. –За что? –За то, что довёл тебя. И нарвался на неприятности... и, и... В коридоре раздался грохот. –Это уже не важно. Я не злюсь. Потом всё обговорим. –Поднимайся, хватит позориться. Пол весь в пыли. Не отстираемся же потом... Кризалис не удержался и поцеловал его в руку. От этого "не отстираемся" вдруг сделалось легко и сладко.